Злой человек

Неуверенное холодное солнце, словно не решаясь, впитывалось лучами в матовую крышу автомобиля, что в такой час, в самом зените, плавно ехал на другой край города. Радиоведущие где-то там, на другой стороне невидимых линий, уверенно болтали друг с другом, порой перебиваясь кратким шипением помех, но, так или иначе, всё равно оставались лишь фоном. Город давно проснулся, но до сих пор лениво потягивался, будто нежась в утренних объятиях постели. Бодрые туристы, парочки, семьи — всё проносилось мимо, оставаясь где-то позади. В мире парадного Петербурга, который красуется на фотографиях изяществом и архитектурной любовью. «Радуга» всегда была и, наверное, несмотря ни на что, останется частью Петербурга «непарадного». Спряталась далеко и удобно, имея даже выход к воде, о котором не знали туристы. Подумать только, чуть больше тысячи шагов — и ты у секретного, пусть и жутко грязного моря. Ветер своевольно прорывался в салон, безжалостно шурша золотыми волосами Серёжи, сидящего рядом. Порой он славно отряхивался, пытался прятать рыжие языки пламени за уши, да только сквозняк был беспощаден. Соболь и вовсе разлёгся сзади, смело занимая оба пассажирских места — сегодня ему предстояла работа не самого привычного характера, которая, впрочем, по силам почти любой собаке. Радовать своей физиономией детей. Солнечный блик коротко мигнул в лобовом стекле, заставляя опустить козырёк машины. Олег волновался. — Никак не могу из головы выбросить. — продолжил завязавшийся с утра за сборами разговор Серёжа, оторвав зачарованный взгляд от залитых сдержанным солнцем улиц снаружи, — То, про что ты вчера рассказал. Ты, выходит, как в кино, сам решил расследовать. И полиция тебя до сих пор не остановила? Они такое не особенно любят. — А что они, запретят мне по городу перемещаться и друзей заводить? — нет уж, он предпочтёт скрыть глупое волнение на тему того, куда они едут и для чего в багажнике столько разных подарочков в симпатичных наборах. Сменить тему и не думать. Хотя бы и на его любительское расследование, — Ещё чего. Правда, с друзьями не всегда получается. Взять хотя бы этих двух дамочек, думал, они мне совсем день испортят. — А потом ты удивляешься, почему я не хожу на все эти светские вечеринки и приёмы. Я если выпью, хотя бы чуть-чуть, так и хочется с кем-нибудь поругаться. Смотришь на каждого — и точно знаешь, что у него за душой настоящий мрак. — и, будто предвосхищая вопрос, что Олег хотел задать с лёгкой колкостью, тут же прервал его, номинально выставив ладонь, — А не пить нельзя, это единственный способ не умереть от скуки и всяких гнилых мыслей. А вот у тебя получается. — Ну, нечего горячиться. Ты ведь их не знаешь. Не все из них неисправимы, кого-то просто надо подтолкнуть, вот что. — остатки яблочного пара напоминали о такой персоне уж слишком навязчиво, впитавшись в салон намертво. Олег глядел на дорогу тёмным, спокойным взглядом, понимая, что по большей части местность вокруг, исхоженная сиротами девяностых вдоль и поперёк, совсем не изменилась. Те же домики, частные участки, свистящие ветром чёрные деревья и мелкие закоулки, полные дворовых кошек, — Например, молодёжь. Я вот думаю, что молодых никогда не поздно научить, как не надо. Они гибче, что ли, восприимчивее. Есть у меня одна знакомая, которую если взять в руки, то может алмаз получиться. — Знаю, знаю. — покачал головой Серёжа, будто прячась от неудобных для себя мыслей, — Дочка парфюмера Светлова. И что ты думаешь, что у неё есть шансы вырасти нормальной? — Шансы, удивишься, были даже у Гречкина. — и, почти физически ощущая на себе полный вопросов синий взгляд с соседнего сиденья, Олег продолжил, — Пусть и мизерные, но были. Поднажми ты на молодёжь в нужный момент, направь — и смотри, что будет. Правильные знакомства, друзья, примеры хотя бы. У Майи, например, совсем нет материнского примера под рукой. Она пытается равняться на сестру, да что толку, если Исаева с ней тоже холодная. А с Кириллом, не смотри на меня так, ещё проще. Сам попробуй схему проложить. — Ну, предположим. — чуть сморщив нос в нежелании, но запустив цепочку мыслей в голове, Серёжа принялся накручивать прядь волос на палец, — Отец, привыкший всё мерять деньгами, таким же образом меряет и сына. Все покупное, роскошь, мелочи и хотелки, адреналин, радости всякие. Даже друзья, и те покупные. Эта сволочь от всего деньгами открещивается, даже от сына, выходит. Как тут не вырастить не человека, а продукт, если ничего не объяснять. Тьфу. — Вот видишь, всё проще, чем кажется. Грустно всё это, на самом деле. Когда молодёжь и дети заложники травм родителей, а могли столько всего сделать. — воспоминание промелькнуло приятной смазанной картинкой. Маленький Разумовский, еле сдерживаясь от плохих слов, бурчит о недоверии к взрослым, что приехали снова говорить с Олегом. Оба тогда слабо понимали, что это значит, но отчего-то тревожились. Боже, он даже помнил, как тогда пахнул воздух, насколько было холодно, почему вокруг никого не было. Как будто в голове открылся целый клад затерянных