Злой человек

Темнота за панорамными окнами никак не желала рассеиваться, а затишье, тяжело повисшее между ними двумя на унизительно ползущую минуту, давило прямо на последний шейный позвонок. Почти что больно. Олег тщательно старался не смотреть в глаза напротив, всё ещё сочащиеся осторожностью и чуть ли не враждебностью – Серёжа напуган и не желает прямо сейчас брать и снова смягчаться по щучьему велению. Следовало постараться. Один глубокий вдох, второй – и Олег сдался, наконец-то заговорив то ли с ним, то ли с самим собой. Дождь забарабанил в толстенное огромное стекло офиса с удвоенной силой, резонируя с голосом. Еле заметный подкожный страх перед воспоминаниями нарастал серыми морскими волнами. - Дело в чём. Когда меня привезли в Нидерланды, я даже и не верил толком, что всё взаправду. Ты, наверное, помнишь. Меня увезли рано утром, чтобы успеть в посольство, а оттуда – уже на самолёт. Я долго боялся, что всё это ловушка. Что я должен чем-нибудь отплатить за то, какую ко мне проявили доброту, или вроде того. Или что это на самом деле не взаправду, и я просто для чего-то нужен им, не знаю, как разменная монета. Маме понадобилось очень много терпения, чтобы перебороть это во мне, но она справилась. – перед глазами всплыла спокойная, тёмно-зелёная фигура матери в домашнем шёлковом халате. Всегда спокойная и уверенная, будто бы совсем без страха, она находилась за спиной своего мальчика, даже когда тому уже почти тридцать. Волновалась, утешала, поддерживала и наказывала вовремя пить воду. Сердце рвалось от того, что она и близко не знает, что сейчас с ним творится, - Так что сыном Камаевых я начал считаться с первого дня. Так я поступил в новую школу, так назывался всем, с кем знакомился. И так отец и мать меня представили на одном званом вечере, который я очень хорошо помню. Это был большой официальный ужин на несколько очень важных семейств, а устраивали его тогда именно ван дер Хольты. Сам понимаешь, что там творилось за чудо лицемерия, но тогда мой отец и Фердинанд, ну, который тогда владел HOLT International, считались вполне себе друзьями. Много где вместе бывали, на скачки ездили, в ранние годы даже охотились, и ряд проектов разрабатывали совместно, под общим авторством. И от нас, как от сыновей, требовалось примерно то же самое – поладить. Скучно было, сам понимаешь. - Ещё бы. – горько усмехнулся Серёжа, едва ли позволяя себе спустить внутреннюю пружину и расслабиться. Слушал внимательно, это было заметно невооружённым взглядом, - Все взрослые сидят за столом, разгова-аривают. Выпивают ещё что-нибудь, наверное, смеются над шутками, в которые вы пока ни в зуб ногой. А вас не слушают, потому что не до вас сейчас, важные дела решаются. И плевать, что вы оба уже умеете стрелять – для разговоров ещё маленькие. - В точку, Серёж, в точку. Стрелять тогда мы уже оба умели. Короче, так в тот раз и вышло, нас с Августом, старшим сыном, оставили одних, и сперва даже было нормально. У него был классно обустроенный дом на дереве, и в нём было хорошо играть. А потом он как начни спрашивать, каково это – быть неродным. – вспомнив в деталях тот дурацкий вечер, Олег попытался рассмеяться, снова обернуть всё в шутку, пусть и довольно грустную с высоты лет, - Точнее, не так. Стал спрашивать, как это я, из своей дикой страны, как ребёнок-маугли, умудрился попасть сюда. Кем были мои настоящие мама и папа, от чего погибли. Я тогда не особого ума был, разболтал правду – и такой хохот поднялся. Мол, и генетика у меня дурная, и кровь паршивая, и русский я, и недостойный находиться здесь. Недостойный везения, которое на меня свалилось. Ну, я у тебя человек простой, дурной – я ему и вмазал сгоряча, рассердился. Огромный такой фонарь под глаз поставил. Он в долгу не остался, током меня каким-то образом жахнул, так, что аж волосы встали. До сих пор не знаю, как он это сделал, может, шокер с собой носил. Полноценно подраться не успели, так, порычали, а потом вдруг вижу – мои из дома выходят, и по обоим заметно, что злы. Особенно по отцу, он когда злится – очень особенно себя ведёт. Даже внимания не обратили, что мы подрались, сразу позвали к машине. Я тогда боялся очень, что меня накажут за драку, но потом оказалось, что на ужине и без нас всё пошло как-то не так. Медленно, будто не желая разрушить тон разговора, Серёжа встал на ноги и приблизился к бару, привычно нажимая на выдвижную дверцу в поисках новой бутылки вина. Похоже, иных способов смягчить обстановку сейчас ему в голову не пришло. На угловатых плечах по-прежнему болтался плед, плетясь за ним, будто