Злой человек

— Ишь ты шо, как тебя тщательно мальчики разрисовали. Морды бы им откусить, да только зубы почистил. Но-но, присаживайтесь, мы гостей всяко рады видеть, шо с челюстью, шо без. Тренерская обдала шумных гостей странным набором запахов — табак, дезодорант, перетёртые по сотне раз между пальцев грязные купюры и, как завершающий штрих, чистая натуральная кожа. Таким же был и таинственный Бустер, на поверку почти сразу назвавшийся Игнатом для простоты в общении, как сам же и выразился. Большой, овальный тип с округлой головой, крепко схваченной плоской шапочкой и густой чёрной бородой, явно не вписывался в общество отпетых скинхэдов и националистов, но, похоже, этот город ещё знал, чем удивить Олега. Одному Богу, пожалуй, было известно, сколько разных кровей и в каких пропорциях было в нём понамешано, но цепкий чёрный взгляд и общий барсучий вид однозначно выдавали человека, варящегося в этой среде всю жизнь. Толстый, но гибкий и податливый к новым условиям, Бустер, скрипя кожаной курткой грязно-жёлтого цвета, неспешно склонился над сидящим напротив Олегом, окидывая того чуть тревожным взглядом, и коротко цокнул языком, будто про себя. — Ай-яй-яй, экая шляпа, а. Кеды снять да по морде дать бы за делюги такие, сил моих нету уже. Ай, ладно, и не такое делалось, щас тебе мигом физиономию поправлю. Девонька, а ты глаза свои ясные прикрой, пока не выкатились со страха. — пытливый взгляд маленьких глаз внимательно оценил масштаб трагедии, начиная по-настоящему внушать Олегу опасения. Впрочем, кто ж его знает, страннее было это, или тот факт, что каким-то мистическим чудом челюсть лишь выскочила из сустава, а не сломалась? Коротко усмехнувшись, Игнат осторожно, обеими руками перехватил его за подбородок и одним, резким и хлёстким движением, сопроводив действо мучительно громким хрустом, задвинул выпрыгнувшую кость на законное место. Волков-Камаев приложил титаническое усилие, чтобы не взвыть от пронизывающей боли, что пробурила мозг за секунду, но практически тут же она улеглась, постепенно превращаясь в фоновый шум. Он хорошо представлял, как сейчас по-идиотски выглядит со стороны — удивлённый, даже чуть испуганный, будто мальчишка, впервые в жизни увидевший бокс, держащийся обеими руками за вправленный сустав и искренне не понимающий, как так делается. Игнат в ответ лишь усмехнулся в аккуратную бороду, что прятала подбородок, и наверняка не один, после чего с довольным видом плюхнулся в кресло, широким жестом смахивая со стола изрядное количество увесистых, толстых рулонов из грязных купюр. Опрятно перетянутые аптечными резинками, они послушно зашуршали в большой сумке на полу, а сам Бустер, окончательно расплывшись в кресле, запрокинул голову назад, будто ленивый кот, и вцепился взглядом в своих гостей намертво, — Зенки-то не таращи, лучше учись, покамесь я жив ещё. И шо ж сидим, как три тополя на плющихе? Валяйте, рассказывайте. — И верно, Игнат. Дело есть, и дело важное. Человека найти надо, если это вообще человек. «Ишь ты какой, барсук натуральный. Палец в рот не клади. Да и урок такой запомнить следует. Драка не первая и явно не последняя, а он одним махом кости назад вправляет. Отличный бы врач вышел, а он тут сидит, жизни радуется. И до чего здесь, оказывается, курс безрадостный, рубль совсем к асфальту прижало. Аж смотреть грустно. Ладно, чёрт с ним, с рублём, да и с челюстью, у нас другой повод есть. С огнемётами и бронёй» — Ой, не-не, куда там, я с таким не то шо какие-то мутки тереть, я бы даже за один стол не сел, почём же мне знать, кто это? — ни разу не перебив Олега за весь подробный рассказ о мистическом явлении в птичьей маске, Бустер чуть печально покачал головой, запустив где-то под белой шапочкой работу мысли, — Да не гляди так, новости видел, в интернеты хожу. У нас бы такой как миленький вылетел, со свистом, на обоих своих крылышках. — И даже пошарить негде, по знакомым всяким? То есть, я имею в виду, к чёрту огнемёты, с ними как-нибудь сам. А вот не появлялась ли где-то здесь личности, которые на такое пошли бы? Может, какая группировка экстремистская, или движение молодое? Мало ли придурков, которые революций кровавых хотят. — с грехом пополам двигая восстановленной челюстью, Олег никак не собирался сдаваться. Майя, спрятавшись в свободном кресле и практически в нём утонув своей тощей фигуркой, о чём-то напряжённо думала сама с собой. Надо признаться, думать ей совершенно не шло — лоб морщился в адском старании, немедленно