вещей, — Да и вообще, всегда есть шанс того, что выйдет, как с моей семьёй. — Кстати. Я ведь о них только понаслышке знаю, то, что в Сети написано. — буквально за мгновение, ушедшее на заинтересованный прищур, спокойный синий взгляд стал лисьим, внимательным и острым, — А что это за люди в жизни? Строгие вообще они оказались? Сложно с ними было? — Ну, поначалу. Сам понимаешь, что бывает, когда мальчика-сироту привозят за рубеж и практически сразу дают всё, о чём нельзя было мечтать. Новенькую дорогую одежду, вкусности всякие, большой красивый дом, да что там, меня стрелять начали учить в тот же год. — мысли медленно, нехотя закрутились, словно лопасти пыльного вентилятора, заставляя вытащить из памяти необходимое под пытливым взглядом Серёжи, — Но вместе с этим появляется море новых ограничений. Обо всех перемещениях докладывай, учи нидерландский, прекрати бояться Босха, которым мама весь дом завесила. В целом держи дисциплину, достойную дома Камаевых. Не драться, не ругаться, быть вежливым и сдержанным. Учиться единоборствам и стрельбе в разных методиках, разбираться в оружии. Спрашиваешь, было ли сложно? Ещё как. Но навру, если скажу, что хоть о чём-то жалею. Они из меня человека слепили. Не распустили, не дали забыть, с чего всё началось. Жизнь дали настоящую. — Поэтому и считаешь, что можешь решать, кого можно перевоспитывать, а кого нет? — будь на месте Разумовского кто угодно, изучающий его таким же лисьим взглядом, Олег принял бы этот вопрос за упрёк. Мол, как ты смеешь, кто ты такой, чтобы рассуждать о других людях, кто имеет право на второй шанс, а кто нет? Такой смысл вложил бы много кто, но не Серёжа. Он действительно хотел знать, как будто прощупывал поле дозволенных тем. Чем делиться, а о чём умолчать, какие мысли утаить, а какие смело высказать, — Потому что сам многое видел. — Мой отец никогда не был безгрешным, такой у меня теперь мир. Если буду считать, скольких он похоронил, пока забирался на свою оружейную гору, то весь день потрачу. На маме женился, когда той едва стукнуло восемнадцать, с разницей почти в два раза, потому что у неё семью убили. Да и от меня, надо сказать, держался особняком, пока я не вырос. Трудно ему было с ребёнком. Но отрицать то, что он мне дал — значит, быть неблагодарным ни ему, ни уж тем более маме. Она меня почти всему научила, я ей обязан всем, что есть. Как родные уже, как будто с самого начала так и было. — Олег тяжело выдохнул, ловя себя на том, что сказал как-то уж слишком много. Снова. Пытливый синий взгляд напротив будто подначивал на откровения, при этом не говоря о своём собственном владельце ничего. Серёжа только слушал. Только вбирал и впитывал, — И вообще. Почему всё обо мне да обо мне? Уверен, и тебе есть что рассказать. «А ведь и правда, он и в прошлый раз толком ничего не рассказал, только меня расспрашивал. А я, бестолочь, и рад стараться, болтать обо всём на свете, ни о чём толком не спрашиваю. Впрочем, неважно, если ему и правда интересно, то хорошо. Вот только зачем о себе молчать? Нехорошо. Так-так, не понял, Серый, а чего так глаза забегали? Я же тебе не чужой, было бы чего бояться» Синие глаза замелькали так быстро и так тревожно, словно прямо сейчас внутри Разумовского разбушевалось давным-давно спокойное голубое море. Олег не был врачом, но отсюда слышал, как ускорился ритм сердца, как изменилось и без того неглубокое дыхание, и как тщательно Серёжа пытался всё это спрятать под маской расслабленности и спокойствия. Ох, ещё бы. Жизнь наверняка была непростая и подбросила море преград под его смешные кроссовки. В конце концов, вылезать в высшую лигу самому, силком, без всяких счастливых билетов, равносильно тому, чтобы положить свои нервы на плаху. Особенно если ты такой, как Серёжа — чуть что уходящий в себя, ценящий спокойствие и уединение, не выносящий суеты и давления на себя. Вряд ли ему захочется вспоминать об этом, ещё и вот так, припёртым к стенке. Сердце укололо лёгким стыдом — вот чёрт, нашёл что спросить, только почём зря всё спутал. Серёжа снова заправил огненную прядь за ухо, позволяя ей тут же вырваться под сквозняком, и с едва заметным неловким смешком выдал, пытаясь приглушить торопливые мысли. — Да было бы о чём тебе рассказывать, знаешь. — блестящий взгляд почему-то за мгновение опустел, будто возвращая своего владельца к неприятным мыслям, а сам он заёрзал, как если бы приминал под собой траву или пытался зарыться в сиденье, — Олеж, можно я окно приоткрою? — Да оно и так открыто. — и, практически сразу же осознав, что тема и правда неподходящая, ведь даже о таком Разумовский умудрился забыть, он отмахнулся, сводя всё на нет, — Ладно тебе, забудь. Не ёрзай так. Захочешь — расскажешь, как и что, не сейчас так не сейчас. — Кажется, мы приехали! — слова вырвались из слегка надтреснутого от ветра горла Разумовского так быстро и с таким облегчением, что уже всё внутри Олега пожалело об этой попытке достать хоть какое-то откровение. Ну ничего, не сегодня — так завтра, а если не завтра, то когда-нибудь потом. Сквозняк, прорывавшийся