Злой человек

— А знаешь, что ещё? — Олег каким-то чудом не проглотил последнее слово вместе с кусочком мяса, чудом не разошедшегося на волокна под давлением, — Чёрт разберёт, с чем это связано, но нидерландцы когда ругаются — почти постоянно отсылают к болезням. То есть, чтобы ты понимал, у нас есть ругательство, которое буквально значит «заразись чумой». Ну, или тифом, холерой, как хочешь, так и строй предложение. Хотя технически это просто способ послать подальше. Он толком и не помнил, как кончился вчерашний вечер для него лично. Помнил то, как осторожно разбудил Серёжу, уснувшего в машине, как отпустил на свой этаж, а сам отправился в новую спальню. Как обаятельная Марго пожелала спокойной ночи, а также то, как почти все сны пожрал огонь. Олег не мог вспомнить, что снилось — лишь то, что там было много открытого пламени, что отпечаталось в голове, кажется, насовсем. Мятежная душа повелела подняться пораньше обычного и вопросить у миловидной помощницы — есть ли тут кухня, чтобы испытать свои силы? Надо признаться, до сих пор Олег был готов рассыпаться в вечных благодарностях их общей домработнице, прекрасной женщине по имени Клара, низкорослой и спокойной, будто танк, что вовремя заметила интерес мальчика к кулинарии и разрешала помогать себе, постепенно обучая. Хобби выросло из ниоткуда, и довольно быстро Волков-Камаев изрядно подточил руки — теперь они могли не только драться и стрелять, но ещё и обращаться с продуктами. В воспоминаниях тогда пронёсся день, когда Клара впервые показала ему, как делается гюцпот, и объяснила, что если тебе не нравится морковь в пюре — ты имеешь полное право её не класть, авось не кулинарное шоу. Как он и не положил её сегодня, несмотря на вопросительный взгляд Марго, что пристально следила за обычно совершенно мёртвой кухней на его этаже. Кажется, сделана она была исключительно для галочки, да и места занимала совсем немного, но, чёрт возьми, словами было не передать, как бесило то, что Серёжа снова собрался на работу, не завтракав. Какие к чёрту разговоры с советом директоров могут быть на пустой желудок? И вообще, раз уж такое дело, неужели так трудно пойти на поводу Разумовского и провести совещание удалённо? Олег не знал, но ни о чём не жалел, когда сонные синие глаза напротив в полнейшем непонимании проморгались — что происходит, откуда запах? — А продемонстрируешь? Ты со мной никогда на нидерландский не перескакивал, — лукаво урчал Разумовский, старательно истязая стоящие чуть ли не вихрами золотые волосы перед зеркалом. От природы чуть вьющиеся, порой идущие локонами, они совершенно не собирались укладываться в сколько-нибудь приличное каре, чтобы было чуть солиднее. — Krijg de pest! — незначительно повысив голос, Олег деланно огрызнулся, как будто он снова в непростой средней школе. Да уж, несмотря на всю элитарность местных кругов, с подозрением на него косились долго, и объяснять свои права нередко приходилось в самой грубой форме. А то и кулаками помахать, предсказуемо получив после взбучку от матери, — На самом деле, я уже на автомате на русскую речь отвечаю той же русской. Отец установил это правило, как только меня привезли. Уж не знаю, почему так, не человек, а мешок из тайн. — Слушай, к слову о тайнах. — и, удостоверившись в том, что тёмные глаза Олега устремились прямо на него, хотя, если честно, не то чтобы они и отрывались всё это время, Разумовский отложил расчёску. Тихой, почти пружинистой походкой, почти что заискивающе, — Вчера я кое-что углядел в твоей машине. — пальцы проскользнули в карман брюк Серёжи, словно ожидая этого всё утро, и, словно лотерейный билет, вытянули оттуда небольшой клочок бумаги, вырванный из блокнота. В ещё слегка сонной голове Олега, забитой непринуждённой болтовнёй о нидерландских привычках, всё как-то не стыковалось, а сам Разумовский, неделикатно склонившись с ним, сидящим, на один уровень, уставился, не моргая. Кажется, что даже воздух вокруг на мгновение застыл, слышалось лишь их дыхание, — Я этот адрес отлично знаю, не спутаешь. Тебе кто насоветовал в «Рыбу» идти, а главное зачем? — А, это. — ей-богу, он и забыл, что бумажка с адресом рэйв-станции не то что где-то лежала, а вообще существовала в его жизни. Как-то всё слишком уж усердно накладывалось друг на друга, не щадя расслабленную детским домом память. Как будто вся эта муть с Чумным Доктором осталась где-то в другом измерении, вынуждая возвращаться к себе, — Да так, есть у меня там пара дел. Главных местных надо увидеть, поговорить. И, предвосхищая вопрос — да, это связано с расследованием. Нет смысла от тебя скрывать, всё равно