Злой человек

Олег волновался, а толку от этого, до отвращения, не было никакого. Беспомощность, паршивая и липкая, никак не отставала, идя след в след. Он и прежде так делал, убегал на улицу, когда тревога подступала к самому горлу, запутывала и не позволяла сосредоточить взгляд, казалось, вообще ни на чём. Сладкий дождь пестрил между тёплыми фонарями, между бесконечными числами людей, что даже сейчас сливались в какой-то адский поток, стоило только нырнуть в метро и направиться в сторону центра. Все мокрые, все суетные, все куда-то бегут. Казалось, Питер такой круглый год, наполненный и живой, вот только сейчас не было от этого никакой помощи. Всего было много, всего было чересчур, Олег уже не был уверен, сколько раз в него влетели плечом. Да и неважно было, вся голова сейчас была плотно занята Серёжей, что остался там, в большой высокой башне, как принц в плену собственного рассудка. Хандрить Олегу не было свойственно — скорее, сразу прокладывать путь дальше. Рационализировать свои эмоции и слепить из них кто-нибудь, что может помочь. В первую очередь, всё-таки попытаться убедить Серёжу попасть на приём к врачу. Разве можно так? Можно без рецепта транквилизаторы жрать в произвольных дозах и выпадать из колеи вплоть до потери памяти? Нельзя. Можно ли игнорировать свою тревогу, особенно после всего, что он пережил на пути к своему успеху? Всё вокруг подсказывало — нельзя. Вот именно, чёрт дери. Первое, что нужно сделать — это убедить его сходить к специалисту. Олегу ли не знать, как порой они могут спасти рассыпающийся рассудок? Он знал, хорошо знал. Помнил, как это в своё время лечило его собственные раны, что так и не зажили до конца. А сколько Серёжа терпит такой раздрай внутри? Вопрос открыт. Вынырнув на Гостином дворе, он поёжился от холода, даже ненадолго жалея, что вышел в обычном пальто, а не в утеплённом костюме для бега. В портфеле пряталась заветная книга сказок, которую следовало отдать сказочникам, а на экране смартфона отпечатывались грубыми прозрачными камешками капли дождя, перебивающие цифры ещё одного голландского номера. В этот раз уже и близко не маминого. Олег не то чтобы часто его набирал, и это было хорошим знаком, но сейчас ему был нужен совет, который мог дать только психиатр. Язык автоматически перестроился на нидерландскую речь, чуть ли не сбиваясь в комок. — Ух ты, кого я слышу. — у Эстебана всегда был голос, на слух напоминающий озоновый гул. Спокойный, бело-прозрачный, чуть даже шелестящий, заставляющий тут же представить, как прямо сейчас он снимает с переносицы очки и бережно протирает их тряпочкой. Выравнивает спину слегка, настраивается и еле заметно улыбается уголками губ, и впрямь рад слышать, даже если и звучит устало, — Слышал, что ты в Петербурге. Хорошо тебя родина встретила? — И да, и нет. Дома нескоро буду, тут ещё есть чем заняться. Слушай, я к тебе на самом деле по рабочему вопросу. — и, тут же осознав, в какую сторону принялся думать его личный психиатр, с которым пляска вокруг ПТСР длилась несколько долгих лет, Олег исправился, неловко перебив повисшую ожидающую тишину смешком, — Нет, нет, не обо мне. Хотел узнать, как можно убедить человека принять психиатрическую помощь? Есть тут кое-кто важный. Знает вроде, что ему плохо, но врачей сторонится как огня, а особенно психиатров. Не хочу его ломать, но помочь как-то надо, хотя бы попробовать узнать, что да как. Есть, может, способ его убедить? — Ух ты. Это, конечно, задачка, особенно если учитывать, что вы в России. Насколько я знаю, там психиатрия сильно стигматизирована. — практически сразу, пусть и продолжая звучать серьёзно и внимательно, Эстебан ощутимо расслабился, — Смотри сам. Лучшее, что ты можешь, это набраться терпения. В России, если я правильно помню, принято этого стыдиться — наверняка тот, о кому ты говоришь, тоже прекрасно всё понимает и опасается. Насколько вы двое вообще близки? — Достаточно. — была какая-то причина, по которой Олег, даже отлично зная, что никто не осудит его за это, всё равно скрывал то, что установилось у них с Серёжей за последнее время. Быть может, по привычке, какой-то частью себя оставаясь в воспоминаниях о России девяностых. Как ни крути, а до конца голландцем он никогда не будет, — Волнуюсь за него. Родной он мне. «Не знаю уж, почему так. Не хочу думать, почему мне до сих пор трудно это сказать. Я ведь уже встречался с пацаном, с Каспаром, ещё когда был малявкой. И знаю ведь, что Эстебан не обидит. Да твою мать, конечно не обидит, там уже лет десять как никто на это не смотрит. Жадничаю, может, делиться не хочу. Нечего болтать о Серёже, его не спросив. Ему не понравится» — Сам понимаешь, на расстоянии я мало что могу тебе сказать, и человека этого твоего я не знаю. Перво-наперво держи в голове, что ты ему ни в чём не врёшь. Ему никакая принудительная госпитализация не грозит. На учёт его никто не поставит, если для общества он не опасен. Прежде всего — это будет просто разговор, призванный выяснить, как улучшить качество жизни. Быть может, он получит направление в санаторий или на домашний режим. Или рецепт на лекарства, которые облегчат жизнь. У тебя ведь тоже есть карта в диспансере, и всё с тобой в порядке. — Это да, но ты сам понимаешь. Боюсь навредить. Человек бесконтрольно таблетки глотает и иногда теряет память. Мало ли. — Олег замялся, полностью отдавая себе отчёт хотя бы в том, что Эстебан, даже