сквозь приоткрытое окошко, окончательно стих, сменяясь мерным приморским ветром, Соболь мгновенно выскочил из салона, принявшись обнюхивать незнакомые места, а глазам Олега Волкова-Камаева предстала восхитительная картина, которую, надо признаться, он захотел бы видеть написанной маслом. И имя этой картине было «Радуга». Олег и прежде считал место, где расположился крепкий, но местами такой ненадёжный когда-то детский дом, переживший развал Союза, мучительные девяностые и тяжкие нулевые, весьма красивым. Чуть больше тысячи шагов до секретного пляжа, простая дорога до метро, множество тропинок, поросших колючими кустами, усыпанных грязным песком и осколками кирпича. Ветер свистел повсюду, окрещивая своим воем каждый свободный угол, порой пробираясь под бетон фундамента и подвывая в полых трубах, давая детям целый арсенал идей на тему того, какие тут водятся призраки и почему не могут упокоиться с миром. Черепично-шиферная, местами адски скользкая крыша, что так приятно блестела под дождём, ржавая пожарная лестница, искрящаяся на солнце, даже готический силуэт горелого дерева, что порой так ярко выделялся на фон цветного заката. Всё это было в прошлой жизни и осталось в ней навсегда, представ теперь перед Олегом совершенно иным зрелищем. Светлым, вытянувшимся в опрятной геометричной форме, как всякие зарубежные школы, сложенные большой буквой «П», детский дом если не источал от себя ощущение безопасности, то точно шёл к этому семимильными шагами. От печальных ветров постсоветчины не осталось ни единого следа — крепкий резной забор прятал за собой стойкий, красивый, изящный корпус, местами почти что полностью панорамный. Даже отсюда можно было рассмотреть просторные классы, аудиторию с театральным кружком, красивую, чуть выпуклую крышу с огромным прозрачным окном в небеса, и, разумеется, широкий двор, полностью облагороженный для нового поколения оставленных детей. Название дома было опрятно отлито отдельно и красовалось как на табличке у двери, так и на высоких воротах, а нетронутый спуск на пляж прятался за небольшой аркой, оплетённой красным от осени виноградным плющом. Небольшая будка охраны приветственно мигнула, открывая проход внутрь, а сигнализация послушно отозвалась из автомобиля на парковочном месте. Они приехали, и когда-то такой измученный, такой механический, всюду скрипящий детский дом встретил их во всей своей красе. Олег, пожалуй, мог только разве что вертеть головой, порой запрокидывая её так высоко, словно вдруг оказался в Эрмитаже впервые в жизни, а то и вовсе в каком-нибудь дворце в Венеции. Солнечные блики славно играли с множественными стеклянными окнами, отзывались на лицах детей, что играли на площадке, в каштановых косичках девочки, что держалась какой-то незнакомой воспитательницы, стесняясь. И, разумеется, в светлом взгляде Татьяны Михайловны, которая, заметив из своего кабинета приближающихся гостей с полными руками подарочных пакетов из багажника машины, вышла навстречу по широким плоским ступеням приюта. Усталые плечи прятались под вишнёвым пледом со странными народными узорами, а морщинки вокруг глаз чуть сжались от улыбки. Ветер, по-прежнему лихо свистящий в ушах всех, кто поблизости, немедленно растрепал её и без того не самую аккуратную русую косу, а Серёжа, будто бы повернувший внутри себя маленький рычаг, в ту же секунду проглотил тревогу. Холодные пальцы сомкнулись на запястье Олега, утягивая за собой, здороваться, обмениваться любезностями с той, что когда-то пыталась заменить им обоим маму. Не смогла, но очень старалась и осталась в душах вечным тёплым следом, что остаётся на руках, когда греешь их над свечой. — Татьяна Михайловна, здрасте, а мы вот, видите, с Олегом… — Вижу, вижу, головы мои бедовые. Вместе решили приехать? Правильно придумали. «Она всегда так говорила, всегда головы бедовые. У, ещё бы, мы как ни придём к ней — всё время с какой-нибудь хренью в анамнезе. То в асфальте одежду уляпаем, то воронёнка белого притащим, то спрашиваем, почему нам нельзя жениться. А уж когда Марии Ивановне в сумку краски синей налили, ой, жуть что было. Ещё какие бедовые. Бог ты мой, она до сих пор тёплая, точно такая же, как раньше. Даже духи не сменила. Как не бывает» Объятия когда-то трепетной и молодой девушки, что была готова положить жизнь за маленьких сироток большой страны, а теперь мудрой директрисы «Радуги», отзывались на коже так же, как и прежде. Шершаво, тепло, как будто мягкий воск обвивал плечи. От неё всё ещё пахло орехами и мылом, а светлый спокойный взгляд сквозил теперь каким-то общемировым дзеном, какой бывает только у тех, кто и правда хорошо понимает в детях. Сперва Серёжу, потом его самого, чуть прощупывая, словно не веря до конца в то, что они и правда настолько выросли. — Идёмте внутрь, а то вас тут совсем продует. Ася, давай, собирай их всех внутрь, пока все не околели там под ветром! — бросив короткий клич незнакомой воспитательнице, Лукина пригласительным жестом поманила обоих за собой, и Олег, наверное, ни в каком мире не смог бы не последовать. О, ещё