накидывая на юное лицо несколько лишних лет, — Или одиночек, которые бы про такое спрашивали. — Уволь, родной, чего нет — того нет. От меня тут ничего не упрячется, а тем паче с таким замутом в башке. — мелкие глаза внимательно вглядывались в гостя, будто бы анализируя, есть ли к нему вообще хоть какое-то доверие. Неудивительно, страшно было даже подумать, сколько ментов под штатском шарится здесь ежедневно в собственных целях, сколько работают под прикрытием, а сколько попросту неумело расследуют. Олег и Майя выглядели не просто подозрительно, а охренеть как странно, и только лишь жуткий мордобой и выпавшая вон челюсть помогли ему попасть к этому мутному типу. А вот делиться информацией или нет — уже другое дело, — Такая мандефляй на глаза бы попалась. Да и финансов надо немало иметь, чтобы в такую птичку наряжаться, не наш уровень. Не здесь искать надо, не-а. «А ведь прав, даже при больших деньгах такие технологии только на Западе можно достать. Надо будет отзвониться маме и спросить, кто мог бы такое сделать. Даже для кого-то нашего полёта это — высший класс. Огнемёты, броня, взрывоопасные реагенты ручной активации — кто попало не соберёт. А если тот, кто в костюме — лишь подставное лицо, а оплачивал это другой человек, имеющий выход на мировой оружейный рынок? Есть ли сообщники? Сколько человек?» — Ну не грузись так, у тебя щас от твоих измышлений опять рожа вон выскочит. — добродушно рассмеялся Бустер, замечая уныние в рядах его странных гостей. Деловито опустив руку куда-то в карман куртки, он выдернул одним ловким движением листок из блокнота, и, перемигнувшись с притихшей Майей, принялся что-то второпях записывать, — Смотри, как мутить будем. Адрес тебе набросаю, по нему — друзья мои, рэйв-станцию держат. Называется «Рыба». Там раньше завод был, да сам знаешь, шо у нас с заводами приключается по стране. Там спросишь Музыку и Мотора — сразу скажи, шо от меня, а то, глядишь, снова лицо потеряешь. Они в этом вашем высшем обществе получше меня шарят, как сами оттуда вылезли. Могут подсказать, кто там с придурью, кто с приветом, а кто без башки. Только завтра не ходи, выходные они. Андестенд? — Ещё бы. Спасибо, — Олег сам не уловил, как на поломанном и уставшем лице выползла улыбка. Во-первых, наконец-то получится отсюда свалить. Как ни крути, а райончик этот был мягко говоря так себе, и даже сомнительное заведения для рэйва в данной ситуации было лучше. Во-вторых, в каком-то смысле информацию он и правда получил, а в третьих — обрёл ещё парочку интересных знакомств, которых и без того было множество. Это было почти что первым, чему в своё время его научила мама — никогда не брезговать никакими знакомствами и, как следствие, всегда стараться быть вежливым. Никогда не знаешь, в какой момент тебе пригодится мутный тип, держащий в кулаке подпольный клуб нацистов, будучи по крови чёрт-те кем. Быть может, позиция потребительская, но именно в таком мире Олег жил. Мире, где все знакомства однажды оказываются тебе полезными. Листок с неровными буквами адреса исчез в кармане брюк, а сам Игнат, будто решаясь, говорить ли что-то ещё, вдруг прищёлкнул пальцами. — А, да! Обожди, родной, есть ещё один человечек. Ты мне номерок свой оставь, и я тебя свистну, как с ней договорюсь. Тоже ходила тут, рыла всякое про эту пташку, глазками хлопала. — одобрительно смерив взглядом то, как торопливо Олег записывает до сих пор непривычные цифры российского номера, Бустер обвёл взглядом тренерскую и заискивающе взглянул в лицо Майи, что только-только подорвалась с кресла, — А ты, цветочек маковый, шо глаза таращишь? Вижу, спросить чего хочешь, давай лялякай, никто тебя пальцем не тронет. — Хочу. — прорезавшимся сквозь долгое молчание голоском Светлова забормотала, издав короткий кашель, и почти тут же, будто силком вытянув из себя привычный говор, фыркнула, — А куда Саид подевался, ну, Саид Байматов. Такой с бородой аккуратной, 25 лет ему. Он говорил, что тут тренируется, я хотела с ним тут поговорить. А тут ещё и эти парни лысые. — Оп-ля, а ты шо вдруг интересуешься? Давно я это имечко не слыхал, дела, дела. Да где-то с месяц его тут немаэ, он крайний раз приходил, сказал, шо деньгами большими разжился и больше знать нас не хочет. Нет ему тут места больше, да мы и не искали. Мальчики хотели ему голову оторвать, да я на тормозах спустил, пусть чешет, куда хочет. — при попытке вспомнить Игнат неприязненно поморщился, будто мирясь с неизбежным, но в глубине себя