докопаешься, знаю. — И без меня? — Серёжа картинно закатил глаза, с лёгким шлепком отбросив ладонь ко лбу, как если бы получил сильнейшее оскорбление, и тут же заливисто рассмеялся, прижмуриваясь отчего-то, как хитрый лис, — Ладно, не смотри так на меня. Я серьёзно. Если тебе и правда туда надо, может, вместе пойдём, как соберёшься? Так точно будет интереснее. — А ты рожи не строй, принцесса. — увидев, как в ясных синих глазах замелькали острые искры возмущения, Олег усмехнулся куда-то в себя. В общем-то, идея и правда была хорошая, всяко лучше, чем в одиночку. Кстати о птичках, откуда вдруг Серёжа вообще знаком с этим местом? Если честно, то в контексте постоянных посетителей таких мест Разумовский представлялся в последнюю очередь, такое просто не для него, — Договорились. Так даже лучше будет. — Вот и прекрасно! Напишешь, как соберёшься домой, ты вроде хотел выйти в город. — кажется, где-то в диапазоне этих слов Серёжа уже обувался, набрасывая сверху на всю конструкцию тёмно-зелёное пальто почти до колен и снова, чёрт дери, его не застёгивая. Смартфон мелькнул в руке привычным голубым сиянием, а под глазами виднелись чёткие следы недосыпа. Ну что же это за наказание, в самом деле, — Марго, я успеваю выпить кофе? — Ваша любимая кофейня открыта уже десять минут! — бодро проинформировала его помощница обаятельным голоском, поселив в голове целый ряд предположений о том, как это место сумело заслужить статус любимого. Его там что, понимают без слов? — Я свяжусь с бариста дистанционно и сделаю заказ. Капучино с солёной карамелью, средний, без сахара? — Совершенно верно. — глубокий вдох, будто Серёжа пытался настроить себя на деловой лад силком, перебарывая желание остаться здесь, под каким-нибудь одеялом, доедать рагу и глазеть в какой-нибудь фильм про художников, — До вечера, Олеж. Ишь ты, секреты тут у него. — Ага. А у тебя подливка на щеке. «И чего ж ты не спишь нормально, а? Я ж по твоей физиономии вижу, что тебя либо кошмары всю ночь мучали, либо ты просто спал урывками, как болван. Ну ладно, с этим будем разбираться следующим пунктом, в этот раз ты по крайней мере позавтракал перед уходом. И что это такое, а, в последнее время совсем не дают дистанционно работать, знаете же, что ему некомфортно. Тьфу, а ещё совет директоров называется, ни сном ни духом о том, как главный устроен» Длинные гудки отзывались в голове один за другим, протекая через уши куда-то прочь. Мама далеко не всегда сразу отвечала на телефон, давая насладиться тишиной, почти что гудением, что образовалось тут после ухода хозяина высотки. Как-то уж слишком тревожно опустела без Серёжи башня, несмотря на то, как оперативно Марго по просьбе гостя поставила музыку, к которой он привык с детства, как мотивы ДДТ охватили всё вокруг, слышась даже чужеродно. Как красив был утренний свет, окутавший Петербург запоздалыми солнечными лучами, невесть откуда взявшимися, и с какой удивительной нежностью из офиса, куда Олег поднялся почти рефлекторно, желая всё получше рассмотреть, на него глядела Венера. Неуверенное солнце играло с её локонами, напоминая о чём-то хорошем, как будто осторожно трогая пальцами, и самого Олега тоже пыталось обнять, отзываясь на коже едва заметным остаточным теплом. Вся Россия, казалось тогда, застыла в блаженной неге. — И чего молчим, солнышко? — голос мамы пробрался в уши чуть скрипящим, но всё равно бессменно мягким бархатом. Олег как-то и не заметил, как гудки прервались, сменившись её спокойным дыханием, как внезапно из ниоткуда повеяло зелёным чаем, а фотография, прикреплённая к контакту, подсветилась голубым сиянием оснащения Vmeste. Да, если судить по времени, она совсем недавно встала, даже не тренировалась ещё. Гайнель из тех, кто полностью подчиняет свою жизнь порядку, где бы она ни находилась. Говорила всегда, что чётко выстроенный режим — это привилегия, которую надо уметь ценить, несмотря на то, что любая попытка привести к этому Олега оказалась провальной в корне, — Доброе утро, Олежа. — И тебе доброе, мам. — сердце потаяло практически сразу, лишь дополнительно внушая успокоение, хотя разговор предстоял достаточно странный. Ведь он точно знал, зачем выходит на связь, хотя, как правило, слишком часто они никогда не перезванивались. Не в менталитете семьи было трезвонить или писать по любому поводу, — Прости, засмотрелся. Тут, где я стою, вид невозможный. Весь Питер видно, без преувеличений. Ещё и солнце вылезло. — Стоит там и на город любуется, ты ж мой романтик. — она легонько прицокнула языком, будто усмехаясь про себя о чём-то бытовом, и практически сразу перешла в фирменное