бы. Следовало всё здесь осмотреть, обыскать каждый когда-то священный уголок и раздать детям привезённые подарки всех мастей и наружностей. Пальцы Серёжи крепко сомкнулись на запястье, постоянно напоминая о себе приятным телесным холодом, а синие глаза, до этого такие тревожные, будто в вечном смятении, теперь осматривали всё вокруг с такой нежностью, словно он и правда тут впервые. И, надо сказать, изнутри «Радуга» внушала ничуть не меньшее спокойствие и восхищение. Опрятные новые спальни взамен больших общих, каждая на четверых человек, растения, картины местами. Просторный актовый зал с огромным роялем, о котором, надо признаться, их ровесник Антон, играющий на клавишах, мог только мечтать. Вместо чердака, на котором было проведено множество грозовых ночей, суетливых дней в уходе за пищащим воронёнком, да даже простых посиделок на двоих, теперь красовалась залитая светом мансарда. Тепло гнездилось в каждом уголке этого места, причём совсем не фигурально. Олег отлично помнил, как порой они с Серёжей, напившись слишком сладкого чёрного чая из гранёных стаканов со сбитыми краями, ложились спать в одну кровать, прижавшись друг к другу так крепко, как котята к маме. Лишь бы стало немного теплее в дурную осень, когда государство снова зажимает детям своевременное отопление. Теперь это здание стало настоящей крепостью, собранной из белого крепкого камня, детских стремлений, воспитательского тепла и, конечно же, бесконечных надежд Серёжи Разумовского, что пылко и почти с восхищением вёл его за собой — смотри, смотри! — А той пожарной лестницы, на которой ты расцарапал ладони, тоже больше нет, там новую поставили, металлическую, как у людей. А на мансарде, где мы выхаживали Марго, теперь библиотека маленькая и диванчики. А с той стороны, где раньше была аварийная часть, мы сделали садик на лоджии, там теперь одно удовольствие дождь слушать. — честно слово, Олег мог бы использовать этот счастливый щебет, что полетел из тонких губ Разумовского, словно игра на арфе, как колыбельную. Настолько умиротворяло и успокаивало то, как ему нравится показывать каждый сантиметр того, во что были вложены его самые нежные чувства. Сама мысль о том, что спустя годы, которые для сироты наверняка не самые простые, он не отвернулся от своего детства, не постарался забыть его, как страшный сон, а попытался сделать так, чтобы у других сирот оно было чуть лучше — внушала невозможный, янтарный прилив нежности. Той самой, за которую его родной папа, Давид, вероятно выпорол бы военным ремнём. Той, что когда-то заставляла его косо смотреть на любую девочку, что приближалась к Серёже слишком старательно. Той, благодаря которой он перерыл всю старенькую библиотеку в поисках книжки об искусстве Возрождения и проштудировал её от корки до корки. Лишь бы увидеть восторг в синих глазах, осознавших, что теперь есть с кем об этом поговорить. Той, из-за которой он был готов воровать банку с пряниками снова и снова, да что там, готов был украсть что угодно — новый тёплый свитер, огромную книгу про Тициана, пачку сухариков с дымком, или, быть может, даже билет в Эрмитаж. От этой нежности, настолько сильной, что могла заставить свернуть горы, Олег всегда начинал захлёбываться, чувствуя, как здравые мысли покрываются пышными смешанными цветами. Даже дышать получалось с трудом, словно в лёгких что-то сильно тянется. Как глупо, как по-мальчишески, но как же бесконечно правильно. Этого было много, оно прогревало каждую косточку, прогоняя питерский ветер, открывало за спиной невидимые крылья, велело делать что угодно, лишь бы эти глаза сверкали в восхищении и счастье. Лишь бы Серёжа ни о чём не беспокоился, лишь бы был счастлив и вдохновлён. Как сейчас. Золотой блеск в волосах надолго застрял в мыслях навязчивым образом, а слова, что он так торопливо проговаривал, ведя Олега за собой, притупились, оставляя лишь голос. Плавный, льющийся потоком, фантастически красивый, как он представлял себе голоса мистических эльфов из красивой зелёной книжки с легендами. Касаясь этого пола и стен, Олег снова был мальчишкой, и совершенно не волновался об этом. — А свой музей ты ему что, не покажешь? — мягко рассмеялась Татьяна Михайловна, ловя на лице Серёжи торопливое смущение. Разумовский почти сразу остановился, принявшись отшучиваться и отмахиваться, но воспитательница была непреклонна, бережно беря Олега под руку и ведя в основную комнату, что использовалась как большой холл. Там, отхватив себе лакомое место точно посредине, красовалось несколько по-настоящему музейных стендов, схваченных блестящим прозрачным стеклом. И под каждым из них, заставляя сердце Олега пропускать по удару, пряталось что-то слишком важное. Свисток, что Серёжа раскопал в песке в год их знакомства. Шапка, что была у них одна на двоих — потрёпанная, старая, с одной оборванной от времени кисточкой. Маленький свитер сиреневого цвета, на котором маленькие, будто вручную нарисованные белыми стежками совы внимательно глядели на собеседника. Фотография — с того дня, как всю группу возили в