Злой человек

И будто целый мир сейчас замкнулся на смотровой площадке дома Светловых. На белоснежном от ужаса лице юной Майи, на приветственном уведомлении соцсети, что одновременно радостно мигнуло на телефонах всех гостей вечера. В чумном пламени, что стремительно охватывало всё где-то там, в доме Гречкина-младшего. И, само собой, в остолбеневшем от ужаса сознании Олега, в котором только что воедино сложилась бесконечно страшная мозаика. Он прекрасно знал, что несколько минут назад произошло в этом доме, и точно знал, что сам выбрался из адского пламени на собственной вилле не иначе как везением — сопротивлением удалось заставить смерть в птичьей маске последовать за ним к реке. Кириллу навряд ли повезло так же. Золотой мальчик, должно быть, отдыхал после судебного процесса, когда карающая длань правосудия проникла в его дом. Вероятнее всего, он мёртв — адское пламя сожрало мальчишку, не подавившись. Казалось, что от медленного, ледяного осознания замерло всё вокруг, даже питерские дворовые кошки на минуту застопорились в своей драке. «Кирилла убили. Убили. Убили. Убили. По-настоящему убили, сожгли заживо. Его нахрен пламя сожрало, всего, целиком, ничего не оставило» Искривлённое от боли и крика раздражающее лицо Кирилла встало перед глазами — Олег хорошо представлял, что это может быть за боль. Вокруг стало так холодно, словно весь мир замер, боясь пошевелиться, а палец рефлекторно открыл позитивное уведомление соцсети. Подумать только, стоило только сегодня, кое-как разобравшись с приятным интерфейсом через Серёжу, установить это обаятельное баловство, как оно уже пытается преподнести сюрприз. Как будто нарочно, изящно красуясь перед ним. Нелепая мысль промелькнула краткой позитивной искрой и погасла, когда трансляция открылась на весь экран, облизав языками пламени через стекло. — Доброй ночи, мой город. — знакомый голос, поселивший в глазах гостей безумный ужас пробрался, кажется, прямо Олегу в голову. Бархатный, глубоко-низкий, кошмарно, неприлично спокойный. Знакомый силуэт воссиял бесконечной чернотой на фоне белоснежного дома с колоннами, охваченный искрами, словно древний языческий бог. Прикосновение крепкой кожистой перчатки отозвалось на горле холодом. Чёрная смерть ступала медленно и уверенно, обходя кругом до мучения знакомый, когда-то чертовски красивый алый автомобиль. Кажется, даже отсюда, через бессловесное стекло смартфона суетливый взгляд отлично выхватывал силуэт, охваченный пламенем, там, за рулём. Кирилл пытался бежать. Пытался спастись в своей новенькой «ламбе», но судьба обошла на повороте, — Город, что каждый день, будто безнадёжно больной, колотится в лихорадке. Горячном бреду, который люди зовут «правосудием». Он мучительно болен, он мучается, бьётся в агонии всякий раз, когда система беспомощно опускает руки перед кем-то вроде Кирилла Гречкина. Бедный, бедный мой город. Широким жестом бронированной руки смерть указала на бодро пылающий автомобиль. Языки огня пожирали тело за рулём послушно и яростно, словно дворовые псы желанное мясо. Где-то там, в таком бесконечно далёком сейчас от Олега внешнем мире, гости замерли в гостином зале, на веранде, в баре, везде. Рядом дрожала юная Майя, впившаяся потерянными глазами в чужой смартфон так внимательно, словно это могло чем-нибудь помочь. Каждый взгляд в этом городе прямо сейчас следил за трансляцией, начавшейся везде и всюду, словно заворожённый, и Олег исключением не был. Даже осознание того, что эта чёрная тень пыталась убить и его, почему-то не мешало, будто замыливая мутной полосой часть мыслей. Как же неправильно. — Вы все знаете их. Мелкие крысы, мнящие о себе слишком многое. Считающие, что вправе топтать чужие жизни, как грязь. Грабить, насиловать, убивать и пренебрегать всем, что дальше их носа. Вы видите их каждый день, по телевизору, в новостях, да даже на улицах, но это давно не люди — лишь паразиты, зараза, скверна, достойная только быть выжженной дотла. Беззаконие, пожирающее город изнутри, можно остановить, но действовать следует жёстко и радикально. И за каждую пролитую слезу сироты, за каждый беспомощный крик работяги, за отчаянный вой всего народа теперь буду спрашивать ответа я. Потому что имя мне… — …Чумной Доктор, — прошептал Олег, словно точно зная, в какой момент роковое имя разнесётся по тысячам новых ушей. Полиция не желала поднимать панику прежде, замолчав о мстителе с огнемётами, что исчез в Охте. Вот только теперь, кажется, от него уже было не спрятаться — чудовищный, гипнотизирующий, крадущий внимание у всех на глазах силуэт красовался в своём блистательном горелом мраке на фоне ещё совсем недавно живого золотого ребёнка. Кирилла Гречкина. Пустые глаза маски в какое-то мгновение будто