до сих пор на это неизбежное обижаясь, — Хоть бы залу помог малясь, так нет, ни тебе оборудования, ни ремонта хоть какого, тьфу. Свалил, и как не знались никогда, не ели с одного стола. Гадюка. — Погодите-погодите! Как это он залу не помогал? Я ему тыщу раз деньги посылала, чтобы вам тут удобнее было заниматься, ремонт сделать, а вы тут мало того, что морды бьёте, так ещё и в таком бомжатнике! Не поняла я нихрена! Это что значит? — кажется, наконец-то начиная догадываться, Майя выпрямила спину, будто пытаясь придать себе значимости хоть чуть-чуть, и упёрла кулаки по обе стороны талии. Игнат в ответ лишь чуть озадаченно развёл руками, будто подгоняя работу мысли. Олег и вовсе, отдав барыге свой российский номер, в ожидании чуда стоял на выходе. Пусть подумает, ей полезно. Пусть собирает в единое целое то, что сам Волков-Камаев сложил мгновенно ещё во время пути сюда. То, что они никогда не встречались вне центра города. То, сколько раз он просил денег на зал, но никогда не показывал результата. То, как он порой дёшево и грязно провоцировал её на хвастовство папиными деньгами и, конечно, как тщательно прятался от взора самого Марата Светлова, что за такое, вероятно, открутил бы голову незадачливому альфонсу. Мозаика собиралась в голове девочки медленно, но верно, и в особенную секунду она, театральным осознанием вобрав в лёгкие воздух, будто налилась изнутри паровой злобой. Осознала. Разобралась, — Вот же сука! Вот сука хитрожопая! Дорога назад, до автомобиля, признаться, прошла на удивление просто — Олег хорошо запомнил короткий и безопасный путь, заботливо указанный Игроком. Почему таинственные Мотор и Музыка вообще должны его слушать? Бустер объяснил это коротким «должок-то надобно вернуть». Что бы это ни был за таинственный должок, это Олега уже и близко не касалось, главное было то, что новая ниточка есть и, возможно, даже не одна. Крепко держа за руку девочку, готовую от возмущения вот-вот лопнуть на облачка яблочного пара, он ритмично шёл прочь, назад, на обычные улицы такого воодушевляюще-обычного, слава Богу, Петербурга. Там, где они оставили машину и спящего под кондиционером пса. Ключи послушно звякнули между пальцев, а двери снова хлопнули два чётких раза, когда грязные мучительные кварталы питерского подполья наконец-то остались позади. Олег соврал бы, если бы сказал, что не чувствует облегчения. Напротив, оно ворвалось долгожданным свежим запахом любимой машины, мерным дыханием проснувшегося Соболя, что радовался их возвращению, и почти рычанием девочки, что плюхнулась на сиденье рядом, практически сразу снова начиная парить. У Олега не оставалось моральных сил на замечания, он лишь выкрутил кондиционер посильнее — к чёрту. — Охренел вконец, думает, не найду его! Ещё как найду, найду и наизнанку выверну! Какой мудак, а, ну какой мудак! Пожалеет, что связался, я вот папе когда всё расскажу, он ему! — один глубокий вдох, яркий мерзкий яблочный выдох, и Майя уже стала куда спокойнее, начиная взвешивать вещи в голове, — Да ничего я папе не скажу. Не признаваться же, что встречалась с ним. Олеж, а Олеж, почему мне так не везёт? Почему меня одни сволочи окружают? Чё я такого сделала? — Ну, предположим, критичного — ничего. Кроме, разве что, того, что опять паришь в моей машине. Выдыхай в окно хотя бы, ладно? — и, внезапно для себя обнаружив, что Светлова послушалась, пусть и нехотя, Олег окончательно смягчился. В конце концов, не виновата она в своей сахарной наивности. Научить бы, поднатаскать в людях разбираться, и выйдет настоящая акула, — Но, скажу честно, в мальчиках ты разбираешься отвратительно. Как ты вообще на таких натыкаешься? Сперва Кирилл, — Олег коротко бросил взгляд сперва вверх, а потом вниз, будто напоминая себе о том, куда отлетела душа младшего Гречкина ещё вчера, — а теперь этот твой бородатый. — Ну, с Саидом я в тиктоке познакомилась, тут ничего интересного нет. А Киря, — Майя неуверенно и даже смущённо замялась, будто не зная, стоит ли об этом рассказывать, — ну, мы в тот день с Олей шопились, выходили из ТЦ, а он возьми да чуть в нас не влети на машине. Оля сразу ругаться пошла, она взрывная очень, кричала много, руками махала. А Киря её даже не слушал — стоял и смотрел на меня, подмигивал, поцелуи воздушные посылал. А потом как-то само случилось. — Само у неё случилось. Поменять тебе надо вкус в пацанах, совсем своё время не ценишь. Тратишь на кого попало, кто тебя за человека не считает. Кирилл тебя знаешь какими