заповедник в области на большом автобусе. Кажется, в тот день Мария Ивановна сорвала напрочь голос и потом долго не могла говорить. Спутанная намертво игрушка-радуга, которую все, кому не лень, спускали с лестницы. Найденные в пыли частного сектора резиновые попрыгунчики, пучок из перьев, что они старательно собирали как-то целый день. Надломанный красный мелок, а после — другая фотография, родом из дурацкого дня, в который Софья Захаровна, работающая тут по сей день, выгадала для детей поездку в зоопарк. Разумовский и Волков, забыв о любых санитарных правилах, дразнятся, показывая языки через стекло вольера. Хоть с мылом мой обоих после таких выходок, честное слово. Олег как сейчас помнил, насколько там был худой лев, и как это сильно бросалось в глаза. Он тогда, кажется, предложил кинуть ему Анжелику, что пыталась дотянуться своими садистскими руками до белочек. А потом обнаружил свою тетрадь по русскому языку полностью разрисованной красной ручкой. Подумать только, эк жизнь завернула, мысли летели быстро, цепляя одно воспоминание за другим, словно бесконечные звенья жизненной цепи, а о том, во что эта дрянь превратилась сейчас, думать просто не хотелось. Ничто и никто сегодня не испортит ему день. «А это, никак, те самые рисунки? Я ведь не все из них забрал с собой, а только те, что были в альбоме. А тут тогда какие? Чёрт, а вдруг тут остался тот, из-за которого мы познакомились?» — Олеж, слушай, меня там, кажется, дети заждались. Говорят, им сегодня новенькую привезли из Дома малютки. Я схожу к ним, подарки наши раздам, вы тут побудете сами без меня? — взволнованный, суетливый, будто желающий сбежать от разговора о том, что красуется на позабытых здесь рисунках, не вошедших в альбом. Тех, что Серёжа предпочитал засунуть в тумбочку и никогда не доставать. Многое Олег отдал бы там, в Амстердаме, чтобы снова к ним прикоснуться, а они все здесь, под стеклом и бережным уходом. Подумать только, они сделали из особенной личности Серёжи, которому всегда говорили, что у него нет будущего, музей и собрали память о том ребёнке из кусочков. Нашли даже то, на что сам Разумовский не всегда был готов поднять глаза. Получив в ответ спокойный кивок, он будто выдохнул с облегчением и тут же улетел прочь, словно на крыльях, подхваченный волной восхищённой детворы, что так и пищала в один голос: «Сергей Викторович, Сергей Викторович!». Поймав провожающий этот солнечный силуэт взгляд Олега, Лукина улыбнулась в кулак, будто про себя, и чуть печально вздохнула. — Он всегда лично встречает поступивших из Дома малютки. Они совсем малыши, не понимают ещё, где оказались, и почему. Он ведь и сам таким был, понимает, как это может быть страшно, когда ты даже не знаешь, для чего нужен детский дом, и где твои родители. — и, притупив ненадолго голос, словно подумав о неприятном, Татьяна Михайловна одёрнула сама себя, — Хорошо, что ты снова здесь. У меня как будто что-то на место встало внутри, когда я вас вдвоём увидела. Он без тебя был совсем неприкаянный, даже говорить про тебя не хотел. А теперь вон как светится, как будто солнце проглотил. Ну вы даёте. Вас впору в пример ставить. — Да ладно вам. Балбесы мы, только сейчас смогли встретиться. Не должен я был его оставлять одного. — руки сами собой, прикасаясь к старым рисункам, пробуждали в памяти затерянные дни. Те самые, когда странный рыжий мальчик ещё прятал от него то, что рисовал. Когда постепенно открывался, не решаясь, боясь злой отдачи, но раз за разом выбираясь из скорлупы неверия через не могу. Тёмный взгляд оторвался от шершавой бумаги, снова соприкасаясь с Серёжей. Большой, взрослый, напитанный солнечными лучами, он сидел напротив малышки, новенькой из Дома малютки, и с неловкой, но настоящей улыбкой помогал раскрыться и ей. Играл, закрывая девочке ясные глаза, и наговаривая «ку-ку!» чуть завышенным голосом. Та лишь хихикала по инерции, ещё не зная, как сильно этот человек смягчил рваную травму, что остаётся на всех детдомовских детях. Как это отзовётся потом, когда она станет старше. Сергей Викторович для них — не просто инвестор, а почти что часть семьи. Семьи, которой у них больше нет, — Идёмте? Я бы хотел посмотреть на чердак. Ну, то есть, мансарду. Там столько всего происходило, вы бы знали. «А на этом рисунке? Чёрт, это и есть тот самый, из-за которого мы подружились. Тут нарисован его воображаемый друг. Огромная чёрная птица. Красиво как, кутает в крылья, обнимает, защищает от всего. Помню, как же, был у нас такой, несколько ночей подряд его искали, не понимали, чего он со мной не знакомится и дружить не хочет. Понятное дело, а как Серёже было справляться без друзей? До меня и…после? Боже, даже думать не хочется» Огромное окно без углов, перетекающее в часть крыши, открывало потрясающий вид. Серая пелена моря, каменистый пляж, изрядно очищенный от мусора и цветения, узкая тропка, ведущая туда. Сарая, что когда-то стоял поблизости обгорелым мистическим кошмаром и нередко виделся Олегу в дурных снах, больше не было — вместо него небольшие опрятные могилы. Три штуки. На