заглянули в душу Олега лично. Красовались перед ним, знали, что он смотрит вместе со всеми. И что он тоже, среди прочих, желал малолетнему убийце без тени сочувствия смерти. Все желали. Весь город. Вся страна. — Стоять! Полиция! — вспомнишь солнышко, вот и лучик. Голос, ворвавшийся в трансляцию красным рывком, откуда-то сзади, просвистел в ушах внезапно знакомо. Грубый окрик, казалось бы, слишком самоуверенный, но Олег хорошо понимал, что в такой обстановке переоценить свои силы просто нельзя. Никто и никогда не позволил бы себе обнаружиться перед охренеть каким опасным идейным убийцей, вооружённым ручным напалмом. Никто. Кроме Игоря Грома. Чудовище в маске рывком обернулось, смерив неравного противника глухим взглядом пустых чёрных глаз, и вновь впилось ими в эфир, кружа вокруг сердца, как стервятник. — Ты обязательно выздоровеешь, любимый город. Я тебе обещаю. «Господи. Кто же ты…нет, что ты вообще такое? Почему мне вообще не страшно смотреть на него и думать об этом? Он убил Кирилла и пытался убить меня. Почему? Потому что считал, что я тоже виноват в смерти девочки? Точно, его спровоцировало решение суда, но почему не добил меня? Почему сбежал, обжегшись один раз? Почему не транслировал? Я ничего не понимаю» Трансляция оборвалась натянутым оголённым проводом, оглушив Олега целым хором живых, настоящих звуков, что до этого бессердечно украл человек в птичьей маске. Оплеуха реальности отозвалась в голове шумным звоном — он хорошо слышал взлетевший в ужасе косяк лесных птиц, слышал гомон толпы, что тоже лишь сейчас смогла вырваться из гипнотических объятий. Слышал неожиданно громогласный голос Марата Светлова, что разыскивал свою дочь, и, разумеется, нервные всхлипы самой Майи, что кое-как заставляла себя стоять рядом, вцепившись в руку Олега до белизны пальцев. Рефлекторно подхватив девочку за плечо, чтобы та просто не рухнула, он честно пытался заставить себя прийти в чувства. Как можно быстрее. Собраться. Сосредоточиться. — Майя? Ты как? — на секунду Олег сам испугался тому, как хрипло зазвучал его голос, надорванный внутри смесью из ужаса и пугающего желания ещё немного на это посмотреть. Как бывает, когда впервые случайно видишь автокатастрофу, — В обморок не валишься? — Он Кирю, получается…заживо сжёг? — потерянные глаза девчонки поднялись на Олега с немым вопросом, тут же где-то внутри давая на него очевидный ответ. Взгляд едва ли соглашался фокусироваться, а пухлые подкрашенные губы беспомощно приоткрылись, — Меня сейчас вырвет. — Тсс, тихо. Если так плохо — нагнись за ограждение, я тебя подержу. — мысли Волкова-Камаева сейчас напоминали улей, набитый до потолка муравьями. Кирилл сгорел в своей машине. Убийца, не сумевший закончить дело на Охте, снова в деле. Игорь Гром, осмелившийся окликнуть его своим грубым говором, сейчас наверняка в смертельной опасности. Едет ли туда кто-нибудь? Помогут ли ему? Успеет ли сам Олег добраться до места происшествия, чтобы предотвратить непоправимое? Мир полетел с космической скоростью, не оставляя времени на подумать, замыкаясь над Петербургом чудовищным кольцом телесного жареного дыма. Надо было шевелиться. Куда-то идти, что-то делать, хотя бы всучить девочку отцу. Где-то вдали загудели сирены, кажется, на тревожные сигналы уже выехали нужные люди, а значит и злополучный полицейский, если не дурак, спасётся. Что за ад они там найдут? Телефон снова вздрогнул в белых пальцах привычной мягкой трелью — неизвестный номер. Обнимая одной рукой так и не решившуюся свеситься наружу Майю, Олег хрипло выдохнул, — Алло? — Олег Павлович, вы тоже это видели? — знакомый голос, отозвавшийся в голове волной слёз в его машине, светлым взглядом посреди бесконечных питерских силуэтов, и, разумеется, пламенной речью на заседании суда, восстановил в памяти лицо. Лёша Макаров, кажется, был в восторге — интонацию было как-то уж неприлично не узнать. Будто внутри мальчика смешались одновременно ужас, восхищение и первобытная злоба, — Ну, трансляцию. Вы смотрели? — Ты где? — грубо отрезал Олег в ответ, смутно понимая, что звуки, доносящиеся из трубки, помимо голоса Лёши, явно не напоминают привычный шум воспитанников «Радуги», — Ты же не там ошиваешься, я надеюсь? Видел я, видел. Всё до последней искорки. — Вы можете в это поверить? — кажется, даже строгий тон не мог сбить мстительный восторг с разума мальчика, что только недавно осознал всю степень безнаказанности Кирилла Гречкина и, пожалуй, желал ему ужасной участи больше всех, — Теперь всё изменится! Такого больше никогда не случится, понимаете? Никто больше не останется безнаказанным! — Ты зачем там шаришься, скажи мне? Тебе проблем сейчас мало? — говорить с ним серьёзно было очень трудно, Олег почти физически