будучи хорошим в своей области специалистом, мало что может сделать оттуда, из Амстердама. Серёжу нужно будет однажды ему показать, хотя бы попробовать, когда-нибудь, когда они вместе доберутся до Нидерландов хотя бы в обычный человеческий отпуск, — Вот что. Если я смогу довезти его до тебя, то побеседуешь с ним как-нибудь? Спасать надо. — Само собой. До тех пор, пока не удастся вернуться в Амстердам, ты за ним приглядывай. Особенно за всем, что касается приёма таблеток. Осторожно, но подбирайся к идее специализированного врача, ни в коем случае не наседай и не запугивай. — каждое слово Эстебана почти по привычке упаковывалось в голове, укладываясь ровными пластами. Олег привык слушать этого человека, привык перестраивать свой мозг от волнения всякий раз, как его слышит. В компании его друзей Эстебан Оттен был самым старшим, превосходя остальных на лишний десяток, и порой так ловко успокаивал, будто ничего не делая толком, что на Олега накатывала тёплая волна безопасности. Он набрасывал своим присутствием ватное одеяло на всё происходящее, под которым можно было спрятаться, как ребёнок, и, вынырнув из-под которого, получалось оставаться с чистой спокойной головой. Окунал лицом в родник где-то далеко в большом красивом поле, освежая мысли и создавая для них вакуум — не бойся, всё преодолимо, у всего есть то или иное решение. Отрезвлял, если угодно. Звучал спокойно, почти как старший брат, и в прежние времена, и до сих пор, — И, если сможешь, в самом деле, привези его сюда. Если это дорогой тебе человек, я бы хотел с ним с глазу на глаз пообщаться. Сам знаешь, твои друзья — мои друзья. И если этот человек тебе важен, вместе для него постараемся. А самое главное, не забывай заботиться о себе. Ты не поможешь ему, если не сумеешь развеяться. Хорошо? — Спасибо. Я знал, что могу на тебя положиться. «Следовало, наверное, его спросить про потерю памяти. Чего-то я не сообразил. Хотя, если я и правда собираюсь везти Серого в Амстердам — а я собираюсь — то очень скоро он сам расскажет. Эстебан умеет раскручивать, даже не говоря о том, что он психиатр. Помню, как же. Я ведь и сам не желал к нему идти, рогами упёрся. Думал, что псих, если иду. Ну судьба, ну злодейка» Когда спокойный озоновый голос сменился гудками по ту сторону, Олег поднял глаза наконец и осознал себя практически на нужном месте. Отсюда, несмотря на начавшийся дождь и расплывающиеся пятнышки людей, было отлично видно заветный Аничков мост, полнящийся яркими жёлтыми табличками и разноцветными полиэтиленовыми комочками дождевиков. Туристы прятались под шелестящими капюшонами, а наиболее отважные экскурсоводы не теряли надежды обрести ещё пару-тройку клиентов прежде, чем погода окончательно испортится. Таблички чуть множились перед глазами — Выборг, Петергоф, Павловск, Кронштадт, а особенно выделялись пароходные прогулки, продавцы которых каким-то не иначе как чудом не обрушивали мост. Бесконечные цветные капюшоны ускорялись в попытке спрятаться от дождя, а над всей этой аляпистой, красочной картинкой возвышались прекрасные бронзовые лошади, непокорные и застывшие в своей прекрасной исторической неукротимости. Серёжа как-то рассказывал о том, что они здесь не просто так — а расположены таким образом, чтобы каждый прохожий умел прочитать сюжет. Таков был замысел, о котором наверняка знать не знали бесконечные текучие люди, бегущие по своим делам и разрывающиеся в мегафоны продавцы. А вот знала ли об этом знакомая, но как-то уж слишком необычно выглядящая фигура, что гнездилась среди прочих людей с табличками, болтая ногами на перилах моста — ещё только предстояло выяснить. Олег улыбнулся, подхватывая её взгляд, и свернул с пути. — Ээээй! — и, если прежде голову посещали сомнения о том, она ли это, то вслух уже было гораздо легче понять. Она, Музыка собственной персоной, да только совершенно неузнаваемая почему-то. Ещё бы, без белоснежных линз, без блеска, даже без безумной укладки, вместо которой сейчас под капюшоном пряталось белоснежное каре до плеч. Огроменные каблуки сменились осенними кроссовками, а сама Музыка, уменьшившись сантиметров на десять, выглядела как-то неприлично по-человечески. Разве только беспорядочно налепленные на лицо цветные блёстки на расстоянии где-то в два сантиметра, напоминающие россыпь звёзд, напоминали о совсем недавнем, чужом облике. В тонких пальцах был накрепко стиснут мегафон, на бледном лице россыпью играли веснушки вперемешку с еле приметным глиттером, а глаза на поверку оказались голубыми. Музыка разулыбалась, хитро прищуриваясь, — Привет, Сердцеед. Принёс? — Принёс, как же иначе. — заветная книжка скользнула в руки и практически сразу исчезла в объёмном рюкзаке за спиной барышни, похожей внешне на сошедшую с неба луну. Олег улавливал в её прищуренном взгляде беспокойство, пусть и совсем маленькое. Небольшую суету, которая бывает, когда что-то незначительное, но неприятное идёт не по плану, — А тебя и не узнать. Ищу глазами, ищу, а ты будто и не ты. Чего тут стоишь, одна, без брата? — А Мотор машину завёл, ждёт, пока я последнего человека приведу. — закатила глаза, будто раздражённо, но почти тут же снова уставилась в своего гостя своей гипнотической улыбкой, будто белоснежная змея. Чёрный капюшон куртки не позволял полностью её рассмотреть, а потому приходилось только догадываться, что за мысли в голове витают, — Одна не явилась, отменила