материнское наступление. То самое, которое она всегда включает, когда волнуется, но очень сильно хочет это скрыть, дабы сохранить облик вечно холодной и спокойной акулы, — До меня дошли новости. Те, что про Гречкина-младшего. И про то, как именно это произошло. Ты ведь понимаешь, что это может для тебя значить? Понимаешь, к чему я клоню? — Понимаю, мам. — и, выдержав короткую паузу, за которую солнце успело сползти с его лица, забирая с собой тепло, продолжил, — Я не поеду домой. По крайней мере, в ближайшем будущем. У меня есть причины здесь задержаться, тут слишком много всего навалилось. — Ты невыносим, знаешь? — без доли агрессии, обиды или непринятия, мама выдохнула, а Олег, казалось, даже отсюда отчётливо видел, как она нервно потирает пальцами левый висок. И, как будто негласно услышав его согласие, Гайнель мрачно продолжила, — И что это за такая мистическая причина, по которой тебя не может загнать домой даже убийца в маске? — Знаю, знаю, весь в тебя, мам. — и, услышав по ту сторону трубки мягкий виноватый смешок, Олег уловил за собой невольную улыбку. Память подбрасывала в сознание короткие приятные слайды. Холодные сухие волосы медного цвета треплет ветер. На фоне свинцового моря он такой яркий. Такой невыносимо светлый. Шершавый, как речной камень, и мягкий, как хлопковые рубашки разных дурацких расцветок. Он бы хотел написать картину, если бы только умел. Высечь это в камне, если угодно, — А причину эту ты наверняка помнишь. Тот мальчик, что провожал меня из «Радуги», когда вы меня забирали. Рыжий. Помнишь его? «Рыжий. Тот, который не хотел вам меня отдавать, но понимал, что так будет лучше. Знал, что это обречёт его на одиночество, потому что больше ни с кем не получалось. Знал, что будет плохо. И взял с меня только обещание встретиться когда-нибудь. А я бы так смог?» — В самом деле? С которым вы на крови поклялись, и ты себе ладонь взрезал? — небольшая, всего на несколько секунд, но весомая пауза. Где-то там сейчас она чуть встревоженно закусила нижнюю тонкую губу, поёжилась от воспоминаний о старых временах и бросила тревожный взгляд в панорамное окно. Она всегда так делала, негласно боялась, что прошлое, от которого Камаевы в такой спешке бежали из России, её настигнет. Любые воспоминания об этом силком влекли её домой, туда, о чём в их доме не было принято говорить, узнав лишь однажды, — Боже мой. Олежа, милый, я не знаю, что и сказать. Это как же ты его нашёл, у тебя ведь не получалось? — Знаешь, наверное, так было нужно. Не знаю, как объяснить. Судьба, и всё такое. — солнце окончательно спряталось за большим мутным облаком, а где-то там, далеко под ногами, крошечные петербуржцы принялись раскрывать над головами ромашки зонтиков. Много, много чёрных, и редкие цветные, что так приятно бросаются в глаза порой, — В общем-то, мы пока вместе живём, с того момента, как твоя вилла сгорела. Наверное, так и будет какое-то время. — Ну, раз уж ты так говоришь. — Олег точно знал, в какой ехидной улыбке, как у умудрённой старой змеи, сейчас расплылось её лицо. Что бы это ни было, но что-то она себе определённо надумала, хотя и вопрос сейчас был в другом, — Так, Олежа. Воду не мути. Ты лучше скажи, зачем позвонил? Не для того ведь, чтобы про своего рыжего мальчика рассказать? «И всё-то ты знаешь. Раскусываешь на раз-два. Учитывая, что в последнее время я слишком много тебе вру — даже паршиво. И виллу твою подожгли не недовольные вырубкой жители Новой, а Чумной Доктор. И ожоги у меня были не первой степени, а второй. И из больницы я сбежал, а не пролежал должный срок, да и вообще, я даже не знаю, может ли этот гад за мной вернуться. А если бы даже знал — тебе не сказал бы. Ну нахрен. Надеюсь, хоть звучу спокойно» — Да, правда что. Спросить кое-что хочу. Я тоже видел трансляцию этого психа в маске, ну, который Гречкина сжёг. И там, надо сказать, технологии не из простых, даже по нашим меркам. Как считаешь, кто мог бы такое сделать? То есть, уж точно не компания отца, я бы узнал. Чёртова супергеройская броня, не иначе. — тон разговора почти сразу переключился на заинтересованно-деловой, Олег всегда включал эту интонацию, когда хотел побыстрее включить собеседника в свои мысли. Как если бы они сидели за одними бумагами и ломали голову, — Особенно огнемёты беспокоят. Я хорошо рассмотрел, ладно бы просто огнемёты, но они, во-первых, вмонтированы чуть ли не в запястья, а во-вторых оснащены реагентами, которые, если что, взрываются чуть ли не по нажатию кнопки. Слишком тонко и ровно настолько опасно, насколько и звучит. Один такой может разнести по кусочкам стандартную комнату так точно, ещё