преодолевал преграду из желания хоть в чём-нибудь с ним согласиться, — Ты сейчас не в меньшей опасности. Ему нахрен свидетели не нужны. — Не станет он простых людей убивать, понимаете? Олег Павлович, да послушайте меня. Вы понимаете, что это значит? У нас появился свой супергерой, настоящий, который правда наказывает тех, кто заслужил! — и, оборвав тираду на высокой ноте, Лёша притих на пару секунд. Олег почувствовал, как сердце начинает болезненно ныть, — Тут полиция. Едут туда. — Алексей. О том, какой он тебе супергерой, мы с тобой потом поговорим. А сейчас ноги в руки и топай оттуда подальше. — в этот момент Волков-Камаев вложил все силы, чтобы сбавить строгий тон хоть на йоту и не звучать агрессивно. Дети такое не любят, — Полиция сейчас будет прочёсывать леса, и что они подумают, найдя там тебя? Беги подальше, под горячую руку авось не попадёшь. Я вызову тебе машину, и только попробуй в неё не сесть. Понял, боец? — Ладно вам. — счастливо выдохнул Лёша, возвращаясь к трубке. Где-то там, по другую сторону, слышался шорох его торопливых шагов, — Не волнуйтесь вы так. Со мной теперь точно всё хорошо. Серо-синие декорации изящного, старинного и уже до отвращения привычного полицейского участка пролетели незаметно до удивления. На самом деле, это даже напрягало — неприятно часто он бывает здесь для совершенно непричастного человека. Натворить бы хоть что-нибудь, за что оказаться здесь по делу. Множество обитателей ближайших особняков проходили как свидетели, время неслось с угрожающей скоростью, а Серёжу вызванивать сейчас совсем не хотелось. Ещё не хватало его впутывать в свои проблемы. Бесконечный поток текучих людей, каждый из которых описывал трансляцию и её последствия по-своему, развалился по кабинетам подобно большой змее, и, на удивление, живейшее участие в этом снова принимал майор Гром. Олег смотрел на него и, невзирая на лёгкую неприязнь, что образовалась колким комочком между ними и обострялась при каждой попытке переглянуться, был приятно удивлён — похоже, теневой убийца решил вовсе не драться с ним, сделав своё дело и на этом остановившись. Узкое щетинистое лицо, схваченное кепкой, не прекращало отображать тяжёлую работу мысли, а ужасный запах горелой плоти до сих пор шёл от него мерными сладкими волнами. Ведь если прежде все, буквально все, кроме славного стажёра, смотрели на показания Олега косо, то теперь от правды было не сбежать. Теперь она смотрела глазами тысяч людей, что подписались на трансляцию в тот же час. Рассеялась в лицах тех, кто где-то там, внутри, под личиной хорошего человека, был с ним согласен. Отпечаталась где-то внутри самого Олега, кружа в памяти чёрным крылатым образом без лица. Серые фигуры летели вокруг, выпуская его из бетонного кольца допросной, и тем нелепее среди них смотрелась маленькая Майя. Розово-бежевый силуэт поджидал Олега в коридоре, начисто игнорируя любые требования перестать парить в помещении. Кажется, за это время она втянула в себя столько яблочного пара, сколько не было за всю жизнь — лишь бы успокоить расшалившееся воображение и нервы. С каждой новой затяжкой лицо становилось всё менее потерянным, а взгляд кое-как собирался в кучу. Механическими движениями девочка гладила между ушей неподвижного Соболя, будто игрушку-антистресс. Медленно, но верно кошмарная картинка замыливалась в памяти, переставая быть настолько же чёткой и пропитанной гарью, как около пяти часов назад. Стала больше походить на дурной сон, один из тех, что прежде преследовали Олега каждую ночь, заставляя благодарить Бога за то, что проснулся. Надоедливый морок, мешающий пониманию преступления. Уставшие глаза Светловой уловили знакомую фигуру поблизости, и прежде, чем Олег успел хоть что-то сказать, девочка нервно отрезала, будто пытаясь выглядеть равнодушной. — Ты так не смотри. Я слово держу — поедем сегодня к Саиду. Только ты меня повезёшь, я без колёс. Жду тебя в машине, ясно? Нечего тянуть полдня, я спать хочу. «Вот дура. Нечего из себя железобетонную строить, я твоё лицо на крыше первый видел. И ведь есть наглость бродить тут, командовать, парить. Может, таки сболтнуть её папочке правду? Твою мать, я ведь не об этом должен думать, как-то уж очень легко перестраиваюсь. Это ненормально. Надо будет потом Серёже позвонить. Странно, что он ещё сам не связался» Петербург окатил лицо неприятной тёплой влажностью, что бывает перед большой грозой. Это чувство приятно в широком поле, в лесу или парке Кёкенхоф, но не посреди этого царства асфальта и камня. Хотелось сплюнуть. Глаза по-прежнему застилала пелена неверия — нет, нихрена, это не по-настоящему. Олег не раз замечал за собой то, как долго до него полноценно добираются факты. Чего уж болтать, он до сих пор не мог