билет, а мы всегда с полной посадкой катаемся. Жалко место терять. — И куда ж вы такие собрались? Это вы, хочешь сказать, экскурсии водите? Вот бы никогда не подумал. — в этот момент в голове всплыл чёрный тонированный фургон, спрятанный за зданием «Рыбы», который в тот туманный раз попался ему на глаза. Вот он для чего, выходит, вот чем они на нём занимаются в свободное от рэйвов время, — Вам человека не хватает? — Весьма. — в глазах Музыки на мгновение блеснула новая мысль, и почти сразу она снова впилась взглядом в своего гостя, чуть ли не замурлыкав от того, какая она умная, — А с нами не хочешь? Ну просто. Сел да поехал, как в песне поётся. Мы сегодня в Шлиссельбург. Только тебя ждём. «Только сейчас глядел на эти таблички, да думал, вот бы Серёжу взять, да выбраться куда-нибудь на экскурсию. Вот никогда я не был ни в Выборге, ни в Петергофе, ни в Павловске. Стыдоба. Жаль, что он не со мной, спит себе, бедолага. Измучился новостями. Шлиссельбург это, вроде бы, недалеко — а Эстебан как раз просил развеяться. Скоро ли я вернусь? Плевать, в любой момент возьму такси и поеду назад. Так, надо попробовать позвонить, спит ли» — Всего пять часов, если хочешь знать. — будто прочтя его мысли своим шершавым мозгом, мурлыкнула Музыка, как-то неуместно касаясь чужих рук своими, обледеневшими без перчаток. Очень хотела затащить с собой, пусть и непонятно, почему. Впрочем, где-то внутри себя Олег догадывался, этой барышне нравятся вибрации, которые она источает, и то, как она порой заставляет других теряться. Играется, балуется, — Туда и назад. В крепость заедем, там в ночь никого не будет. Мы купили ночное время, такого нигде не увидишь. Едешь? — Минуту дай. — пальцы сами собой разблокировали телефон, находя в небесном интерфейсе знакомый номер. Один гудок, второй, третий. Молчание, длящееся всего пару секунд, и чуточку расстроенный голосок Марго: «Боюсь, абонент сейчас не в сети! Вы можете оставить ему сообщение после сигнала!». Спит, сложилась картинка в голове, Серёжа спит, никаких сигналов сейчас не услышит. И, скорее всего, спать будет ещё немало, после всего, что сегодня случилось. Съёжился, поди, под пледом, стиснул его в беспокойном сне. А может и нет, может и вовсе не видит никаких снов? Мозг волей-неволей представил эту картинку, и план в голове стремительно перестроился, — Слушай, в сам Шлиссельбург я с вами не поеду. Но у меня к тебе просьба есть. Вы ведь через Дыбенко поедете, наверняка. Не подкинете меня до «Меги»? — Ишь ты, какой наглый. Это я такое люблю, наглых таких. На что тебе туда? Ежели причина важная, понимательная, то можем и крючок описать ради тебя, — пусть и проскользнуло во взгляде разочарование, но несерьёзное, так, бытовая мелочь, как несвоевременный красный свет. — Там, вроде как, есть этот шведский магазин, если я не забыл. Кое-кому хочу подарок подыскать, он страсть как любит всякую мелочёвку оттуда, — под пытливым взглядом напротив было охота смутиться и спрятаться, как будто ты снова ребёнок, да только сейчас уже неактуально было. В светлой голове под капюшоном засверкали мысли, почти тут же собравшись в сверкающий диско-шар. Как будто внутри белобрысой головы Музыки вместо тараканов жили жалящие медузы. — Запрыгивай. Добро пожаловать на борт, Сердцеед. Дверь захлопнулась следом за ним, создавая внутри салона чёрного микроавтобуса кромешную тьму, в которой, разве что, сверкали глаза незнакомых туристов. Когда глаза попривыкли к темноте, все из них вдруг начали обретать свои очертания, а у голосов, что торопливо перешёптывались и болтали друг с другом, рисовались образы. В синеве тонированных стёкол и густой прохладной темноты, окутавшей Олега со всех сторон холодком, почти все из них были молодые, парни и девушки, настроенные определённо на что-то особенное. Причудливые. На ком-то сверкала шапочка из фольги, на ком-то нелепые индийские бусы, сверкающие глаза и веки и целый безумный букет запахов. Где-то позади сидела взрослая влюблённая пара, лет сорока оба, выглядящая, будто бы прямиком с фестиваля «Harley-Davidson». Отчаянно флиртовали и кокетничали друг с другом, будто только поженились. Целая группа молодняка разной степени осознанности, щебетала друг с другом, наполняя пространство. Все подходящие что ли, похожие, смахивающие на тех, кто рискнул бы сесть в стрёмный чёрный автобус не менее стрёмных владельцев. За рулём виднелась знакомая башка Мотора, а рядом с ним — не менее знакомая, в розовых искусственных дредах, того пацана с музыкального пульта. Кажется, они его звали Хаосит. А самым примечательным элементом, пожалуй, среди этой сходки удивительной питерской молодёжи, пожалуй, была крошечная старушка, рядом с которой, как раз-таки, сел Олег. Миниатюрная, с ярко-красным облачком на голове, которое как-то само появляется у некоторых старушек, только куда насыщеннее. Безумное пальто с огромными стрекозами било по глазам пёстрыми красками. В руках бабушка накрепко сжимала яркую красную сумочку в тон, осанку держала, как англичанка, а всех вокруг одаривала совершенно ангельским взглядом, полным какой-то заочной приветливости. В темноте, полной приглушённых шепотков, она вдруг отчётливо хихикнула, подманивая Олега к себе пальцем. По взгляду чуялось — быстро раскусила новичка. — Сейчас поедем, сыночек. Ушки навостри. В ту же секунду, точно по приказу, внутри салона зажёгся свет. Не потолочный, как принято в