словами костерил, когда мы только встретились? Лучше не знай, уши завянут. «Никакой пацан и ни в каком состоянии не смеет свою девушку шлюхой называть. Что бы он там про неё ни думал и под чем бы ни находился. Почему даже в таких мелочах, как личные отношения, Кирилл опять умудрился обосраться? А, нахрен. Туда ему и дорога. Плевать мне» — Олеж. — после небольшой паузы, что прерывалась лишь торопливым дыханием пса, снова заговорила Майя, наконец обдумав окончательно то, что случилось за день, — Ты не забросишь меня к Оле? Пожаловаться ей хочу, она меня хорошо понимает. Просто из-за того, что она навертела со вкладчиками, к офису не подойти, там куча людей. Поможешь? — А волшебное слово? — он это ляпнул скорее в шутку, уже разворачивая машину в сторону недавно громко шумнувшего дерзким ограблением РосГарантБанка, и меньше всего ожидал хоть какой-нибудь реакции кроме кукольного негодования. Но Майя в ответ только смутилась. — Пожалуйста? — и теперь, послушно набирая скорость под знакомыми чёрными туфлями, автомобиль свернул на огромную шумную улицу, вписываясь в общий поток. Ветер пробирался в пропитанный паром салон, а Соболь привычно высунул чёрно-белую морду в окошко, заинтересованно глазея на прохожих и высовывая язык детишкам, что радостно тыкали пальцами. Вот кому хорошо, вот кому всегда спокойно, вот кто отбрасывает от себя всё дерьмо, впитывая весь негатив из своего владельца. Купленный родителями на совершеннолетие по рекомендации Эстебана, его личного психиатра и хорошего друга по сей день, Соболь встал на своё место, словно влитой, всегда чувствуя, когда кому-то плохо. Подбираясь поближе, укладывая большую голову на колени, ласкаясь и нежась к тем, кто грустит, встревожен или зол. Не пересчитать, сколько раз этот пёс вытаскивал из внутренней беды самого Олега и сколько раз подмечал то, что угнетало его друзей. Надо будет выйти с ним на пробежку, по старинке, как он делал в Европе практически каждое утро. Мысли постепенно упорядочивались, приводя к чёткой и довольно уверенной мысли — к чёрту всё и всех, следующий день он просто обязан провести хорошо, спокойно и с Серёжей. Эта рыжая голова всегда вносила если не спокойствие, то хотя бы уверенность, как ни банально, в завтрашнем дне. Олег терпеть не мог это выражение, уж слишком от него несло металлом политических агитаций и гнилью предвыборных компаний. Разной степени лживости люди выходят на дебаты, эпатируют, ругаются, плескают друг в друга водой, а потом просят зрителя проголосовать — кто из нас, клоунов, достоин управлять вами в той или иной сфере? И почти все из них любят говорить, что именно они принесут народу эту мифическую уверенность в завтрашнем дне. Кажется, только совместив это выражение с Серёжей, Олег наконец-то сумел полностью понять, что оно значит. Как будто истерзанный событиями разум внезапно подхватили заботливые руки, и он точно знал, что так будет и завтра, и послезавтра, и далее-далее. Точно, следовало бы его навестить и куда-нибудь вместе скататься. Дать ему проветриться от бесконечных дел компании. На грубо помятом лице Олега проскользнула улыбка — он практически сразу понял, куда можно будет предложить устроить рандеву. — Исаева, верни деньги! Под что наш дом снесла? — Заперлись там, две твари, и сидят, плюют на нас! Выходите, держите ответ! — Снежную на вилы! Отвечай за то, что наделала! Дикая природа — это не вещь! — Выйди и скажи нам в лицо, Исаева! Говори, как нашего деда из дома выжила! — Сволочи, сволочи! Совести нет! Покажитесь, твари, покажитесь народу! Голоса прорезали даже вакуумную тишину автомобиля, практически тут же вырвав Олега из приятных мыслей — о том, как Серёжа хорошо держался, пока внезапные новости посреди презентации не сбили с ног. Надо признаться, даже не будь они знакомы, желание выйти на связь и вложиться по своим силам выросло бы из ничего. Интересно, а подружились бы они, познакомься уже взрослыми, ничем не связанными людьми? Кажется, не раз и не два по юности Серёжа любил спрашивать: «А если бы мы не были друзьями, ты бы считал меня особенным?». Никогда не верил до конца, если ему говорили что-то хорошее. Быть может, хотел бы, да не получалось ни разу, сколько бы его новый друг ни старался. Тёплые мысли, внушающие желание защитить, подхватить и бесконечно повторять, что этот рыжий важен и нужен, оборвались, будто тоненькая леска, внеочередным вскриком снаружи. К горлу подступил гнилой ком — Майю нельзя было выпускать туда одну. Толпа