поверить полностью в то, что мог умереть здесь буквально на второй день поездки. Куда уж там уложиться смерти Кирилла, если собственная в голову не помещается? Дышалось плохо, будто из горла летели яркие искры. — Олег Павлович? — знакомый голос, уравновешенный и негромкий, но всегда добивающийся своего с первого раза, мягко коснулся его плеча. Марат Светлов, тоже опрошенный в качестве свидетеля, тут же уловил чужой острый взгляд и улыбнулся одними глазами, — Уделите мне пару минут, будьте так любезны. Я надолго не задержу. — Я вас слушаю. — чёрт возьми, он ведь уже и забыл, что должен продолжать играть перед известнейшим парфюмером страны роль избранника его дочери. Более того, кажется, о маленьком спектакле позабыла и Майя, общаясь с ним уже привычным образом. Силком заставляя себя проснуться, Олег чуть склонил голову в знак почтения, и позволил Светлову-старшему увести себя чуть поодаль, за угол участка, прочь с глаз юной дочери что уткнулась носом в мобильный и пропала из мира ненадолго, — Что-то не так? — Не нужно делать из меня дурака, юный Волков-Камаев. — снова едва ли заметная улыбка, мягкая и без тени претензии, свойственная лишь уставшему и способному на нежность человеку, — Обе мои девочки занимаются этим уже много лет, да только безуспешно. Любому, кто хорошо знает Майю, будет очевидно, что у вас не то что романа нет — вы едва ли знакомы. Уж не знаю, чего она вам наобещала, но я рад, что вышло именно так. Вы-то мне и были нужны. — Отпираться не буду, договор у нас был. — покорно кивнув, словно пойманный на воровстве детдомовский мальчишка в магазине, Олег выдохнул, будто освободившись от неприятных оков неуместной лжи. Всё к лучшему, честное слово, — Ваша дочь подловила меня после суда над Гречкиным. Попросила об услуге, изобразить парня, которого вы бы одобрили. Если быть честным, знать не знаю, почему пошёл на это, а не развернул её. — И бесконечное вам за это спасибо. — бархатисто рассмеялся в кулак Светлов, тут же снова принимая снисходительно-серьёзный вид, — В этом она права, будь всё и правда так, я был бы счастлив принять вас как зятя, но, раз уж всё так получилось, я бы хотел попросить вас о ещё одной услуге для нашего дома. — окинув Олега внимательным взглядом, Марат поправил галстук и продолжил, — Сегодня вечером у меня самолёт. Сделка в Китае, всё весьма и весьма серьёзно. Какое-то время меня здесь не будет, а на старшую дочь, Оленьку, я не могу рассчитывать полностью, у нас совсем испортились отношения. А тут, как на счастье, вы — здравомыслящий человек с холодной головой. — Кажется, я понимаю, к чему вы клоните. — Олег позволил себе незаметно усмехнуться в медленно отрастающую щетину. Чёрт, надо бы побриться, совсем из головы вылетело. Марат Светлов предлагал продолжить участие в этом цирке, пусть и в слегка иной роли, — Дайте угадаю, приглядеть за ребёнком, пока вас не будет, чтобы ни во что не влезла? — Вы проницательны, юноша. Давайте поступим следующим образом — я вверю вам младшую дочь на некоторое время, немного, едва ли больше двух недель. Речь о чём-то вроде дружбы на дистанции, иногда сопровождении или мелкой помощи, если попросит. В качестве компенсации за её сомнительный нрав — думаю, милая Гайнель Дамировна, ваша матушка, обрадуется доступу ко всем эксклюзивам передовой линейки парфюмов в качестве подарка. И ряд других бонусов лично для вас, разумеется. На ваш выбор. Уважите меня, Олег? «И снова одному Богу известно, почему я согласился. Впрочем, мама и правда была бы подобному рада, она парфюмерию этого дома очень ценит. Да и не звучит это трудно, всё равно ещё есть с ней дела, да? Ответил бы себе цензурно, да культурный. Угораздило же» — А теперь направо и останови. Отсюда придётся пешком топать — не подъехать, дыра. Если честно, мысли о наиболее нецензурной версии всего этого странного парфюмерного цирка, изрядно затмевали попытки найти плюсы в этом. Ещё бы, твою мать, Олег вряд ли вспомнил бы, сколько раз просил её прекратить парить в машине прежде, чем добился реакции в виде закатившихся под накрашенные блестящие веки глаз и снисходительного «лаааадна». Раздражение подступало яблочными клубами к глотке, а сигнализация прощально пискнула, выпуская их обоих в один из тех районов Петербурга, куда, если честно, он ещё будучи детдомовцем, опасался соваться необдуманно. Грязный реализм во всей своей красе представал здесь перед ним, сдержанным молчаливым европейцем в костюме, и его спутницей — розовощёкой золотой девочкой. Серо-синие кирпичные здания вперемешку с бетоном будто бы смыкались над головами, образовывая глухой переулок без солнца, мокрый и враждебный. Монструозные пожарные лестницы, когда-то и правда пригодные к побегу, сейчас лишь нависали