автобусах, а откуда-то с пола, словно весь салон был охвачен светодиодными лентами по периметру. Цвет менялся каждую чёртову секунду, заставляя сбиваться с толку — красный, оранжевый, лиловый, синий, сладко-зелёный. Блеск на лице Музыки дополнительно переливался звёздным дождём, охваченный сиянием, а сам салон наполнился лёгким, едва ли заметным дымом, что поплыл медленными клубами где-то в ногах. Мотор усмехнулся где-то там, у себя, в собственном отсеке, а машина послушно завелась, будто отвечая ему. — Кто не успел — тот опоздал, и если наша солнечная Саша Филипенко не приехала, а нам ничего не сказала, то это только её проблема, ведь так? — замурлыкала Музыка, будто синхронизируясь с вибрирующим полом автомобиля. Только теперь, в темноте, разрезанной лучами разных цветов, стало отчётливо видно знаки — на стенах, на потолке, на сиденьях местами, и даже на самой Музыке красовались неоновые, яркие символы, напоминающие безумные древние руны, а в обычных песочных до этого волосах вдруг вспыхнули цветные яркие пряди. Обволакивающий дым обнимал каждого посетителя, и никто толком не услышал, как машина покорно завелась под жёсткой пятой Мотора. Мокрый Петербург за синими окнами медленно поплыл, постепенно набирая скорость, и уже через двадцать секунд улицы окончательно слились в прекрасное месиво из огней, людей и звонких дождевых капель, приходя в движение, — Кто из вас ещё помнит, куда мы направляемся сегодня? Куда нас несут колёса, а главное, зачем? — Ой, Музыка, доченька, можно я? — с энтузиазмом школьницы вдруг подняла тоненькую ручку вверх старушка, сидящая по соседству от Олега. В изукрашенных морщинками глазах сверкал восторг и предвкушение, кажется, она далеко не впервые посещала их автобус. Дождавшись от той довольного кивка, бабушка откашлялась и по-пионерски выдала, — Мы едем в Шлиссельбург, на Ореховый остров. Исток Невы, если хотите знать, не ерунда небось. И едем мы туда, несмотря ни на что, хотя преград у нас в этом году было целое море. — Точно так, Анна Павловна, этот год у нас паршивый. — фыркнула Музыка, хотя слышалась довольной. Приятно было, что кто-то так интересуется буквально всеми их турами, — А хотите знать, почему? А потому, что сейчас крепость Орешек, в которую мы тащим свои не только автомобильные колёса, в большой опасности. Один о-очень богатый уёбок хочет выкупить там всё, снести и отгрохать что-то типа посёлка из стрёмных домиков для элиты. От многоголосого возмущённого воя как будто бы даже затряслись стены автобуса, загудев следом за пассажирами, взбешёнными такими новостями. Чем дальше всё это заходило, тем чётче Олег понимал, что обычной экскурсией тут и не пахнет. Да что уж там, неужели всех этих людей объединяет любовь к непростой истории Отечества? Как бы ни хотелось верить — вряд ли. Мероприятие, с которого Олег, сам того не зная, соскочил, явно сулило быть особенным. Дыма становилось всё больше и больше, даже петербургские улицы уже начинали теряться, а Мотор, будто отмерив для себя какую-то грань, одним нажатием кнопки закрыл непроницаемое стекло, отгораживаясь от него. Что-то, наверное, в этом дыме было, да только не имело уже большого значения. Пульсирующие клубы света перемигивались с белоснежными клубами, в которых очень скоро почти полностью растворилась вся Музыка. Видно оставалось, пожалуй, лишь сверкающую голову и тонкие руки, жестикулирующие о чём-то. Колдовская, почти волшебная пелена обвила всех вокруг нежными прикосновениями, а под сердцем вдруг стало так обнадёживающе хорошо, так сладко и тягуче, что и вовсе не хотелось ничего бояться. Даже думать о том, почему запах совсем не смахивает на известную всему свету марихуану, не выходило. Плевать. Неважно, что это. Они летели куда-то в железной коробке, вместе с людьми, чужими, но очень счастливыми, а сама Музыка, взяв в пальцы серебряный микрофон, гипнотично заговорила, обдав всё мягким эхом, будто бы утренней речной водой. Тёплой, как молоко. И такой же нежно-белой. — А ведь не было здесь тогда никакого Питера. Не было ничего, кроме болот и, страшно сказать, Нов-го-род-ской рес-пуб-ли-ки. Да, тут тогда именно она и владела всем. И князь у неё был тогда, далеко-далеко, в четырнадцатом веке, и звали его Юра Данилыч. Именно он прикатил как-то раз на этот островок, оглядел всё кругом, да повелел возвести крепость. Крошку ещё, кожа да кости, деревяшка целиком, а вокруг всё в орехах лесных поросло. Долго думать не стали, и так маленькая крепость получила своё имя — Орешек. Много напастей у неё было впереди, а самая популярная в нашем питерском крае забава — шведы. У, что дальше было… — А ты, сыночек, никак новенький? Это хорошо, а то я уже почти всех выучила. Мало кто меняется, эх, почти все хотят вернуться. — защебетала старушка негромко, так, чтобы не перебивать Музыку. Впрочем, кажется, та и вовсе не замечала публику, упиваясь своим рассказом и улетая головой куда-то в далёкое страшное прошлое, — Ещё проедем с полчасика, и башка прояснится. Не бойся. — А я и не боюсь. Анна Павловна, да? Меня вот Олег зовут. Олег…ух ты, тоже Павлович. — сам не понимая, почему, но вдруг Волков-Камаев аж прыснул со смеху, слегка путаясь в игривых мыслях. Поболтать очень уж хотелось, а тем более с кем-то таким приветливым. В круглых очках бабушки отражались одновременно тьма и свет салона, скрывая окончательно ангельско-пионерский взгляд под линзами, — А что обычно