и охватив всё пламенем. — Из того, что ты говоришь — работа очевидно под заказ, вряд ли ты сможешь найти другой такой у кого-нибудь. — задумчиво и с полным вниманием заговорила мама, недолго помолчав и сопоставив что-то в голове, — Убедил, родной. Я подёргаю за свои ниточки и, наверное, поболтаю с твоим отцом. Он ужасно сердится, что ты не дома. Буду аккуратно. А тебе это на что? — Да я как профессионал интересуюсь. Не видел такого раньше, вот и подумал, что стоит обратить внимание. Сама говорила, что мне надо больше учиться эмпирически. Да и вообще, когда рядом появляется вот такая боевая единица, это повод напрячься. Мало ли, а если кто-то новенький пытается вылезти в крупные игроки? — Не нравится мне это всё. Так, радость моя, у меня Юма на второй линии, так что давай, до созвона. Обязательно поищу, а ты там будь умницей! Хорошо? И не забывай пить воду, а то стукну. — Мам. Мне почти тридцать, ты помнишь? — Олег закатил глаза так сильно, что они, кажется, были в состоянии при определённых обстоятельствах почесать его мозг. — Пока-пока! — и, мягко хихикнув, мама отключилась, оставляя того без всякой надежды на то, что хоть когда-нибудь она перестанет видеть в нём подростка, неспособного позаботиться о себе. Она всегда любила покачать головой категорично, и ответить, мол, все любящие мамы такие, для неё ты навсегда маленький мальчик. А самое обидное, помимо прочего, было и правда в том, что он забыл о своей норме жидкости. Как обычно. Как происходит с ним регулярно. Поставить что ли напоминалку в новую систему Vmeste, пусть об этом напоминает Марго? Да, быть может, но прямо сейчас, положив трубку подальше, Олег мог думать только о пробежке. Прямо сейчас. Взять собаку, переодеться в треники, прихватить с собой музыку и как следует освежить мозги где-нибудь поблизости. Чёрт, а вот за спортивным костюмом придётся куда-нибудь забежать. Кажется, его основной остался в пожаре. Ну и ладно, чем не повод пройтись по улицам где-нибудь через пару часов? Традиции и распорядок всё-таки следовало возвращать. — Соболь! Гулять! Петербург обнял Олега холодным ветром, что с весёлым свистом пришёл на смену раннему солнцу. Чёрная неприметная шапка скрывала уши, избегая простуды, а крепко схваченный костюм того же цвета, лишь местами прореженный тёмно-красными стрелками, неожиданно отлично грел со всех сторон, не пропуская ни лишнюю влагу, ни уж тем более сквозняки. Голова звенела всеочищающей пустотой и свежестью наблюдений за миром вокруг, а уши тщательно и заботливо охраняли Dead Man's Bones со своими шуршащими мотивами. Город вокруг жил по-своему, не останавливаясь ни на минуту для хотя бы малейшей передышки. Ночные гонщики вроде того же Кирилла, тусовщики и творческие пьяницы скрылись до утра в своих квартирах разной степени чистоты, а их места заняли туристы, работяги, бесконечные китайцы, фотографирующие всё подряд, и, разумеется, невыносимые торговцы чаем, ставшие здесь нарицательным явлением. Мутное серое небо выдавало лишь мелкую морось, где-то поодаль громко и совершенно не попадая в ноты распевал Сплина уличный музыкант. Впрочем, бегать в центре, а тем более с большой собакой, к которой так и тянутся зеваки и мамочки с детьми, дело довольно неблагодарное — так решил Олег, сворачивая в переулок и очень скоро исчезая посреди бесконечных терракотовых домов, дышащих временем. Ноги пружинили так послушно, словно выверенная годами машина, а пёс, держащийся рядом и лишь местами отбегающий, чтобы что-то обнюхать, крепко стиснул в зубах большую еловую шишку, найденную на земле — трофей, который когда-нибудь после всенепременно будет растерзан и разбросан поблизости ошметками. Вот почему игрушки Соболя никогда долго не жили. Олег усмехнулся куда-то в себя — подумать только, а ведь так его не узнаёт никакая пресса. Прекрасное чувство. Снова оказаться в безопасности, слиться с толпой, стать одним из множества, мимикрировать и потеряться от внимательных глаз. Здесь было спокойно и хорошо, пусть где-то внутри себя Олег точно знал, сколько грязи и мрака таится в городе, в котором сумел зародиться и получить поддержку даже такой отъявленный псих, как Чумной Доктор. Образ назойливо проникал в мысли, принося с собой запах горелого мяса, неотвратимости и загадочности. Отказывался отстать. «Справедливости хочешь. Правосудия. Врёшь и не краснеешь — у любых идеологов вроде тебя есть другой, куда более приземлённый мотив. И что ты хочешь, раз так метишь в народные герои? Кто там, под маской, недолюбленный ребёнок, ищущий признания? Или какой-нибудь обиженный идеалист, у которого рухнула картина мира? Хочу