над бесконечным людским потоком, а под ногами стремительно расплывалась грязь вперемешку с асфальтом. Где-то бездушно ныл запах рыбы, где-то отирались паршивые компании в синих трениках, а поверх граффити, изображающего красочную битву дракона с девушкой-рыцарем, красовалась свежая синяя надпись: «лирика — vmeste.channel1883618». В глубине души, наверное, Олег знал, что так будет, и лишь потому позволил себе мрачно усмехнуться под ноги. Стоило только Разумовскому с вдохновленным видом подарить человечеству символ информационной свободы — а те чуть и не на следующий день торгуют через этот символ наркотиками, порно и живыми душами. Какой сюрприз, подумать только, никогда не ломали его идеалистичные мечты об колено, и вот опять. К горлу подкатило омерзение, заставив ненадолго замереть посреди гниющей заживо улицы. Маленькая Майя, лицо которой от брезгливости и ноток страха скоро грозилось сжаться в звёздочку, торопливо подёргала его за рукав — идём, идём! Ещё бы, сомнительные люди всех мастей и пород смотрели на неё если не оценивающе, то уж точно неприязненно. Гадать было не нужно, что бы случилось, окажись эта розовая нимфа здесь без сопровождения. Олег сделал разворот, очнувшись от мыслей о двойственности цифровой свободы, и тут же взгляду предстало совершенно новое зрелище. — Эй! Осторожнее, не видишь, здесь люди ходят нормальные! — почти сразу сбросив нотки страха и неуверенности, юная Светлова огрызнулась на незнакомца, в которого сама же и влетела плечом, заставив по неосторожности выронить спортивную сумку на рваную мостовую. Вещи чужака посыпались наружу, Майя фыркнула, но практически тут осеклась — во взгляде появилось осознание того, почему так разговаривать не стоит. Незнакомец, скованный в широких плечах кожаной курткой с шипами, а в лице — густой каштановой бородой, лишь хитро усмехнулся в ответ. Крепкий, чуть тучный, изрядно забитый татуировками разного значения и смысла, он чуть хрустнул шеей в ответ, оценивающе глядя на обоих с пытливым прищуром. — Майя, нет. — Олег выкатил в ответ самый строгий тон, что только был у него в арсенале, чуть покачал головой и склонился вниз, помочь собрать вещи, выпавшие на грязный асфальт. Незнакомец, поправив вишнёвую бандану на волосах, присел следом, флегматично складывая всё обратно и порой бросая на того заинтересованные взгляды из-под незаметных прямоугольных очков, — Простите уж. По-дурацки вышло. Ничего хрупкого нет? — Было бы о чём волноваться. Да только манерам бы ты её подучил, здесь такой говор не особо жалуют. — шершавые руки, схваченные перчатками без пальцев, неспешно укладывали сперва запакованный в целлофан дорогой костюм, затем — несколько упаковок с прозрачными ампулами, кажется, обезболивающего. Новенькая фотокамера уровня федеральных СМИ послушно блеснула в руках, не поцарапавшись. А последним пунктом, за который они буквально схватились одновременно, оказался пистолет — новенький, блестящий «Стриж». Одна секунда, две, три, и Олег убрал руку, позволяя парню в кожанке остаться при своих секретах, — Спасибо, приятель. А если не секрет, то чего ж здесь птицы вашего полёта здесь забыли? Вы тут как-то совсем не вписываетесь, на вас народ оборачивается, что на мента при погонах. — Нам нужен тренер. — ворвалась в разговор Майя, значительно убавив спеси и продолжая осторожно держаться плеча Олега, — Тот, у которого зал для футбольных фанатов. Бустер его зовут, я знаю. Правда, кажется, это только прозвище, а больше мне Саид ничего не говорил. — Ааа, ишь ты, куда собрались, а чего такие нарядные? — и без того лукавый взгляд незнакомца стал только ещё более хитрым, пусть и в довольно позитивном смысле. Как будто он знал что-то, о чём не догадывалась девочка напротив, и не желал рушить её хрустальные замки, — Футбольные фанаты они теперь, значит, называются. Не знал, не знал. Ну, раз вы меня выручили с вещами, я вас отведу. Тут рядом, но если не знаешь — пропадёшь. «И правда угораздило. Пистолет, костюм, обезболивающее, фотокамера. Кто ты нахрен такой и чем тут промышляешь? На самом деле, раз уж я здесь, впору будет и самому разжиться оружием. Петербург совсем с ума сошёл, не сожжёт заживо, так посадит. И кто нахрен такой этот Бустер, это с ним надо будет говорить? Боже. И как она в это вообще ввязалась?» Небольшой отряд петлял, неспешно и осторожно, пусть и собирая на себе чужие неодобрительные взгляды, но уже значительно в меньшей степени. Спокойно и флегматично шагая рядом, парень в кожанке развлекал обоих милой беседой о том, кто же их здесь окружает. Вон там, за углом, под красной лампочкой, открытый круглые сутки бордель. С другой стороны, поглощённый темнотой, в переулке прячется охрана местного подпольного хирурга, что