на таких экскурсиях бывает? Ну, как приедем туда. — Любопытный ты, касатик. — хихикнула пенсионерка в крошечный кулачок, — Ну, впрочем, и не порок. В дни, когда Артур и Женечка выделяют время под экскурсии, там обычно никого не бывает, разве только охранники. Как подъезжать к крепости будем, они раздадут бутылочки специальные, их надо до дна выпить, и только тогда наружу бежать. И гулять там, где заблагорассудится. Женечка, Артур и этот их, розовенький, Тёма, пить не пьют ничего — им надо за нами смотреть, чтобы не разбежались и не попадали в воду. — Ишь ты, подишь ты. А что за бутылочки такие, что их всех до сих пор не арестовали? Нельзя же так, ещё и с кем попало. — даже дышать получалось как будто глубже обычного, причиняя где-то внутри лёгких тепло и солнечный свет, — И вы, это, прям везде были? — А ты попусту не мели, если не знаешь. Языком не ляпай, Олежек. Они эти бутылочки сами делают. Я вот, лет где-то с пяток назад, была в Перу, и есть там такая штука, аяуаска. Тоже пить надо, а оно через желудок проходит, а потом само выводится. Вот и тут так, они своё дело знают, а то б я, поди, уже померла бы. Ты эту бутылочку пьёшь и видишь всякое, что тебе недавно рассказали. Я вот крайний раз самого этого князя Юрия видела своими глазами. — Анна Павловна как-то по-бесовски захихикала, тут же успокоив себя и снова настроившись на частоты космоса, — А про поездки — как же, как же. Везде была. Ты как-нибудь запишись, когда они в Петергоф подадутся. Представляешь? Фонтаны, залив, темнота, пустота — и маленькая куколка, Анастасия, бегает себе между ними с гувернантками, да хохочет. Кто её как воображал. «Я бы хотел попробовать. В следующий раз, может, и правда поехать до конца? И Серого с собой взять. А вообще, к чёрту, нет уж. Не хочу больше его тащить к этим всем. Опять наедимся какой-нибудь дряни и потом поди вспомни, что как было. Нет уж. Я вот приеду, и сразу куда-нибудь стартанём. Вот куда ему захочется. Нормальными поедем, трезвыми и не слепыми. Точно!» — Так их вот как на самом деле зовут? — вдруг промелькнула мысль в клубах дыма, оформляя в голове имена. Вероятно, что Женечка — это Музыка, Артур — это Мотор, а Тёма — Хаосит, о чём-то увлечённо болтающий с водителем за прозрачным стеклом. Как-то резко все трое приобрели необычно человеческие черты, вдруг спустившись со своих орбит сюда, на мокрую сырую землю. Что-то внутри рассмеялось от этого неслышно, — Вот бы никогда не подумал. — Ты только, сыночка, будь любезен, им этого не разбалтывай. Они не любят, когда не по кличкам зовут. Тема щекотливая, для обоих очень гадкая, но да. Женечка и Артур, а по фамилии Бехтиевыми величать. Про неё тем более не болтай, ненавидят её, хуже какой заразы. Они двое, вроде как, из какой-то большой общины выходцы, да только никто не знает, какой. — А прямо сейчас нам всем о-ду-ри-тель-но повезло ехать с закрытыми люками и окнами, в полнейшем сладком вакууме, а знаете, почему? — в голосе Музыки вдруг зазвенел металл презрения и омерзения, а ясные прежде глаза закатились куда-то, кажется, на обратную сторону мозга, где-то там его почесав, — Мы только что выехали из города, и если прямо сейчас вы протрёте стёкла и посмотрите направо, то увидите гра-андиозную, прекр-раснейшую в своём уродстве свалку имени мусорного короля Филиппа Зильченко! Уж как только народ не бился в агонии, а ему всё мало, жрёт и жрёт людские души, что не в себя! Послушным жестом Анна Павловна, опечаленно качая головой, достала крошечный белоснежный платок и протёрла окно, позволяя наконец увидеть почти что лавкрафтовские масштабы мусорного монстра, разложившего свои бескрайние конечности прямо здесь, как если бы готовился проглотить весь город. Омерзительный запах, гнилостно-прогорклый, по старой памяти пробрался в голову через любой дым, а щупальца адского чудовища в полном разложившимся покое лежали почти повсюду. Откуда-то из горы мусора поблизости торчало нечто, отдалённо напоминающее ЛЭП-вышку, видимо, тоже неверно утилизированную. Недовольные туристы забурчали, пытаясь вспомнить, как сердиться, Олег совершенно точно слышал, как кто-то фыркнул «кровопийца!» откуда-то с задних рядов, и был до уродства согласен с незнакомым голосом. Такие, как Зильченко, только кажутся безобидными и нелепыми на всяких там публичных выступлениях, где не могут без бумажки высказаться, при этом не обосравшись. На деле же, прячась от последствий своих решений и не желая слезать с горы нажитого золота, он игнорировал сотни жизней, что повязли в этой бесконечной токсической воронке. Простые жители ближайшего района, маленькие дети, нескончаемые птицы, пытающиеся тут прокормиться и остающиеся рядом белоснежными трупами чаек. Наконец, рабочие, что, вероятно, лишившись любых документов, впахивали здесь, посреди зелёно-синего кислотного ада, каждый день неотвратимо быстро летя к скорой смерти ради ничего. А Зильченко хватало наглости и беззакония их игнорировать. Смотреть на это каждый день и ничего, совершенно ничего не чувствовать. И правда кровопийца. Настоящий вампир для общества, закостенелый, пустой изнутри и совершенно, до ужаса безразличный. «У меня нет сил злиться, но я злюсь. Строго сказать, если однажды придут и за ним, я против не буду. Жаль только, что семья недурная. Что жена его, что сын со своим щенком. А его самого? Да нихрена. Да никогда такой человек от меня жалости не дождётся. Да и человек