знать. Хочу знать. Хочу» Запах аэрозольной краски, изрядно позабытый с тех времён, когда он вместе с Валентайном, своим школьным другом из Амстердама, нарисовал на крыше этой самой школы обводку от трупа, вдарил в ноздри так резко и так внезапно, что даже заставил ненадолго закашляться. Хорошие времена были, они, помнится, тогда думали, что обводку белого цвета можно будет увидеть с вертолёта. Приятный звук, краска ложится на чью-нибудь стену, оставляя какое-нибудь послание. Вынырнув из своих мыслей, Олег бросил на Соболя выразительный взгляд, и тот, поняв без слов, нырнул в ближайшую арку одного из бесконечных дворов-колодцев, скрытую в полумраке. Буквально пять секунд тишины, и практически сразу знакомый голос, донесшийся до чутких ушей Олега своими встревоженными нотками. — Соболь? А ты тут откуда взялся? Ну, хороший, хороший мальчик. Подожди, если ты тут, то, получается, где-то рядом и, — острый взгляд из-под знакомого красного капюшона мелькнул быстро и взволнованно, метнувшись к тёмной фигуре Олега, зашедшей в подворотню следом. Нескладная фигура, кутающаяся в куртку, чуть попятилась назад, — Олег Павлович? — И тебе привет, боец. — и только теперь, слегка попривыкнув к полумраку, взгляд понемногу начал выхватывать детали. Поёжившегося Лёшу, что будто бы боялся осуждения, счастливого Соболя, что увивался за мальчишкой, не понимая, чего это тот так встревожен и явно желающий помочь. Лопнувшую лампочку, что, очевидно, должна была делать эту подворотню немного безопаснее уже лет так пять. И, разумеется, источник совершенно потрясающего скользкого аэрозольного запаха — большой, белоснежный, схваченный чёрным контуром, взирающий на своих зрителей пустыми чёрными глазницами, ненасытный и неотвратимый Чумной Доктор. Заветная маска, нанесённая вдохновленной рукой подростка, слегка подтекала от переизбытка краски, становясь от этого только страшнее. Из правой глазницы сочилась струйка вишнёвой, такой же густо распылённой, крови. Олег поймал себя на том, что пялится на это странное видение слишком долго, будто заворожённый, и только тогда наконец-то себя одёрнул, — Ну и художества. — Вам меня обвинять не в чем. — отчего-то огрызнулся Лёша. Напоминая собой готового к нападению зверька, он второпях спрятал открытый баллончик за спину и отступил ещё на шаг, глядя прямо в глаза своему слишком серьёзному знакомому, — Я ничего не натворил, ясно? — А я хоть слово сказал о том, что собираюсь тебя ругать? Я тебе не воспитатель. И даже не полицейский. Меня скорее содержание интересует, чем форма, понимаешь? — шаг за шагом, осторожно приближаясь, Олег не мог оторвать взгляда от такого знакомого, но почему-то пугающе чужого лица. Что-то с ним было просто космически не так, да вот только что? Подозрительный взгляд исподлобья, прикрытый слегка спутанными волосами, читался на отлично. Страх, но сомнение — вдруг и правда не собираются обижать? — Не против, если мы это обсудим в обстановке получше? Пошли, боец, поужинаем, тебе силы нужны. Отказа не приму. Из напряжённого острый взгляд Лёши окрасился синим чувством вины, после чего в ответ раздалось короткое «угу». Олег мягко улыбнулся, а пустые глазницы Чумного Доктора так и остались здесь, буравить чужие спины и иногда пугать ни в чём не повинных старушек и алкашей. — Я ничего плохого не сделал. Если в этой стране на людей всем плевать, то с чего их какая-то стенка заинтересует? А Чумной Доктор — герой. Его надо распространять, и его идеи тоже. Одно удовольствие было смотреть на то, как детдомовский паренёк, кое-как преодолев первоначальную кошмарную неловкость, сейчас за обе щеки уплетает сладкие блинчики, которые они обнаружили для себя в ближайшем кафе. Сам Олег был в куда менее нежных отношениях со сладостями, а потому ограничился крепким чёрным чаем, что после пробежки славно собирал взгретую голову, и другими блинчиками, с мясом. Лёша пытался говорить сквозь набитый рот, искренне делясь переживаниями, Олег внимательно слушал. Соболь и вовсе заинтересованно приставал к ушедшей на перерыв поварихе, от которой до сих пор пахло фаршем. — Ну, во-первых, надо говорить «в моей стране» — ты не особенно похож на иностранца. А во-вторых — ты вообще как в тот раз в районе Гречкина оказался? Поговорить с ним планировал по душам, или как? Бегал там по лесу, водитель едва тебя нашёл. — морось за окном окончательно превратилась в дождь, понемногу собирая над городом темноту. Пусть и преждевременно, но почти вовремя, — Тебя ведь арестовать могли, дурачок. — И что потом? Я ничего не сделал, а в полиции майор Гром, он всё бы понял. Он и сам их всех ненавидит, и