делает аборты в подвале. А если посмотреть чуть наверх, вот прямо туда, откуда только что прилетел мутный серый плевок, чудом не приземлившийся на Светлову, то можно познакомиться лицом к лицу с Пашей, создателем свежей надписи о продаже медикаментов из-под полы. В частности лирики и целого множества прочих искусственных радостей. Через множество рук, тогда подумалось Олегу, прошла та марка с черепашками-ниндзя прежде, чем осесть в пальцах пьяного Кирилла Гречкина. Кажется, словно это было в другой жизни. Не по-настоящему. Сырой воздух перекручивался с характерным запахом из вскрытых канализационных люков, а совсем молодой парнишка в балаклаве где-то поблизости торопливо рисовал чёрной эмалью знакомый образ — маска Чумного Доктора, графичная, без деталей, но всё равно узнаваемая. Уже просочился в людские умы после всего лишь одной трансляции, а что дальше? Кто дальше? Каким способом? — Вот я про то и говорю, тут щёлкать клювом никак нельзя, а то вместо чернил синильку под кожу закачают, да ещё и кошелёк впридачу стащат. А, вот мы и пришли! Здесь чёрный вход, часовой не караулит, пройдёте без вопросов. С основного вы никому не упёрлись. — парень снова символически хрустнул плечами, указывая широким жестом на совершенно, казалось бы, неприметную дверь. Определённо, надо быть знающим человеком, чтобы хотя бы взгляд туда уронить. Бурая от времени, она ловко скрывалась среди прочих, храня свои секреты там, внутри. Олег отчётливо запомнил, как пожал на прощание руку незнакомцу со странным набором в сумке, как тот деликатно кивнул Майе и, развернувшись на мощных ботинках, обронил, — И запомни, если захочешь забиться красиво — загляни ко мне, в «ОМП». Адрес уже знаешь. Придёшь — спроси Игрока, будешь желанным гостем когда хочешь! — Кто знает, кто знает, — а ведь и правда, подумалось тогда, мысль больше, чем просто отличная. Из-за преждевременного побега из стационара больницы шрамы от волдырей, когда-то ожогов, зарубцевались неправильно и, если честно, довольно омерзительно. Больно уже не было, но уродливые коричневые рубцы разных форм и размеров грозили остаться на всю будущую жизнь. Перекрыть их татуировкой у нового знакомого? Почему нет? Но не сейчас, сейчас у них были дела поважнее. Олег почувствовал, как похолодевшая рука Майи вцепилась в его пальцы. Волнуется, боится, понемногу осознавая, куда забралась, — Не бойся и держись меня. Мы просто поговорим. Из открытой двери, за которой прятался старый потрёпанный зал, пахнуло кровью, тёплым металлом и злобой, да так мощно, что девочка чуть пошатнулась, схватившись за Олега с удвоенной силой. Один шаг, второй, третий — куда-то прочь, вглубь, в когда-то давно белый, плиточный коридор, навсегда изуродованный временем, в жалобный свет длинных потолочных ламп. Грязных, зелёных, которые он, кажется, ещё в детстве где-то видел. Они тревожно гудели, будто боясь непрошенных гостей, а из редких дверей, наглухо закрытых, доносились всякие звуки, о происхождении которых лучше было не фантазировать. Две минуты, что отделяли их от просторного ржавого помещения спортзала, казались вечностью в тот момент, когда эта странная парочка, приковав к себе целую вереницу взглядов, показалась наконец внутри. Здесь не было музыки, что настраивала бы на нужный лад, штукатурка со стен давным-давно рассыпалась на мелкие хрустящие части. Ринг, угрожающе красующийся посреди зала, да так, чтобы со всех сторон было видно, что на нём делается, также напряжённо замер, закончившись для кого-то из бойцов хлёстким нокаутом. В отдалении мелькнула необходимая надпись, потёртая от времени, но всё ещё довольно чёткая — «Тренерская». И, номинально поздоровавшись без слов, Олег сделал первые пару шагов в нужную сторону, почти мгновенно осознав, что зря. — Э, ты далеко, чернявый? — в тот момент, когда самый крупный из них, крепкий тип с неприятным шрамом через всю кривую физиономию, заговорил, указав на Олега пальцем, все остальные постепенно принялись стягиваться к небольшому пятачку пространства вокруг. Образовывать кольцо, отрезая от чёрного хода, и вынуждая Майю держаться так близко, что Олег отлично слышал, как колотится её сердце. Панический взгляд девочки нервно бегал по залу в поисках таинственного Саида, да только безуспешно — похоже, сегодня решил не явиться. «Почти все бритоголовые. Знаковые татуировки — коловраты точно вижу, свастики вижу, кельтские кресты тоже, у кого-то на одежде символика Русского марша. Многие в Lonsdale. Дерьмо, попали» — Нормально разговаривай. — Олег держался холодно и равнодушно, как и со всеми, кто был ему заочно неприятен. От этих парней разной степени опасности фонило пустой злобой и отвращением. Он чувствовал на себе взгляды — изучающие, цепляющиеся за