растерзает, ведомая предсказуемой и понятной ненавистью к Ольге. У массивных ворот и без того недавно ограбленного банка толпились люди. Злые, обиженные, полные гнева и презрения, они сверкали яркими табличками, красными лозунгами и блеском глаз. Олег понимал, почему, понимал, за что. Но отдавать им доверенную себе девочку, что, кажется, аж поёжилась от этой мысли, не собирался. — Держись меня, чуть спереди, чтобы я тебя видел. А то ещё тебя вместо сестры линчуют. Видишь, что бывает, если простой народ обманывать? — Поняла я, поняла, не нуди. — Майя прозвучала нервно и тревожно, как расстроенная скрипка, выскальзывая следом за ним из автомобиля и пробежавшись на прощание пальцами по шерсти пса, — Меня, если начну как Оля делать, папа первый прибьёт, чё уж там народ. Он всегда говорил, чтобы мы не смели с людьми как говно себя вести. «Ишь ты, учил он вас. Значит, судя по всему, твоя сестра — дерьмовая дочь. И человек тоже дерьмовый, даже не находит смелости выйти к людям, которых опрокинула. Ну, хоть у тебя шанс есть человеком вырасти. А почему они и про Снежную кричат? Она что, тоже там? Твою мать» Толпа обожгла обоих резким потоком внутренних человеческих искр — живой злобы, ненависти и обиды человеческих душ. Несправедливости и тщетных попыток биться в каменные стены исторического здания, что спрятало в себе чёртов банк. Ещё совсем недавно внаглую обнесённый тремя отбитыми на всю башку чудаками на букву «м» под масками из «Шайбу-шайбу», он терпел натиск обожжённых скотством простых людей. Охрана рявкала и сдерживала волнения по мере сил, а Олег, крепко вцепившись в плечо девочки, уверенно проталкивал её вперёд. Быстро, не глядя по сторонам, не слыша тех, кто пытается её зацепить. Пропуская мимо ушей грязь, что полетела вокруг с неприятным, пусть и вымышленным, свистом. Без дураков, Олегу казалось, что ещё минута, и в их спины полетят помидоры, гниль, комья грязи и ржавые ножи — он хорошо чувствовал настроения толпы. Оставалось надеяться, что Майя, поджавшая пухлые губы где-то под его плечом, не приняла ничего из этого на свой счёт. Ни «малолетнюю шлюху», ни «девушку убийцы», ни уж тем более «тебе туда же дорога». Массивные двери банка разомкнулись на пару мгновений, впуская двух посетителей, а митингующие, быстро стеснённые охраной, в неистовстве бились снаружи живой массой. Все из них хотели ворваться следом и спросить с представительниц питерской элиты лично. Мраморная тишина проглотила их обоих, позволяя теперь слышать лишь скрипящие высокие кроссовки Майи — хоть что-то, делающее её выше. Хотелось бы обмолвиться хоть словом, да почему-то ничего на ум не шло. Сказать, чтобы не принимала близко к сердцу? Глупо, это в любом случае звучит обидно. Ободрить, мол, ничего они не понимают? Нет уж, понимают. Нечего лгать в лицо почти взрослой девушке. Впрочем, спустя тягостное молчание, что вело их вверх по красивым каменным широченным ступеням, Светлова заговорила первая, раздражённо выдохнув. — Насрать мне. Я каждый день в тиктоке том же столько говна всякого получаю, что блевать хочется. Тупые люди только и могут, что срать тем, у кого есть деньги. У них мозг другой, не заточен под нормальную жизнь, вот и матерят меня. Им не понять никогда. «Ладно, погорячился. До нормального мышления тебе ещё мыть и мыть рот с мылом» — Так вот, Оленька, ты его как повесишь туда, куда хотела, так обязательно мне фоточку покажи, поняла? — знакомый голос, намеренно, наигранно мягкий, будто пытающийся заранее сгладить углы конфликта, который вот-вот создаст. В огромном офисе с высокими потолками, который Олег наверняка назвал бы красивым в том мире, где ему нравится стиль королевы Анны, было очень просто потеряться. Но даже при том, как жадно тянули к себе внимание расписные мягкие кресла, тяжёлая мебель из лакированного дерева и, о ужас, большой портрет владелицы, окутанной благородным платьем викторианской эпохи, Олег чётко разобрал, что происходит. Анжелика Снежная, вальяжно шуршащая модным молочным костюмом-клёш, осматривала холодным взглядом фронт работ. Тонкая, изящная, она любого сбила бы с толку, но уж точно не своего детдомовского одноклассника. Слишком хорошо Олег помнил, что она говорила, когда Серёжа с благодарностью принял от неё шарф для воронёнка. Помнил, как она хотела узнать, с какого раза маленькая Марго перестанет кричать, если бить её камнем с пляжа по крошечной голове. Помнил, как, подслушав это случайно, больше не пускал девчонку к птенцу. Помнил, как