если ему бы руки развязали, то, — кусочек блина, очевидно, был с этим совершенно несогласен, и Лёша, не научившийся тому, что прежде, чем агитировать, надо закончить жевать, мучительно подавился, принявшись стучать себя кулаком по груди, — Извините. Больше не буду. Я просто…если честно, не знаю, чего хотел. В дом залезть и подраться? Не решился. Покрутился там допоздна и хотел уже назад идти, а тут взрыв. И этот парень по телефонам. — И ты хочешь мне сказать, что так и надо? Убивать таких людей. Сжигать дотла на потеху стране. Я не тебе в упрёк, мне просто интересно. — Олег предпочёл не рассказывать о том, как чёрная смерть в маске приходила и по его душу, чистым везением оставшись в бурном течении реки. Об этом Макарову знать необязательно. Рассказал бы, если бы и правда желал переубедить, но уж точно не сейчас, — Этот парень, возомнивший себя Богом, решает, кому жить, а кому нет. Тебя это что, вообще не пугает? — Нет, Олег Павлович. — в одно мгновение, когда свет кафешки игриво переглянулся с сумеречной темнотой, в которую превращался незаметно пролетевший день, Олег взглянул в лицо напротив и тут же понял, что задал этот вопрос напрасно. Что-то было очень не так. Как если бы в Лёшу, которого он подобрал перед участком и подбросил на машине, жило что-то другое. Злобное, мстительное, готовое уничтожить всё на своём пути, лишь бы утолить боль, спрятанную за гневом. Он сдерживался, кусал губы, давил высокие ноты голоса, но взгляд всё выдавал за него. Острый, колючий, полный живых, исступленных искр, он буравил Олега внимательно и тревожно. Искал подвох, пытался защититься, снова, — Меня пугает то, что некоторым людям даже слово плохое в интернете нельзя сказать, чтобы в тюрьму не сесть, а некоторым можно разъезжать по улицам и сбивать налево-направо других людей. Плевать, у кого из них были семьи, дети, зверьки домашние. Кто потом будет хоронить, плакать, страдать. Важно то, что какому-то куску говна приспичило покататься по городу на полной скорости, пьяным и обдолбанным. Так? «Рад был бы тебе возразить — да нечем. Когда ты так говоришь, похоронив сестру, и без того не нужную стране, только хуже делается. Если есть Серёжа, толкающий страну к процветанию — на него найдётся Гречкин, тянущий её на дно. Я бы пытался убедить в гуманизме кого угодно, но передо мной сидишь ты и правда веришь в свои слова. И у тебя есть причина. Я бы тоже поверил, окажись на твоём месте. Молодая душа, радикальная. Такие ему и нужны» — Чумной Доктор знает об этом. Понимает, что те студенты, которых этот урод сбил в первый раз, могли столько всего сделать, что аж страшно. Один из них учился на лётчика, знаете? Или дедушка-ветеран, которого Ольга Исаева выселила только потому, что хотела получить лишнюю квартирку, которую можно продать, он что плохого сделал? Без него она, может быть, и не родилась бы на свет, он же воевал, Олег Павлович. — чувствуя и видя, что возражений не следует, Лёша всё распалялся, видимо, не имея никого, кто выслушал бы спокойно, там, в «Радуге». Где-то за окном сгущающаяся тьма назойливо билась в окна, наблюдала, прилипнув скользкими мокрыми руками к широким стёклам. Сочилась из каждой обиженной, раненой души, вроде Лёши Макарова, который, начисто позабыв о стаканчике колы, что взял к блинам, продолжал бурить взглядом своего собеседника, — А сколько всего могла бы сделать Лиза, если бы была жива? Если бы чёртов ублюдок не размазал её по асфальту, как ничто! Ей, знаете, рисовать нравилось. И про животных читать. Понимаете вы или нет? Пока такие, как Гречкин или Исаева, есть на свете — мы никогда не будем в безопасности. Не вы, у вас-то деньги есть, но вы понимать должны, что значит быть сиротой для страны. Когда любого простого человека можно просто так задавить, а через пару дней забыть, будто и не было. И никто не виноват! — Допустим. — Олег пытался держаться спокойно и взвешенно, хотя голова, надо признаться, уже начинала бурлить так, словно лично чёрная тень в маске стояла за спиной, сжимая её обеими руками в перчатках. На его глазах Лёша проваливался в яму, из которой не было выхода, но остановить его сейчас казалось самым страшным грехом на планете. Он отлично знает, что его ведёт, и совсем этого не боится, — Но ты ведь отлично понимаешь, что всех мерзавцев не истребить. Даже имея в запасе огнемёты и всякие ручные бомбы. Они появляются каждый день. — Конечно. — Лёша кивнул со всей ответственностью, как если бы проходил экзамен, от которого зависело всё его будущее, — Но если Чумной Доктор продолжит, то другим будет просто страшно распускать руки. Каждый три раза подумает прежде, чем