лицо, волосы, черты и походку. Обходят, смыкают кольцом, словно гиены, — Дело к вашему тренеру есть. — К Бустеру? У тебя? — возник из ниоткуда второй, с уродливой готической надписью «славянин» на всю грудь. На голове красовался рубленый короткий ирокез, а в глазах — счастливая гнилая тупость, — А чего через чёрный ход, как крыса? Какие у тебя с ним дела могут быть? — Мои дела вас не касаются. — огрызнулся Олег, честно стараясь не подпускать к Майе никого из них, — А ну расступились, живо. Девчонку пугаете, дуболомы. Бустер здесь или нет? — А девочке твоей урок будет, как с чурками шляться. Ты кто такая, малая? Чернильница что ли? У него на морде написано, что не наш, ты чего в него вцепилась? — третий, подошедший вперевалочку, кажется, был моложе прочих. Дикий взгляд, пружинистая походка, хрустящие кулаки, всё так, как полагается, чтобы Майя спрятала взгляд подальше, — А красивая. Как зовут? — Не твоё дело! — один рывок, короткий, исключительно знаковый, чтобы хищно глазеющий на девочку молодняк отступил на пару шагов, замерев. Чем дальше всё это заходило, тем яснее становилось понимание, буравящее голову нездоровыми мыслями. Придётся драться. Отстаивать своё право не только говорить с их тренером, но и попросту существовать. Находиться здесь. Родиться на свет тем, кто ты есть, — Чего вам надо? Татарин я, что дальше? Вопросы есть? Если есть, то решайте их со мной, а от девчонки свои морды уберите. Ясно? Повисла такая удушающе-мёртвая пауза, что на мгновение Олег пожалел о собственном тоне, да и о том, что вообще в этом признался. Взгляд бодро перекидывался с одного на второго, оценивая шансы — если по одному, по чести, то всё будет в порядке. Придёт ли им в голову воевать всем скопом? Мрачные лица, понемногу осознающие, что нашли подходящую для себя цель, расплывались в мерзких усмешках. Кривых, покалеченных, не раз и не два битых чужими кулаками, вписанных в доски ринга и порезанных ножами в уличных разборках. Это то место и время, когда статус не поможет — защищаться придётся по старинке, как в дрянных нулевых, когда даже цвет шнурков имел значение. Серёжа всегда носил с собой нож — тонкий, канцелярский, удачно где-то отхваченный, и не раз он пригождался в самых лютых ситуациях. Олег отлично помнил эмоции от первой настоящей драки — не с детдомовскими детьми, а с чужаками, в чей район дети забрели по дурости. Помнил, как сам пытался ставить удар и ломать пальцы взрослым пятнадцатилеткам, помнил, как Серёжа рычал и кусался, как дикий зверь. Боже, кажется, в тот раз он откусил кому-то из них кусочек кожи с уха. А сегодня всё было иначе — ножа нет, лишь свои руки, которым, впрочем, уже доводилось показывать другим их место. Из-за спины Майю выдёргивает чья-то девушка, тощая и сутулая, но крепко держащая за плечи, не пуская вмешаться. А главарь, снисходительно усмехнувшись, дал заветную отмашку в сторону ринга. — Расчехляйся, узкоглазый. Посмотрим, чего твоя татарская душонка стоит. По одному, раз на раз. Справишься — будет тебе Бустер, нет — из больнички долго не вылезешь. «Какая мерзость. Мусор, не больше, грязь подножная. Нет, не так, вспомни, как это было. Надо отработать ритм, только так получится идеально. Вспомни загородный дом под Мидделбургом. У тебя нет права на ошибку. Ты обязан защитить тех, кто от тебя зависит, как себя тогда. В тот день тебя ничто не остановило — и сегодня не должно. Показать своё место тем, кто охренел и распускает руки. Они заслуживают. Ты должен. Работай. Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре» Настраиваться надо было быстро, за ту минуту, за которую с тела слетает пиджак и деловая рубашка, до сих пор пахнущая парфюмом Светлова. Всё отправляется на зассанные скамейки зала, а спокойный, холодный взгляд — в сторону замершей от ужаса Майи. Не бойся, всё будет хорошо. Мы уедем отсюда, и больше никто не будет тебя трогать против твоей воли. Ритм вырабатывался в голове сам собой, отбивая сердечные удары где-то в глубине мозга. Бой — как танец, строго нуждается в ритме и порядке, без которого потеряешься и позволишь сбить себя с толку. Не терпящий ожидания молодой скинхэд, окрестивший Майю грязным словом «чернильница», выкарабкался на ринг самым первым. И, получив желанный знак, сорвался в бой, бездумно, безотчётно, не считая не единого своего действия, как дикий шакал. Что-то внутри Олега усмехнулось — щенок, ничего из такого подхода не вытащить. Он двигался рвано, торопился почесать кулаки, настоящая молодая кровь, от которой при должных мозгах был бы толк. Олег знал, как выглядит со стороны — как осторожный, непробиваемый, неспешный танцор. Одно движение за другим, ритмично, резко, не растрачивая энергию попусту. Ведь очевидно, что этот мальчишка