ли вообще, есть ли разница, если он сам по себе — один огромный баллон с токсической угрозой? Проткнёшь — и польётся зелёная вонючая слизь, как в кино про чудовищ» Пилик! Знакомый звук раздался в кармане, даже не сразу дав вспомнить своё происхождение. На мгновение повисла дымная тишина, всё вокруг стихло, позволяя на мгновение подумать, что машина зависла посреди нигде, уже давно не шевелясь. Стеклянные лица других пассажиров, охваченные светом и тьмой в одно время, вдруг одно за одним озарялись коротенькой суетной вспышкой — пилик, пилик, пилик! В куртках рокеров с фестиваля байков, в сумках, в карманах, даже на блестящем ремне самой Музыки вдруг беспомощно пискнул телефон. Все устройства сразу, словно сойдя с ума, обратились в одну сторону, и в это же мгновение автобус покорно остановился. Похоже, что схожее уведомление пришло и Мотору. Нутро Олега уже отлично чувствовало, что такое уже случалось. Он хорошо знает чувство, когда все люди вокруг, кем бы они ни были, обращаются к сверкающим экранчикам и заворожённо впиваются в них потрясённо-восторженными взглядами. В сердце вдруг поселилось предвкушение, а телефон, скользнувший в руку из кармана, показался до приятного тёплым, почти горячим. Поймав недоуменный взгляд Анны Павловны, которая, впрочем, оказалась без телефона, Олег непослушными пальцами разблокировал устройство, тут же делясь зрелищем с соседкой. А зрелище было до испуга, до удовольствия и предвкушающего нытья в желудке, знакомым. Чёрная смерть незримо улыбалась, будто бы точно зная, в каком количестве взглядов по всей стране купается. На небольшом экране какое-то время не было видно ничего, кроме мусора, спрессованного и разбросанного, где придётся. Собранного в уродливую абоминацию, почти шевелящуюся от внутреннего ужаса. А посреди импровизированной площадки, точно напротив своего будущего палача, примотанный накрепко стальными цепями к столбу, бился в паническом ужасе новый человек. Впрочем, думалось Олегу, от человека там осталась лишь оболочка. Внутри теперь только мусор, а мусор — не жаль. И никогда не было жаль. — Знакомьтесь — Филипп Зильченко. Монополист на рынке отходов. — хриплая птичья песня просочилась с динамика каждого из телефонов внутри автобуса, приковывая к себе каждую пару глаз. Счастливая песня, очищающая своей тьмой, она впиталась в клубы дыма, вобралась в уши и нежно обласкала мозг мыслью о том, что теперь, похоже, мёртвый сторож будет отмщён. Кем? Это, пожалуй, был единственный вопрос, который Олега в этом деле всё ещё интересовал. Ох и хотелось снять маску. Увидеть, кому принадлежит столь мрачный замысел. Казалось тогда, будто таинственный Чумной Доктор и правда об этом знает. Знает, что неудавшаяся жертва сейчас прикована к экрану не меньше, а то и больше всех прочих. Сердце забилось в азарте, когда птичья смерть развела руками, будто пытаясь охватить ими весь бесконечный, кошмарный простор мусорного чудовища, чьё сердце он прямо сейчас готовится вырвать, — Вон оно — его творение! «И вот он, сидит, прямо в своей домашней пижаме, наконец-то чего-то боясь. Наконец-то что-то почувствовав, кроме безразличия. Дети мрут, на Дыбенко нечем дышать, а сколько ещё таких, как Сан Саныч, совсем скоро станет ещё больше? Вот она, бочка с горючим. Здоровенная, с половину человека. Вспыхнет мгновенно, от одной искры. А сзади это, случайно, не та ЛЭП-вышка, которую я прямо сейчас из окна вижу? Это они совсем рядом!» — Дети рождаются с отклонениями, люди страдают от страшных болезней, город задыхается, и всё это, — словно вторя его мыслям, словно формируя из них пули, Чумной Доктор подходил ближе и ближе, позволяя лишь догадываться, как долго продлится бравада. Олег отчётливо видел, как маска оказывается в непростительной, обжигающей близости от лица жертвы, а знакомое ощущение, воспоминание о том, что творилось на казни Снежной, вдруг пробрало безумными адреналиновыми мурашками. Ноги не желали стоять на месте, затекая от бездействия чуть ли не до боли. Снова театральная пауза, в наслаждении выдержанная Смертью, — Благодаря ему. Олег не был уверен, слышал ли, как лепетал в ответ мусорный король, свергнутый со своего адского трона так быстро и так внезапно. Выдернутый из тёплой постели, остаться в которой он предпочёл дню рождения сына. Остался один в своём пропитанным гнилью царстве, без защиты, без поддержки, уязвимый и одинокий — в самый раз для умелого революционера. Шум дождя перебивал Зильченко, плеск луж под крепкими ботинками Олега не давал ему говорить. Волков-Камаев вылетел из автобуса пулей, стоило только осознать, в какой непростительной близости они встали от места казни, заворожённые эфиром. Внутренний ребёнок выл от радости, свойственной только в такие минуты — когда страху попросту не оставалось места, только жгучий интерес и жажда разоблачить. Переиграть, распознать наконец-то, вскрыть чёрный нарыв тайны. Вроде бы, когда Олег ворвался в мусорные лабиринты, Зильченко плакался о том, что ни в чём не виноват. Конечно, фыркнуло что-то внутри, вы всегда не виноватый. Прикинулись белоручками — стало быть, ничего и не делали? Враньё, жалкое и бессмысленное враньё. — Тысячи людей погибли из-за твоей поганой свалки! — еле сдерживая внутренний гнев, гипнотизирующая фигура в плаще медленно, растягивая момент, будто специально поджидая незваного гостя и давая ему лишние пару минут, обошла Зильченко вокруг. Не