она намеренно сломала палец своей подружке и, конечно же, до сих пор из головы не выходила страшная картина — Анжелика, переехавшая раненого лесного волка на мотоцикле, добивает его под бодрые улюлюканья своей свиты. Ком отвращения подкатил к горлу. Вот бы выбросить её с окна, на растерзание толпе, и велеть рвать, кусать и потрошить на куски. Воображение нарисовало эту картину быстро и детально, а довершил её, кажется, подарок владелице банка — большое чучело в виде волчьей головы. Тошнота сжала глотку скользкими руками. — Не сомневайся, повешу. Он хорошо вписывается. — ах, вот же она, та, кому тщеславие позволило заказать свой портрет с попыткой втиснуть непомерное эго в облик императрицы. Ольга Исаева, надо признаться, держалась достойно даже в, казалось бы, дружеской беседе. Идеальная осанка, крепко скрученная на макушке толстая коса пшеничного цвета, дорогой костюм с юбкой-карандашом. Это не женщина, это акула, она даже разговаривает так, будто вот-вот грозится укусить. Холодно, резко, почти что рубя слова. Неужели и правда родная сестра Майи? И как только господин Светлов умудрился настолько по-разному вырастить двух дочерей? В этот момент, словно услышав его мысли, Ольга быстро оглянулась и выдохнула, осознавая, кажется, что пришла сестра, — А, это ты. Подожди меня в комнате отдыха, сейчас закончу. — Это что нахер такое? — Майя взвилась, кажется, так быстро, как физически было невозможно. Градус кипения в голове взмыл до небес за считанные мгновения, а сама девочка одним рывком оказалась точно напротив Снежной, впившись взглядом ей в лицо, — Ты что тут забыла? Ты и к Оле теперь решила подмазаться? Нихрена у тебя не выйдет! Ты…да пошла ты нахер отсюда, тебя тут быть не должно! Оль, это почему? Ты что, дружишь с ней теперь? Пошла отсюда, и животное своё дохлое забирай, оно тут никуда не вписывается! — и, казалось бы, когда старшая сестра, холодно глядящая на истерику, была готова перехватить диалог, Майя вдохнула и рявкнула, словно маленькая дикая кошка, — Слышать ничего не хочу! Никуда мы не пойдём! Я думала, что смогу с тобой поговорить про всё, а ты тут…с этой! Да пошла ты! Дверь в комнату отдыха хлопнула так громко, что всё здание жалобно содрогнулось, и в полной тишине раздался мягкий, чуть ехидный смешок Анжелики, что негромко хихикала в тонкие от природы пальцы. Пусть Олег и знал, что так скандалить нельзя ни с кем и никогда, но чуйка подсказывала — у Майи были на то причины. Вспыльчивая девочка не умела держать искренние чувства, пусть даже и самые плохие, а вот эта дамочка, прячущая лебединую шею под изящным воротником и чёрными локонами, лишь закатывала глаза в мерзком снисхождении. — И как вы её воспитывали, Оленька? Да будь я на твоём месте, она бы у меня мигом в какую-нибудь частную школу отлетела. И глаза мозолить не будет, и дома потом как шёлковая станет себя вести, — ага, конечно. Ведь именно так ты всегда поступала. Именно поэтому ты запирала в подвале поздно вечером свою подружку, которая не захотела подпевать тебе под «Мираж». — Тебе пора идти. — Ольга отрубила предложение, негласно давая понять, что разговор окончен. Короткий бросок взглядов, и Анжелика стушевалась, подхватывая с дивана клатч, — Скажи своему водителю подъехать на чёрный ход. На главном до сих пор журналисты и всякая шваль. — Ох, до сих пор? Какой ужас. — проплыв мимо Олега сладким облаком из парфюма, Снежная метнула в него лукавый, почти ласковый взгляд. Будто знала, о чём он сейчас думает, знала, почему не уходит, — А знаешь что? Я бы таких отстреливала. Из окна, как бешеных собак. Им просто надо на кого-то первобытно злиться, это может быть опасно. Задумайся, Оль. Деликатный стук каблучков серебристого цвета окончательно растворился в густом мраморе чёрного хода, где, как Олег надеялся, её уже поджидали самые интеллектуально одарённые бунтовщики. Какой-нибудь молодой горячный скинхэд, чьего дедушку выселили из дома. Уличные гопники, потерявшие любимую дворовую собаку. Хоть кто-нибудь, способный схватить дрянь за волосы и с размаху окунуть в грязь, да так, чтобы больше никогда не вынырнула, захлебнулась. Олег знал, что такие мысли неправильные, жестокие, злые даже. Знал, что где-то там, в нормальном, обычном мире здоровых людей, такое неприемлемо. Что даже Достоевский писал — нельзя убивать людей, как бы ни были они мерзки по своей природе. Да только никогда это не работало. Не сработало в ледяных стенах особняка под Мидделбургом, не сработает и