собранные вместе крылья. Сосредоточиться не получалось – наверное, где-то внутри себя Олег просто боялся погрузиться слишком глубоко. Снова провалиться в бессознательный ужас, перестать это контролировать. Выпасть из реальности, где он не один, где рядом Серёжа, где густое красное вино уверенно льётся в бокал, а почти сразу после – бежит по горлу, спускаясь куда-то вниз и обволакивая всё тело бархатной пеленой. Уж что-что, а вкус в вине у Разумовского был потрясающий, не отнять. Затишье нарушал только голос Олега, пока что ровный и приутюженный напускным спокойствием, и дождь, постукивающий в огромные окна, будто на морзянке пытаясь до них двоих докричаться. Соболь, будто бы и не зная, о чём сейчас говорят его глупые человечки, умильно грыз себе игрушку ядерно-зелёного цвета. В этой комнате у Олега не было врагов. Здесь было безопасно. Здесь все были свои, все его любили. - Не помню, сколько точно прошло. Кажется, где-то два года, может, чуть меньше даже. Я тогда не понимал, почему, но к Хольтам мы больше не ездили, да и в принципе, всё сильно изменилось. Мы сдали дом в городе и перебрались подальше, за пределы Амстердама. Это сейчас Нидерланды страна для велосипедов, а тогда машин было куда больше. И меня возил личный водитель – по любому поводу только на машине. Болтать лишнего было нельзя, даже самым близким, где попало шататься нельзя, друзей водить нельзя. А я тогда думал – и чего они так переполошились, разве они не научили меня всему, разве я не могу за себя постоять? И потом, непонятно даже, почему. Мама потом сто раз говорила, что урок усвоила, и лучше бы меня во всё посвящать. Ведь ничего не должно было произойти, но правила почему-то становились только строже. Ну и сглупил я разок, сам виноват, знаю. Есть у меня там друг близкий, Валентайн Янссен. Мой самый первый нидерландский друг, в школе учились с ним. Хороший он, вам обязательно познакомиться надо. Ну, и как-то раз водитель опоздал, кажется, минут на пять всего. А нам большего и не надо было, чтобы смыться и погулять по городу. Когда малявка – всегда думаешь, что старшие слишком много обо всём переживают. Что преувеличивают, ничего ж не будет, если мы метнёмся пива выпить куда-нибудь? – и, кажется, именно в этот момент Серёжа начал понимать, куда идёт это повествование, тщетно пытающееся казаться гладким. Любимое лицо начало еле заметно сереть, а тонкие брови сползлись к переносице, сдвигаясь в тревоге. Один торопливый глоток, другой. Сладкое, слишком. Чуть щекочет горло этой своей сладостью, покоя давать не желает. Где-то внутри усмехнулась злая ирония – ты посмотри, теперь ты сидишь перед ним, да выворачиваешь себя наизнанку, хотя совсем недавно всё было наоборот. Олег сделал ещё один поспешный глоток, отведя взгляд в сторону. - Ну, пива-то мы, предположим, выпили. Погуляли мальца, а там взяли велосипеды и поехали по домам. Я знал, во сколько мать с отцом вернутся, чтобы успеть вперёд них и не выдать ничем своё бегство. Знаешь, всё продумал. Разъехались мы, и я покатил на двух колёсах домой, по пригородной трассе. Музыку слушал, хорошо, лес хвойный, прохладно. Расслабился слишком, когда не следовало, и не услышал, как со мной машина равняется, как раз в том месте, где дорожных камер нет. – в голове замелькали картинки, пробежалось знакомое ощущение по коже, ледяные мурашки впились в плечи, снова пытаясь тысячами крошечных рук затащить его назад, в воспоминания. Олег помнил всё очень хорошо. От этого не было смысла бежать, - Дальше ты, наверное, догадался. Схватили меня под белы ручки, скрутили, я даже лица ничьи не успел рассмотреть – сразу закутали. Даже велик забрали с трассы, чтобы вообще не оставить следов. Никто не знал, где меня украли, кто и во сколько. - Господи. – на контрасте с совсем недавним собой Серёжа зазвучал тихо, почти неслышно, понизив голос аж до шёпота. Кровь отхлынула от лица, а сам он, собравшись под спальным пледом в комок, уставился округляющимися глазами так внимательно, как никогда раньше. Кажется, даже дыхание изменилось, став тише и напряжённее. Похоже, Разумовский не мог толком поверить в то, что только что услышал, но это определённо сбило с него любой настрой на выяснение отношений, - Тебя что…тебя в самом деле похитили? И что потом? Куда они тебя? - Ага. Я и сам сперва поверить не мог. И знать не знал, куда меня потащили – они довольно быстро нашли, чем заставить меня замолчать и перестать дрыгаться, так что дорогу дальше я не особо помню. Проснулся уже в том самом месте. – поймав себя на внеочередной запинке, Олег почти силой заставил себя