память о трёх мальчиках, что безвременно застряли в объятиях случайного пламени. Татьяна Михайловна куталась в плед, как будто снова замерзая, и смотрела куда-то за горизонт, а Олег, пробежавшись взглядом по местам былой славы, теперь окрашенным новеньким деревом, стеллажами, ковриками и креслами, сел прямо на пол, как когда-то. Не хватало Серёжи, что бинтует ему боевые раны на костяшках пальцев и рассказывает о том, как свалился отсюда наружу, каким-то чудом не сломав ни спину, ни шею, ни ещё чего. — Татьяна Михайловна? — он поднял глаза на воспитательницу, будто бы снова прося совета, как всегда водилось. Спросить, почему его так бесит, что с Серёжей пытаются заигрывать девочки. Спросить, как надо правильно служить Родине. Спросить, почему Мария Ивановна говорит о детях столько злого и плохого? Она всегда хорошо объясняла, — А вот когда я уехал, тогда, четырнадцать лет назад, Серёжа ведь совсем один остался. Хотел спросить, а как он сам по себе жил? Его не начали снова задирать, надеюсь? Кошмары не вернулись? — Честно тебе ответить, Олежек? — серый взгляд напротив окрасился мутной пеленой какой-то невнятной тоски. Лукина поёжилась, услышав за окном новый порыв свистящего ветра, и покачала головой, — Если по правде, то очень плохо. Знаешь, в то утро, когда ты уехал, я думала, он побежит за машиной, но он выдержал. Кто-то из мальчиков попытался его поддеть этим, а он взял, укусил его за руку, и убежал прочь. Ни на обед, ни на ужин, ни уж тем более на уроки не явился, я грешным делом испугалась, что с концами ушёл. Взяла фонарь, пошла его искать, когда он и на отбой не пришёл. Бегала тут, по всему кварталу, звала — Серёжа, Серёжа. Уже думала Константина Семёновича звать на помощь, ну, участкового. Да только Серёжа сам вышел, замёрзший, заплаканный и грязный. Весь трясся, глаза красные, мокрые, в волосах какие-то веточки, свитер порвался. Я ну его отчитывать, сам понимаешь, перепугалась, а он ни слова в ответ не говорит. Сидит после отбоя со мной в столовой, супом давится, слёзы туда роняет. Ест кое-как и спрашивает меня, насовсем ли он теперь один? Вернёшься ли ты когда-нибудь? Ох и не знала я, как ему в глаза сказать, что Нидерланды — это очень далеко. Что нельзя загадывать. А он мне ладошку свою показывает, рассечённую от края до края, и говорит, что ты поклялся. — Клятва на крови. — услышав свой голос, осипший от таких подробностей, со стороны, Олег покосился на старый, белый шрам, что красовался на его шершавой руке до сих пор. Они поклялись перед самым отъездом, смешав капельки крови на ноже для карандашей. Пообещали, что даже если разъедутся далеко-далеко, то потом обязательно найдутся. Воспоминания пролетели нервной гурьбой — он сидит в самолёте, сжимая в руках рюкзачок, а новая мама, Гайнель, пытается расспросить, откуда свежая рана? А он сам, полный тревог и сомнений, раскалывается — а вдруг не получится, а вдруг расстались навсегда? А как же он будет там один, не будут ли обижать? Олег сжал кулак, почти физически чувствуя кровоток, — Сработала всё-таки. — Больше его уже никто не обижал. Серёжа в обиду больше себя не давал, как проплакался. Замкнулся, с ровесниками не говорил, только со мной и с собакой этой вашей, что с пляжа. Даже к воображаемому другу снова вернулся, пусть и пытался это скрыть. А потом, как стал постарше, погрузился в программирование. Работал в городе, чтобы оплачивать курсы, да что там, даже помогал с уроками всяким двоечникам из города за деньги. Я как-то сказала ему, что ты бы наверняка им гордился, если бы знал, а он только отвернулся — сказал «мне-то теперь что с его мнения?». — выдохнув нелегко, Татьяна Михайловна присела рядом, погружая руки в длинный ворс ковра, — А теперь вы снова рядом, как раньше. Когда были счастливыми. Смотрю на вас, и будто что-то внутри светится. Всё это было не напрасно. Нашлись, бедовые мои головы. «Чёрт, чёрт, чёрт, твою мать, господи, что же это. Нет. Никогда больше. Будь я нахрен проклят, если ещё хотя бы раз тебя оставлю и брошу в беде. Я сам себе буду не хозяин, если тебя одного оставлю. С тобой не должно такого случаться. С тобой вообще не должно случаться плохого, ты не заслуживаешь плохого. Господи. Я всё сделаю, чтобы ты поверил. Я помогу. Я обещаю» Сердце рвалось на части так громко, что, кажется, даже в тишине чердака, сквозь которую порой доносился шум радостных детей, играющих с Соболем, Лукина прекрасно слышала его треск. Или, по крайней мере, Олегу так казалось, когда за пеленой синего вечера, что давно пришёл на смену солнцу и плясал с серыми морскими волнами, он отчётливо рассмотрел силуэт. Знакомая белая рубашка сверкнула где-то там, на пляже, одинокой тростинкой, а рыжие рваные волосы отозвались под порывами ветра. Острая мысль кольнула под сердцем, он совершенно точно знал, куда сейчас идёт Серёжа, преодолев длинный спуск и вышагивая по мокрому песку своими белыми кедами с полосками. Он был из тех прекрасных людей, что носил их с костюмом. Коротким движением Олег подорвался, почти тут же совестливо оглянувшись на