впредь. Некоторые люди просто неисправимы. Разложились настолько, что вместо сердца у них чёрная всепоглощающая пустота. Некоторых людей позволительно только убивать. — А ты что тут встал столбом? — выдернула его из размышлений Ольга, впившаяся внимательным, острым взглядом так крепко, что физически, казалось, не вышло бы вырваться, — Ты думаешь, что я не знаю, чего ты с Майкой носишься? Не знаю, чего к ней ластишься, а, мудила? — Это мне поручил ваш отец. У нас с ним договор. Почти дружеский, — Олег честно попытался пропустить брань мимо ушей, зная, что спор с ней не даст никакого результата. Только потратит время и нервы. И проще и менее затратно будет просто выслушать. — Ах поручил? И это в обход меня? — пара быстрых, ритмичных шагов, и Исаева уже смотрит прямо в глаза, выплёвывая слова, словно корочки от жареного лука, — Ненавижу, когда из меня делают дуру. Мне Анжела про тебя всё рассказала. Внутри ты такой же вшивый детдомовец, как бы ни пытался это спрятать. Наплодился от торчков и убийц, а теперь делаешь вид, что из нашей лиги. Я знаю, и Анжела, и этот твой Разумовский, вы все одинаковые. — Знаешь, почему Марат попросил меня в обход тебя? — Олег выдохнул, да так холодно и железно, что мог бы сам себя напугать. В висках набухало раздражение и отвращение. Плевать, что писали камеры наблюдения под потолком. Плевать, что будут говорить, — Да потому что дрянь ты. И как дочь, и как человек, и даже как сестра. Любая сестра нормальная сидела бы сейчас, да по душам с Майкой говорила, а не гавкалась тут со мной, как собака. Не вешала бы тут грёбаные чучела и этот портрет жуткий. Какое вообще надо эго иметь, чтобы велеть такое написать? И вышла бы ты, в конце концов, к людям, которые требуют с тебя ответа. Жалкая ты. Трусливая и жалкая, раз не можешь держать ответ за поступки. И об этом известно даже твоему уважаемому отцу. — Вон. — отчеканила Ольга, побелев от гнева практически в ту же секунду. Впрочем, да, с Майей кое-что общее у них было. Обе заводились с пол-оборота, — Убирайся нахрен вон! «Бешеная сука. Что ты вообще понимаешь? Что знаешь о жизни детей в детском доме? Как рот откроешь — так сразу заметно, в ком уважаемый папа растворился с головой, а потом аж охренел от результата. Нет, подумать только, портрет она свой повесила. Императрица, твою мать. Да какая ты императрица, ты такой же человек, как и все остальные. И также легко ставишься на место. Надеюсь, младшая такой же не вырастет. Было бы обидно» И словами было не передать то прекрасное чувство тишины и блаженного одиночества, что отзывалось в ушах стуков его обуви о белоснежный мрамор ступеней. Кажется, даже дышать стало легче от одной мысли о том, что ещё немного — и не сдержался бы, плюнул в лицо. Нет уж, нет, определённо, этому обществу дерьмовых людей должен быть какой-нибудь предел. Ритм в голове бодро отбивал шаги, когда он вынырнул из-за массивных дверей и скрылся в толпе, что снова попыталась просочиться внутрь, прижать Исаеву к стене, спросить, посмотреть в глаза. И увидеть в них страх жалкого человека, что пытается казаться хищником. Автомобиль послушно загудел под ногами, Соболь ласково лизнул хозяина в ухо, дотянувшись с заднего сиденья, а мокрые славные улицы, вдруг ставшие такими приятными для глаз, заметно ускорились где-то там, за окном. Кондиционер, пусть и старался изо всех сил, никак не мог выветрить ужасный запах пара с яблоком, хотя, если уж честно, теперь от него придётся и костюм отмывать. Или перескочить в другой, в тот, в котором приехал. Аж не верится, что весь этот бардак начался с пьянки с Кириллом Гречкиным. Как всё, оказывается, способно перемениться за несколько дней. — Прямо так и сказала, что расстреливала бы? — меньше всего на свете Олег думал, что, прибыв в высотку и вывалив рассказ почти обо всём сегодняшнем дне, кроме, разве что, посещения подполья, почувствует такое облегчение. Лучший друг, прекрасная рыжая голова с пронзительными глазами синего цвета, что сейчас так взволнованно блестели, полные интереса и возмущения, как будто поджидал его, только недавно вернувшись домой. Прятался в объятиях шершавого серого дивана, слушая в оба уха озлобленный рассказ, и впитывал каждое слово своей веснушчатой кожей, — Вот же тварь. Не так уж и неправы были те, кто говорил, что она вот-вот на людей перейдёт. Такими всегда становятся те, кто животных мучает. — Вот именно. У тех, кто отыгрывается на слабых, хоть на животных, хоть на детях, хоть на стариках, прав