принять взятку или сесть за руль пьяным. Вспомнит трансляцию, и испугается справедливой мести, а? Знаете, мне ведь всего год остался до восемнадцати. Пойду на прокурора учиться. При мне никогда такого беспредела не будет. Они у меня все сядут. Я вам это точно говорю. Все до единого. Каждая сволочь. Олег степенно наблюдал за тем, как пацан собирается, накидывает куртку поверх своего красного капюшона, берёт с пола большую тканевую сумку, где до сих пор заискивающе гремят баллончики. Мягко треплет пса по макушке, не умея издавать в его адрес никаких злых вибраций, хватает со стола стакан с колой и, приоткрыв дверь, откуда тут же вынырнул шум нарастающего вечернего дождя, оборачивается, наградив Олега благодарным взглядом. Сейчас в его голове было намешано слишком многое, требующее времени и внутренних сил. — Нас много. Мы пойдём за Чумным доктором, потому что любим свою страну и свой народ. А вы? Дверь жалобно звякнула верхним колокольчиком, а напряжённый, отскакивающий чуть ли не от асфальта, силуэт детдомовского паренька растворился в синей темноте так быстро, словно он провалился в люк. Посторонние люди шумели и болтали о своём — какие-то дети с одной бутылкой колы на всех, сутулый тип с шумным ноутбуком серого цвета, ругающийся со своей женой по телефону мужик за сорок и стайка подростков, смеющихся непростительно, до грубого громко — всё почему-то вдруг перестало иметь значение. Олег остался полностью и целиком наедине с тревожными мыслями и остывшими блинами. Голову пилила странная, завораживающая в своей неправильности идея, от которой прежде он отмахивался почти по привычке. Олег отлично знал, что убивать людей порой не просто можно, а нужно. Когда они угрожают твоей жизни, пытаются убить твою собаку или навредить твоим близким. И отлично помнил чувство, которое затопило его в тот день, когда ему действительно захотелось выстрелить в человека, который лично ему ничего не сделал. Олег знал, что умел стрелять. Знал, что этот отвратительный старикан, пристающий на площадке возле школы к его сверстницам, четырнадцатилеткам, слишком хорошо прячется. Знал, что если он всё сделает правильно, то его не поймают. И точно знал, что без него мир станет гораздо лучше, все вздохнут с облегчением и, объективно, никто не будет без него скучать. Только что мучительным тканевым надрывом голову прорезало сожаление — он так этого и не сделал, хотя имел такую возможность. Ему не было жаль, когда посещали такие мысли — ни при каких обстоятельствах. И теперь, если так подумать, такие, как Лёша или его убитая сестрёнка, ходят под нависшим топором смерти каждый день. Ведь в любой момент в их жизнь может заявиться мерзавец, блюющий вседозволенностью вокруг себя, и растоптать их, не заметив. А система безропотно расступится перед ним, не желая отказываться от роскоши, что строится для них из этой мерзкой рвоты. Жёсткие перчатки Чумного Доктора сдавили горло — ты понимаешь его, ты понимаешь и разделяешь эти мысли, пусть и зная, что они деструктивны. Ужасно злы, ужасно неправильны. Отец за них, возможно, отвесил бы оплеуху. Но именно они буравили его голову, обвив тысячей чёрных рук, когда Олег расплатился карточкой, взял пса на поводок и вышел на улицу, даже не вспомнив о том, чтобы открыть зонт. Когда ты подросток, ты чувствуешь лучше. В тебе меньше условностей, в твоей голове почти у всего есть простые решения, это бесценный дар, который отнимает взрослая жизнь. Ты безотчётно следуешь за своим теневым кумиром, не зная, что прячется за тщеславным образом в птичьей маске. Быть может, в этом Лёша и правда ошибался, но винить его было нельзя — кто бы ни был за этой чёрной тенью, он отлично знал, на что давить, где и в какой момент обрушиться страшным возмездием. Гречкин — не последний, и полиция разобьётся в лепёшку прежде, чем его поймает. Если поймает. «Прекрати дышать мне в затылок, я тебя не боюсь. Тебя здесь нет. Ты готовишь где-нибудь новый план, скорее всего. Почему ты за мной не вернулся? Не боишься же, в самом деле. Ты ведёшь за собой множество впечатлительных и взрывных жизней, обиженных миром, но что ведёт тебя самого? Тебя нет в толпе этих людей. А если есть — я об этом никогда не узнаю» — Мужчина, вы чё встали посреди улицы, вас обойти невозможно! И наденьте на собаку намордник, она же огромная! Идите отсюда, идите со своей псиной! Он даже толком не обратил внимания на то, как выглядит женщина, чей резкий голос выдернул его, стоящего на мокрой мостовой без движения и погружённого в свои мысли, из дымного транса. Иллюзорная вонь чего-то жжёного ползла по мокрой земле, обвивая тёплыми