воспитательницу, а та, углядев на пляже знакомую фигуру, лишь улыбнулась. — Ну, чего замер? Иди, иди, и прихвати свой пиджак, а то замёрзнете там. В глазах смазалось всё — белые ступеньки, залитые тёплым светом фонарей, чёрная улица за забором, яркий красный плющ, обвивший указатель на пляж. Каменистая дорожка, что вперемешку с песком так опасно и непослушно скользила под туфлями, даже ржавый обрывок старого забора, что держался поодаль, как умирающий родственник, глядящий на красивых наследников. Сетчатый, почти тюремный, он всё ещё зиял посредине дырой, через которую не сосчитать сколько раз они двое убегали в большой и недоступный Питер. Неловкое падение на бок, запачкавшее чёрный костюм, в котором он когда-то, почти в другой жизни, носился с гнилыми Гречкиными, тупая, но незаметная за мыслями боль. Первое пляжное поветрие, что обожгло лицо воспоминаниями и ворвалось прямо в сердце мощным сквозняком. Нет-нет, дело не только в пляже, дело в секретном месте, куда Серёжа всегда добирался по траве, не желая оставлять следы. Проберись по травяным кочкам и мусору, что когда-то лежал здесь, проскользни между камнями, обогни упавшее дерево и вот оно — секретное место. Их собственное, не принадлежащее больше никому. И именно здесь, в окружении весьма заросшего песка, мелких кусочков промёрзлых водорослей и ползунков барвинка, сидел он. Серёжа. Ветер трепал его за волосы, оставляя наедине с огромным, тревожащим сознание морем. Серые волны порой подбирались опасно близко к белым кедам, почти касаясь подошвы, а сам Разумовский сидел на привычном месте — одном из нескольких круглых камней, что они выложили здесь в качестве какой-никакой лавочки. Море не касалось их очень долго, и даже отсюда было отлично видно старые, коричневые от времени, почти стёртые бурые пятнышки. Здесь произошло слишком много всего значимого, и на крови они поклялись тоже здесь, без никого. — Здесь и синьору Дольче похоронили, когда она умерла. То есть, я похоронил, больше особо и некому было. — остуженный ветром голос, почти как весь он, почти сразу притих, а сам Серёжа пригласительным жестом хлопнул по чужому месту на камнях. Услышал его чуть ли не спиной, того, с кем вместе они и решили назвать дворняжку с добрыми глазами именем из книжки. «Без семьи», оставленная в библиотеке детдома то ли в качестве злой шутки, то ли попытки дать надежду, подарила мальчикам много слёз о погибших животных из цирковой труппы, а их верной четвероногой подруге — настоящее имя. Синьора Дольче сладко спала под одеялом из барвинка, скрывшись в его изумрудных объятиях там, за радугой, такой нечастой гостьей здесь. Олег послушался и сел рядом, едва находя в себе силы снова на него посмотреть, — Подумай только. Я ведь, когда ты уехал, ещё долго не мог сюда прийти. Сразу слёзы накатывали. Дурак был. — Слишком много тут всего важного было, чтобы не приходить. Нечего опять на себя бурчать, Серёж. Не дело это. И вообще, чего сидишь под ветром, на, надень пиджак, пока не околел. — Олег сбивал тему так, как только хватало сил. О чём угодно, лишь бы не об ужасном дне расставания, вина за которое теперь душила с удвоенной силой. Чёрный пиджак, впитавший в себя следы яблочного пара и путешествий, осел на плечах Серёжи, будто заставив того проснуться от туманной синей пелены, — Мы ведь даже поговорить нормально впервые только тут смогли. Когда я в день прибытия у Рылеева твой рисунок отбил, а имя твоё забыл спросить. А ты забрал картинку и убежал, застеснялся меня что ли? — Да уж, тот ещё был кадр. Угораздило тебя, Олеж, из всех детдомовских пацанов вцепиться в самого двинутого? — синий взгляд потеплел под прикосновением чужой одежды, Серёжа приятно поёжился, подбираясь поближе, плечом к плечу, отзываясь прохладным прикосновением. Ветер скользнул под зелёную рубашку Олега, пытаясь пробиться под кожу, — Тебя же предупреждали. — А помнишь, что ещё было? — он гнул свою линию, как всегда, как привык. Да, пацаны говорили, что Разумовский с придурью, может даже больной. Что не стоит того, пошли лучше в футбол играть. Но теперь, оглядываясь на всё, голову занимала одна мысль. Без Серёжи он и сам сломался бы. Разочаровался. Не пожелал помочь богатой даме, что поскользнулась на выходе из своей машины перед детским домом. Не понимал бы в Возрождении. Не находил бы красоту в простом. Остался бы навсегда в кошмарной парадигме сухого, ржавого, металлического способа жить, — Ты меня тут с синьорой Дольче познакомил. И рисунки впервые стал показывать, и слушал, как я пою. Даже про этого твоего воображаемого ворона здесь сказал. Я мог плакать здесь, рядом с тобой, и знать, что ты не осудишь. Да что уж, если начистоту, то здесь мы в первый раз даже… — …поцеловались. — почти сразу, произнеся это вслух, Серёжа спрятал взгляд в серых волнах, будто вбирая воспоминания из морской глубины. Да, это тоже было здесь. Неразрешённый вопрос. Брошенная в углу загадка, так и не нашедшая ответа. Что-то, после чего всё одновременно было и не было так, как раньше, — Глупо вышло. Ты меня, подумать только, на слабо