желала смотреть в лицо, чувствуя отвращение и злобу, сравнимую лишь с текучей лавой. Ноги толком не чувствовались, оставалось всего-то паршивых двадцать метров, — И теперь та же участь поджидает тебя самого. Пусть твоя семья празднует. Пусть радуется. Сегодня их город избавится от паразита. Дыхание разрывало лёгкие от того, а мусор мельтешил под ногами, словно пытаясь остановить наглеца, решившего поглазеть на ритуал. Где-то позади остались автобус, трасса, попутчики и экскурсоводы — важно было поспеть к финалу. Олег вынырнул едва заметно из-за кучи мусора, так, чтобы не влезть на сцену событий, и замер, будто прячась от хищника. — Мы можем договориться? — истошно залаял Зильченко, извиваясь кое-как под цепями и всё надеясь, что по какой-то причине всех Чумной Доктор убьёт, а его — обойдёт. Фантазиям на смертном одре сбыться было не суждено. Каждая из бочек под его ногами радостно поблескивала в ожидании заветной искры. Смерть презрительно помолчала всего мгновение. — Нет. Столб пламени опалил всё вокруг, послушно вырвавшись из крепко сжатого кулака в перчатке. Оно осветило всё на этом маленьком клочке свободного места. Испуганные морды крыс, нашедших здесь не самый хороший, но дом. Бестолковые глаза чаек, не понимающих даже, что да как. Бесконечные мусорные горы и, конечно же, самого Олега, выхватив того из темноты свалки, будто оленя посреди дороги. Тепло обожгло мокрое лицо с непривычки, и последнее, что он успел сколько-нибудь уловить, был крошечный жест, которым птичий ангел показывал — закрой уши, сейчас будет громко. И не обманул — потребовалось меньше секунды, чтобы пламя охватило несколько бочек в основании места казни, и тотчас же обернулось в огромный, восхитительный, всепоглощающий взрыв. Заветная фигура в маске, так близко и так далеко, растворилась за потоками огня, словно испугавшись чужих глаз. Как если бы это было видением, а не живым убийцей в костюме. В голове обиженно мелькнуло — не успел. Снова не успел. И это было, пожалуй, всем, что сейчас беспокоило не злое, но порой весьма жестокое сердце Олега. В чёрных небесах взмыла с криками стая прекрасных белых чаек. Казнь окончена. Сколько с того момента миновало времени — Олег не был уверен. Сказать мог только то, что прошло его достаточно, ведь спецслужбы, прилетевшие, как быстро выяснилось, на помощь Зильченко, но не успевшие вовремя разыскать место его убийства, теперь не желали отпускать никого, кто хоть сколько-нибудь был рядом. Строго сказать, сегодня кое-что было иначе, хотя бы то, что Олег не был один. Где-то спустя пару минут с момента, когда новенький пассажир вдруг вылетел из автобуса и умчался в глубину свалки, другие любопытные носы быстро спохватились о том, что и в самом деле могут увидеть Чумного Доктора вживую. А результат был в том, что свалка теперь, уже и близко не такая хтоническая при дневном свете, всего лишь просто омерзительная, полнилась людьми больше, чем даже в самый удачный рабочий день. Разномастные туристы, что никак не были настроены прерывать экскурсию в Шлиссельбург, сидели потерянными комочками повсюду в поле зрения, и всех из них кто-нибудь да допрашивал. И именно в этой стезе, пожалуй, Олегу повезло меньше всего. Ведь только лишь завидев его на месте нового убийства, господин Евгений Стрелков, казалось, был готов осветить фирменной улыбкой всю свалку. — Итак. Повторяю двести тридцать седьмой раз. — он давил слова сквозь зубы, тщетно пытаясь маскировать презрение и живую ненависть под картинным дружелюбием, — Что. Вы. Делали. На этой. Проклятой. Свалке. Отвечайте, пока мне не пришлось принять меры. — И ровно в тот же раз я вам повторяю. — едва ли получалось говорить осознанно, Олег своими мыслями был где-то определённо дальше этой чёртовой мусорной кучи, — Я подошёл поближе, потому что увидел в эфире вот эту ЛЭП-вышку и понял, что события происходят очень близко от меня. Я ехал на экскурсию, понимаете? На экскурсию. Развлекался. Вы умеете развлекаться? — Как умилительно. — в то же мгновение, снова осознавая промах, улыбка как миленькая, по щелчку сползла с плохо выбритого лица агента, а сам он, вдруг опасно приблизившись, зашипел сквозь зубы, всё ещё зачем-то пытаясь прятать агрессию, что лилась меж ними, — Какое приятное совпадение, и снова новое свежее преступление рядом с тобой, щенок? Думаешь, у меня нет на тебя управы? Я ведь узнаю, Камаев. Я ведь найду связь, какой бы она ни была. Твои драгоценные мама и папа не вытащат тебя, если я хорошо постараюсь. Тебе бы со мной не кокетничать, а говорить, как есть. И без этой твоей вшивой европейской брани. — Неужели не поленились перевести? — и, совершенно не скрывая ответной неприязни, Олег рассмеялся, едва найдя в себе, если честно, на это силы. Дым из головы и правда покорно выветрился, небо уже давно окрашивалось в серый цвет старательным солнцем где-то под тучами, а домой хотелось непереносимо, прямо до тошноты, — Слушайте, я не знаю, что ещё вам сказать. Я действительно ехал на экскурсию в Шлиссельбург. Вы меня тоже поймите, меньше всего мне хочется пересекаться с убийцей снова. Он ведь и меня пытался убить, помните? — Однако, в тот раз он «почему-то» не справился и «почему-то» решил не показывать процесс общественности. Я ведь изучил это дело, Камаев. Знаю, что записи с камер так и не были найдены, и никаких доказательств того, что всё было по-вашему, нет. Ай-ай-ай, как так? — Во-первых — я Волков-Камаев. А во-вторых… — Во-вторых это наш пассажир. — и тем страннее посреди всего этого бардака, чёрных машин, перетянутых лент и сладкого запаха жареного мяса, зазвенел твёрдый и чёткий голос Мотора. Кажется, только что освободившийся от допроса, он вперевалочку подобрался к ним двоим, хмуро рассматривая всю фигуру Стрелкова, начиная с зонтика, что кротко придерживал над ним помощник, и заканчивая измазанными в грязи свалки туфлями. Что-то внутри гаденько усмехнулось — поди, после этой миссии придётся новые заказывать. Бахилками не огородишься. Мотор, залитый дождём и мрачный, будто туча, убедился, что привлёк к себе внимание, и только тогда продолжил, — Я и множество других можем подтвердить его присутствие в салоне. Я подтверждаю лично. Можете пойти и спросить кого угодно — там все его видели. Та пенсионерка с красными волосами вообще сидела рядом с ним. Или вы свидетелей планируете отметать? — Не вмешивайтесь в допрос, слышите? Ещё не хватало снова с наркоманами общаться. Маргиналы чёртовы. Опрошу, ещё как опрошу. — и, подав своему бессловесному помощнику размером с гору сигнал пальцами, Стрелков развернулся на обуви, и, метнув напоследок убийственный взгляд, прошипел остаточно, — А ты — свободен. Но это в последний раз. — Жаль, что так вышло. С экскурсией. Это ж вам её теперь переносить придётся, заново всех собирать. — замечая, как потерянно Мотор, достав самокрученную сигаретку, потерянно обыскивает карманы, Олег коротко вспыхнул зажигалкой, прикрывая ту от дождя рукой. В воздухе поплыл умеренный дым, успокаивая, кажется, их обоих. Стало чуть-чуть теплее, — Может, в будущий раз всё-таки нормально с вами съезжу. Завлекательно. — Забей, не в первый раз срываемся. Будем тебя ждать, Сердцеед. — по-доброму фыркнул тот, затягиваясь поглубже. Где-то там, наверху, всё ещё взволнованно бесновались чайки, а сладкий запах горелой плоти и бензина плыл тяжёлой волной, впитываясь в одежду, волосы и воспоминания, — Слушай. Я про другое. Ты ведь, кажись, на открытие казино идти собирался, так или нет? Не спрашивай, почём я знаю. Если туда идёт твой рыжий, а он идёт, то и ты следом за ним. Бехтиев не упустит случая тебя позвать. — Иду я, иду. Много дерьма выслушать придётся, уже заранее думаю. А что за дела? — вдруг в голове неловко вспыхнуло — точно, Бехтиев. Такая фамилия у того, кто открывает казино, и, как выяснилось, у самих Мотора и Музыки. Впрочем, своей догадкой Олег предпочёл не делиться, проглотив её до востребования, — Нужно что-то? — Да, чепуха. Там у них на музыкальном пульте, в техничке, будет девчуля работать. Низенькая такая, с веснушками. Она, пока в цивиле, работает там — а когда нет, то с нами. — и, не давая Олегу подумать даже о том, зачем нужны такие сложности, Мотор хмуро продолжил. Кстати говоря, и его сегодня было не так легко узнать. Зелёная адская шуба исчезла, поставив на своё место потёртый свитер с комбинезоном, а чуть подросший ёжик оказался чёрного цвета, — Мы её Бедой зовём. Так вот, она нам в день открытия, вечером, до зарезу будет нужна. Отыщи её там и скажи, что мы её ищем. Она сама будет знать, как быть. Только не при всех, им незачем знать. Уговор? — Почему бы и нет. Уговор. — Спасибо. Нормальный ты мужик, Сердцеед. Я такое в последнее время редко говорю. Давай, бай, пересечёмся, если живы будем. Олег скрылся в машине такси, как только та лениво доползла до злополучного Мурманского шоссе. Помнится, именно тут и очутился Серёжа, поймав провал в памяти. К чёрту Икею, тогда подумалось, к чёрту всё. Надо просто поехать назад, может, чего прихватить по пути. Тёплый салон мигом пропитался адской смесью из вони горелой плоти и свалки, что никак не переставала гнать прочь незваных гостей. Олег что-то смутно помнил о том, как заплатил больше, чем требовалось, жалея чужой салон, и как снова достал телефон из кармана, слыша знакомую трель звонка. Кажется, его никак не желали оставить в покое. Впрочем, увидев, от кого же этот таинственный входящий, он проснулся практически тут же. — Алло? Олеж, алло? — спокойный, даже пугающе холодный и тяжёлый голосок Майи зазвенел над ухом усталостью и печалью. Под сердцем укололо вдруг — тьфу ты, совсем замотался, не проверил её. Хорошо, что сама позвонила. И уже собирался было Олег, набрав воздуха, начать расспрашивать, где она, что она и как она, как вдруг Светлова перебила его, обрубив все вопросы подавленной, кроткой и очень внезапной просьбой. Слова поглотили звук дождя снаружи, премерзкие запахи и тревогу, сменяя всё серым трауром, — Сегодня Олю хоронят. Ты приедешь? — Конечно. Ты только скажи, куда и во сколько. Я обязательно буду, — совесть разъедала карман в сердце всё шире. Не проследил за ней, не поддержал, закрутился в своём. Упустил её из вида, хотя не должен был. Не хотелось бы думать, что это к лучшему, но именно на похоронах Исаевой они снова сумеют пересечься. Следовало только привести себя в порядок, да поскорее. — Сегодня в десять утра. Через три часа. Спасибо, Олеж. Правда, спасибо, что приедешь. Я одна не вывезу, наверное, этот весь движ. Олег выдохнул, ловя себя на том, что слышит — даже свои словечки она как-то не так говорит. Город сдавливал и душил, а машина такси нырнула в него, будто крыса в лабиринт свалки. Снова поднёс холодную трубку к уху и ответил, звуча так спокойно и мирно, как только способен. — Приеду, конечно приеду. Береги себя, Май.