никаких заочно быть не должно, вот что я думаю. — потеряв внезапно буквально все внутренние силы, Волков-Камаев хлопнулся рядом, вцепившись пальцами в собственную голову. Усталость накатывала неприятной волной, которую следовало бы загасить, — Не люди это. — Тебя всегда это сильно цепляло. Всё, что связано со зверями. Вот ты мне напомнил про крошку Марго, теперь весь день не могу из головы выбросить, как мы её на чердак принесли. — Олег точно знал, зачем Серёжа это делает. Зачем садится рядом, осторожно берёт за руку, гладит пальцы, почти незаметно, но всё-таки. И зачем вспоминает светлые дни из детства, которое впору бы назвать безнадёжно испорченным, да не получалось даже с высоты лет. Серёжа делает это, чтобы успокоить, пробраться под кожу и пустить там, по кровеносным сосудам, тёплую, медную нежность. Когда они только сдружились, тогда, давным-давно, это казалось Олегу странным, даже неловким. Ещё бы, ведь родной папа всегда говорил, что все эти телячьи нежности — не мужское дело. Что обнимать мальчика, который тебе мил, слишком долго нельзя. Что нельзя целовать этого мальчика в обе щеки, когда он подарил тебе свитер, украденный на вещевом рынке. Что всё это бабское, ненастоящее или, того хуже «пидорское». И потому, наверное, даже сейчас ощущать, что это чувство никуда не делось, что мягкий, чуть звенящий голос Серёжи не утратил свойства обнимать за душу тёплыми руками. Напоминать о том, что у него есть родственная душа. Что он понимает, что думает точно так же, как и сам Олег, что разделяет в любой мысли, — Там теперь всё совсем иначе. Нет уже нашего чердака больше. На его месте теперь мансарда для посиделок ночью. Ты бы только видел, сам бы никогда не поверил. «Серёжа-Серёжа. И как ты это делаешь? Вот прикоснёшься один раз — и как будто ничего не было. Заглянешь в глаза, спросить что-то — и про всё на свете плохое можно забыть автоматом. Как будто не мне, а кому-то другому сегодня морду переломали. Руки опять холодные, да что же это такое, ты почему всё время мёрзнешь? У тебя в офисе тепло» Молчание, повисшее между ними не меньше, чем на пять минут, почему-то не казалось неловким. Подумать только, и будто бы не было этих четырнадцати странных лет там, за рубежом. Как будто Серёжа всегда был поблизости, всегда держал его за руку и чуть неловко, будто бы крепко задумавшись, улыбался куда-то в себя. Они могли хоть вечность так провести. Могли разговаривать, смеяться, плакать и злиться, и даже просто молчать друг с другом. Бессловесно держаться за руки, пытаясь спастись друг в друге от прожитого дня. За панорамными окнами стремительно темнело, а где-то вдали, будто бы на расстоянии лаская уши их обоих, шумело холодное море. Олег любил этот звук больше всего на свете. Слишком уж сильно он относил в те времена, когда он в первый раз понял, что обнимать этого рыжего мальчика — замечательно. — Серый. — и, дождавшись, пока тот поднимет голову в немом вопросе, тут же продолжил, чуть хрипло, будто погасив весь кошмарный дневной запал чужой заботливой рукой, — Можно? — Конечно, — как будто мягкая, охваченная блюром искра пронеслась между от одного понимания, что они снова мыслят одинаково. Он сейчас тоже об этом вспомнил. Тоже подумал про тот день, когда научил маленького Олежика обниматься по-настоящему. Маленький Разумовский открыл в нём в своё время множество новых вещей, что прежде считались неправильными. Не пацанскими. И видит Бог, Олег не представлял, как несчастливы люди, что так и остались жить в такой страшной парадигме. Обеими руками потянувшись к нему, крепко обнял, прижал к себе, не пуская, прогревая насквозь всем теплом, что есть. Почувствовал, как холодные руки отозвались на спине, за плечами, вцепляясь в пиджак. Как огненные волосы неслышно зашуршали рядом. Как тишина, ласково обвившая их, обнявшихся посреди вечернего офиса на мягком диване, прерывалась лишь стуком серёжиного сердца. Торопливым, будто тревожным, но всё равно таким же, как прежде. Никто не остановит их и никто не прервёт, крикнув в спину что-то гадкое. Они будут обниматься на диване столько, сколько им захочется. — Давай поедем завтра в «Радугу»? — точно. Это именно то, что нужно. Отправиться туда вместе с ним и посмотреть, что было сделано его силами. Татьяна Михайловна говорила об этом с такой гордостью. Вот бы посмотреть каждый уголок. Каждый кусочек территории. И Серёжа Разумовский, будто читая его мысли и ловя себя на смущении, тихо мурлыкнул в ответ. — Поедем.