взял. До этого мы с тобой такое только по телеку видели. И так об этом больше ни разу и не поговорили. Зря. «Я ничего лучше не смог придумать. Мне так хотелось выразить это. То, что я ощущал всегда, когда делал для тебя что-то хорошее. То, что сейчас в голове гудит. Когда объятий, даже самых долгих, перестало хватать. Хотел вылить на тебя всё, что в душе было, да только не умел. Схватил за лицо и чмокнул в губы, как девчонку. Боялся потом, что какая-нибудь настоящая девчонка, хоть та же Снежная, тоже так сможет. Радовался, что она тебе не нравится. Идиот» — А если бы поговорили? Как думаешь, чем бы кончилось? — в ответ Олегу повисла тишина, обрываемая лишь шумом моря. С каждой минутой воздух у кромки воды наливался всё большим холодом, а свистящий ветер вцеплялся в плечи уже не играючи, а почти хищно. Ледяные объятия родины отозвались в памяти именно такими. Стальными, почти свинцовыми, но родными и любимыми по сей день, несмотря ни на что. Где-то вдали зажигались огни, город засыпал, поднимая на ноги первых ночных гуляк и провожая последних работяг по кроватям. Слабое тепло от золотой головы Серёжи вдруг отдалось на плече, нерешительно, будто спрашивая разрешения. Он снова здесь, рядом, снова пытается довериться, пытается начать всё сначала. Проделывает адский труд, чтобы разрешить себе это. И Олег, плавно беря того пальцами за плечо, делясь теплом и воспоминаниями, точно знал — он это доверие оправдает и никогда больше не подведёт. — Олеж. Я так рад, что ты вернулся. — прижался, как усталая от бесконечного бега лиса, выдохнул и расслабился, устремляя взгляд куда-то туда, за серебряный морской горизонт. Бесконечно красивый. Бесконечно особенный. Бесконечно достойный доверия, спокойствия и любой формы любви. Наплевать, говоря честно, чем бы тогда всё кончилось, важно было не это. Важно то, что они могут сделать теперь, когда сердце снова затапливает кошмарная, терпкая нежность. То, как пальцы скользят между рыжих прядей, медленно их перебирая. То, как бережно Серёжа гладит лацкан пиджака, словно что-то невозможно важное. И, конечно, то, как искренне звучит его голос из раскрытого душевного кокона. Он доверяется. Снова, — Не уезжай от меня больше, ладно? Олег солгал бы, если бы сказал, что не хотел бы снова взять обеими ладонями его щёки и одним рывком поцеловать. Поймать момент, когда всего, любого проявления нежности, перестало быть достаточно. Снова ощутить нелепый румянец, шершавость на губах, щекочущие щёки чужие пряди волос. Хотел бы, но только они давно уже не дети. Теперь рядом с ним — взрослый Серёжа, спугнуть которого сейчас было бы равносильно смерти. Уставший, измученный бытом медийной личности, социально неловкий, порезанный на лоскуты непростой жизнью, но всё ещё бесконечно дорогой ему Серёжа. Некуда торопиться. Незачем поддаваться импульсам. — Не уеду. Олег обещает и мягко целует рыжую макушку в паре сантиметров от себя. И этот момент, пожалуй, в архивах памяти, сохранился уж как-то неприлично точно. Сухие волосы отозвались на губах, а Серёжа в ответ лишь хихикнул неслышно о чём-то своём. Непонятном. Попрощались с Татьяной Михайловной они довольно быстро, решив не изводить малышей почти перед самым ужином. Запустили в машину Соболя, что провёл с ними целый день, был устал и счастлив. Перемигнулись с вернувшимся к ужину Лёшей Макаровым, пожавшим руки обоим. Проводили взглядом морские волны, шумящие где-то там, внизу, и, разумеется, пообещали Лукиной, что вышла их проводить, обязательно вернуться снова, когда придёт время. Тепло автомобиля окутало обоих, мотор лихо завёлся, а колёса торопливо понесли всех троих обратно, в ту часть Петербурга, что зовётся в быту парадной. Обратно, в безопасную высотку, что теперь олицетворяет их новый мир. Мир высшей лиги, где они, несмотря ни на что, до сих пор оставались чужими. Крепкие руки Олега, на глазах отогревающиеся, сжимали руль, а мерная музыка из какого-то балета, название которого он забыл, лилась сверху негромким потоком. Огни замелькали за боковыми стёклами, окончательно оборачивая всё вокруг в холодную осеннюю ночь. Всё вокруг казалось таким правильным. Таким безопасным. Ведь пока в мире существуют люди вроде Серёжи, надежда есть. Пока люди, обжёгшиеся о жизнь, имеют в себе силы не быть сволочью, и более того, тащить за собой наверх и других людей, мир будет крепко стоять. И с таким ярким рыжим примером не поспорит даже чёртов Чумной Доктор. — Серый. Я хотел сказать, что ты молодец. То есть, всё то, что ты делаешь для людей, это… В ответ ему раздалось лишь сладкое сопение — Разумовский крепко спал на соседнем сидении, отвернув голову в сторону своего окна. Ещё бы, подумалось тогда — эмоции, вперемешку с кислородом, могут заставить вырубиться, как младенец. Накрепко пристёгнутый и укутанный в пиджак, Серёжа был в безопасности и порядке. Улыбнувшись куда-то в себя, Олег чуть сбавил скорость, аккуратно вписываясь в поворот на центр вместе с потоком других машин. Над городом поднялся косяк чёрных птиц, неслышно улетая прочь. Олег и Серёжа ехали домой.