лишь первое звено из всех. Счёт в голове задорно отбивал удары, и первый из них, прилетевший шкету прямиком в грудь, выбил из него воздух, словно из старой подушки. Раз-два-три-четыре — грудь, спина, голова, отбой. Провести комбинацию несколько раз, и очень скоро пацан перестанет двигаться, осев где-нибудь в углу. В отдалении Майя беспомощно закрыла лицо руками, и тут же оказалась вынуждена снова смотреть — чужая девчонка оторвала нежные ручки от лица насильно. Ох, знал бы её отец, знал бы — прибил бы. Всё шло хорошо, даже слишком хорошо — голова опустела, полностью перейдя на размеренный счёт. Один боец местного зала, второй, третий, они сменяли друг друга, давая передышки, меняясь и перепрыгивая через себя, как в какой-то ублюдской чехарде. Тело начинало паршиво ныть, схлопотав ряд ударов, но держаться было нетрудно. Они сильны, но неподготовлены, не имея в анамнезе никакой тактики, никакой старшей руки. Чем вообще занимается их тренер, раз до сих пор не вышел на шум? Сладкий, звонкий стук кулаков в некотором роде приносил радость — он знал, что поступает правильно. Что эти разбитые морды, каждое перекошенное от крови лицо, сделало что-то плохое. Что он буквально тот самый парень, что вышибает из других дерьмо. Это было приятно, даже почти нарциссично. В какой же мере возведено в абсолют это чувство у того, что сегодня, скрывшись под маской птицы, избавил мир от мерзкого малолетнего убийцы, не зная жалости? На минуту Олег представил и почти физически почувствовал, как сладкая, янтарная лава разливается по венам. Приятно. Справедливо. В каком-то смысле даже по чести. Чужое тело обрушилось на него со спины в тот момент, когда победа была практически вырвана из последнего скинхэда, идущего на бой. Главный, тот, что со шрамом через всю рожу, окатив Волкова-Камаева запахом злобы, обиды и пота, рухнул откуда-то, будто булыжник. Сел сверху, примеряясь для удара — и тут же вписал свой кулак в челюсть пришельца. Грубо, мощно, до хруста — кажется, что-то где-то вылетело из сустава. Срочно, срочно придумывать план, пока удары сыплются сверху, будто мучительный огромный град. В голове раздался адский звон, словно Олег застрял на колокольне без шансов выбраться, и только тогда, заметив, что нижняя челюсть далеко не на месте, бугай поднялся на ноги, самодовольно окидывая чужака победным взглядом. Оставался последний шанс на восстановление чести среди тех, кто дерётся не по правилам. — И что, чурка, наигрался в героя? Выплюнь челюсть и ползи домой, если сможешь, а про девку и думать забудь. Парни сами разберутся, как с ней быть. «Ничего, ничего, сука. Смотри, как на побеждённого. Купайся в самодовольстве, растворись нахрен. Скатертью дорога. Думай так, сколько тебе угодно, пока есть возможность. Тихо, сосредоточиться, считать, держать дыхание. В последний раз. Один. Два. Три. Четыре» Изобретённый ещё в детские лихие годы и всегда обращённый против обидчиков Серёжи, «бросок белой вороны» всегда работал одинаково. Внешне выглядя побеждённым, но придержав при себе остаток сил, из беззащитного положения следовало броситься на полусогнутых так, чтобы кулак точно пришёлся между грудью и животом — то, что называется солнечным сплетением. Работало безотказно, всякий раз заставляя любого мерзавца согнуться пополам, а после больше никогда не приближаться к рисункам его лучшего друга, и уж тем более не дёргать его за прекрасные медные волосы. Не воровать шапку, не доставать их общую собаку, не пихать кнопки в обувь. Не дразнить их сладкой парочкой. Не приближаться. Один рывок из положения, из которого, кажется, люди попросту не встают — чёрт с ней, с челюстью, пусть и придётся ехать в больницу, снова, брр. Один меткий, подлый, но всегда рабочий удар, и сладкий звук, с которым воздух вылетает из крепких лёгких мерзавца. Бугай рушится, задыхается, сгибается в спине и тут же получает следом коленом. В подбородок, внезапно ставший уязвимым. Раздался мерзкий хруст, будто физически придавая Олегу сил, и только теперь, когда всё наконец-то стихло, а мучительно вырванную победу татарского паренька в костюме признали все, среди затишья, повисшего выпотрошенной тушкой вокруг, раздался краткий скрип двери, основного входа. Множество глаз обернулось в ту же секунду, а в ответ их огорошил прежде незнакомый голос. — А я не понял, а шо же тут под моим носом делается? Мне это шо же, с вами уже на перекур не выйти, а? Кто мальчика замордовал, давайте лялякайте по-честному, в темпе вальса! Где-то поблизости с облегчением выдохнула Майя, чуть не заплакав. Похоже, что нужного человека они всё-таки нашли. Теперь на пути к разговору препятствием была лишь выскочившая челюсть. И, надо признаться, это внезапно была меньшая из бед.