длинными пальцами его ноги в мокрых туфлях. Мостовая ярко и переливчато блестела, где-то вдали смеялись дети, а туман вокруг глаз стремительно рассеялся под чужим окриком. Олег помнил, как вытер со лба лишние дождевые капли, что лезли в глаза и густые брови, как бросил невидящий взгляд на размытый силуэт женщины и попытался улыбнуться, сгладить углы. Тяжёлые шаги Чумного Доктора, идущие за ним след в след, растворились посреди нигде, а в пальцах мелькнул телефон, тут же собирая на широком сверкающем мониторе блестящие славные мелкие капельки. Свежесть пробралась в ноздри вместе с новыми мыслями, в пальцы второпях набрали в лилово-голубом мессенджере: «Серый, я домой. У тебя на кухне видел красный чай. Что купить к нему?». Если он и хотел, чтобы этот торопливый день кончился, то только за большой чашкой чая в компании уставшего от людей Серёжи, который сердится за своих коллег. Не иначе. — Алло? Ты чего вдруг, что-то случилось? — телефонная трель оторвала его от упорядочивания своей башки, пока ноги сами несли туда, где Марго указала на ближайшую продуктовую точку. И, что довольно непредсказуемо, на другом конце провода обнаружил себя чуть скрипящий, словно от лёгкой простуды, голос Майи, — Приглуши музыку, пожалуйста, я едва тебя слышу. — Ой, да не так уж и громко, ну. — впрочем, недовольно фыркнув, она всё-таки великодушно поубавила дерзкий женский западный рэп, который так любила, после чего, откашлявшись, наконец продолжила, — Олежа-а. Смотри чего. Я тут к Оленьке еду, мы в тот раз, когда ты ушёл, помирились всё-таки. Она даже почему-то извинилась, хотя обычно так не делает. И она знаешь что попросила? Чтобы я тебя тоже позвала приехать. В смысле, она в какой-то рестик нас зовёт, поговорить с тобой хочет. Ты приедешь, а? Ну пожалуйста! — Тебе даже восемнадцати нет, ребёнок, а ты за рулём болтаешь. Знаешь, что от такого бывает? — ну уж нет, в последнюю очередь он поедет сегодня сколько-нибудь мириться с Исаевой, даже во имя щенячьих глаз её сестры. Как-нибудь в другой раз, хоть завтра, на свежую бодрую голову. Он был действительно рад услышать Майю после долгого затишья, но точно не соглашаться на её условия, особенно когда уже перевалило за одиннадцать вечера, — Слушай, давай не сегодня. Побудьте вместе, как настоящие сестрёнки, а я как-нибудь потом с ней поболтаю. О чём бы она там ни хотела поболтать. Планы имею. Договорились? — А ты на меня не ворчи, как дед старый, я уже хорошо вожу! Я смотрела за Кирей, когда с ним ездила, я знаю, как не надо! — голосок зазвучал деланно тоненько и обиженно, Майя лишь делала вид, что дуется, — Ой, ладно, тогда просто дам ей твой номер, оке? Ой. А что это пиликнуло? Твою ж, опять какие-то уведомления, не буду смотреть, пошли в жопу все. В этот самый момент, когда девочка, не попрощавшись, второпях бросила трубку, в пальцах отозвалась вибрация — и верно, уведомление, как по заказу. Привычным жестом, почти не глядя, Олег тыкнул на маленькое окошко, толком не обратив внимания на то, как вокруг него, один за другим, люди, вооружённые телефонами, планшетами и прочими радостями, замирали, как испуганные манекены из мрамора. Останавливались, меняясь в лице, и не умели оторвать взгляда от крошечных мониторов. Открылась трансляция, где-то справа стремительно летел чат, где один за другим сыпались смешанные слова заворожённых зрителей. Кровь застыла словно по всему телу, обратившись морозными сосульками, что впивались в стенки сосудов до боли. Где-то там, так далеко, но так близко, снова зашелестел знакомый плащ. Тяжёлые шаги, что весь день сегодня ему мерещились, зазвучали наяву в маленьких чёрных наушниках. Мучительно, неотвратимо он ступал по мраморному полу. Плавно вёл стальной рукой по толстым деревянным перилам лестницы. Пряча за маской живое удовлетворение, Олег не сомневался, нёс возмездие и смерть. Он снова здесь, снова возник рядом, выдохнул в затылок дымом и искрами, вцепился в недобитую жертву горячими руками и заглянул в душу, бросив в камеру мёртвый блестящий взгляд из-под маски. Настоящий смертоносный ангел во плоти. Разрушенное огромное хранилище блестело рядом выбитой дверью. Грязные, такие жалкие сейчас денежные купюры беспомощно хрустели под его ногами. Где-то за правым плечом промелькнул знакомый омерзительный портрет женщины в пышном платье, и только в это мгновение Олег, заворожённый до полусмерти этим чудовищем, этим воплощением гнева человеческого, наконец-то опомнился. Мысль, пронесшаяся потоком панических искр, огрела его по голове так больно и так испуганно, что пелена дыма слетела тут же. Это было всего одно слово. «М А Й Я!»