продолжить. Никогда не было легко об этом говорить. А смелость заставить себя это преодолеть он уже выработал, спасибо Эстебану за его титанический труд. Правда, поймать почти серый от тревоги взгляд Серёжи всё ещё не выходило, только избегать его, будто чего-то внутри себя стыдясь и пряча. Может, свои вскрывающиеся ножом слабости, - Как бы описать. Представь себе заброшенный особняк, построенным по старинным европейским канонам. Древнее здание, которое, впрочем, владельцы не спешили афишировать. Использовали для всяких подобного рода невидимых дел. Высокие окна с цветными витражами, статуи ангелов, во главе которых аж сама Дева Мария. Бардак, конечно, ужасный, местами дом даже рушился – потолки трескались и всё такое. Буквально все считали его заброшенным историческим местом, до которого просто не дошли руки реставрации. Купила его какая-то дочерняя компания, и ничего с ним не делает. Строго сказать, здание очень красивое. Мраморный пол под ногами, витражи, старинные шторы, и среди этого, в главном зале, прикованный к стулу – я сижу. Маленький такой, испуганный, не понимающий ничего, с завязанными глазами. Сначала мне вообще ничего не говорили. Приковали и велели главного ждать. Их всего было четверо сначала – парень с витилиго, рыжий узкий дядька с бородой, дамочка и непонятный парень с русским акцентом и татуировками. У всех свои черты были, свои примочки, как потом оказалось. А главного у них, командира, звали Свен, он потом приехал. Такой, знаешь, Стокер бы им гордился. Высокий, бледный, как зараза, белобрысый и манерный до омерзения. Ещё и одевался старомодно, как вельможа из девятнадцатого века. Других по именам я знать не знал, только по кличкам, как они сами друг друга звали. Так вот, Свен. Он приехал, да. Приехал. Прости, я что-то рассредоточился. «Что было, когда он приехал? Какими глазами он смотрел? Конечно, он смотрел, как на ребёнка-калеку, который обречён, и жить ему осталось всего-ничего. Игнорируя то, что в этом исключительно их вина, он смотрел на меня с жалостью, деланной, блядской. Любил панибратствовать, обнимать, гладить по башке. Делать вид, что если бы не он, то кто-нибудь другой это сделал, а значит, он оказывает мне услугу. Я не пожалею. Не пожалею. Нет, нельзя затыкаться, нельзя, если уж начал – то говори до конца, нечего соскакивать» - Олеж. Не бойся ничего, говори. Хочешь, ещё выпьешь, речь лучше пойдёт? – напряжённый любимый голос напротив дрогнул, прорезая кромешные адские потёмки снаружи. Снова пополз вокруг запах вина, снова коснулся горла, окутывая вишнёвой пеленой и притупляя подступающая к глотке панику. Олег отлично помнил голос Свена, железный и спокойный, но этот, родной и ласковый, перекрывал его тёплым одеялом. По-своему приятно было думать, что раскрыть это он решил именно Серёже. Почему-то казалось, что он поймёт, - Ничего. Это всё уже давно позади. Если не хочешь, можешь не продолжать. Хотя, знаешь, мне кажется, это важно. - Хороший ты, Серёж. Всегда в точку смотришь. Это и правда важно, как бы я не хотел сейчас заткнуться и просто забыть всё нахрен. Это будет нечестно. – взгляд едва заметно поплыл, размазывая по стенкам сознания воспоминания, голоса и прикосновения. Ледяные пальцы Свена коснулись мозга, занырнули внутрь медленным болезненным проникновением, вцепились крошечными крюками, - Он-то мне всё и рассказал. Сказал, что меня похитили с определённой целью, что я останусь здесь до тех пор, пока моя семья не согласится на полное слияние с HOLT International. Что здесь со мной будут происходить вещи, страшные вещи, потому что мои мать и отец должны усвоить свой урок. Что это не моя вина, я не цель, а инструмент. Даже сказал, что ему меня очень жаль, но у Господа другие планы на меня. И мне следует с ними смириться. Именно на это они стали намекать отцу за ужином, с которого я начал. Он разозлился, и сотрудничество превратилось в войну, которая идёт до сих пор. Серёжа смолк, совершенно правильно предпочтя не перебивать в этот момент. Полумёртвая, болезненная пауза перед самой паршивой частью этой истории повисла в воздухе невидимыми сетями. Вокруг стало совсем темно, и даже белый холодный свет ламп вдруг стал казаться обжигающим. Венера и вовсе сейчас, будто не желая его видеть, уставилась в пустоту, мимо всех. Хотел бы Олег выпить ещё немного, да только сам себе не подчинился – нет, хватит. Ещё пара бокалов вот в таком порядке – и разлетится всё бардаком, уж точно не получится заставить себя говорить нормально. Не хватало ещё расчувствоваться. Не при Серёже. - А потом началось. День за днём, ночь за ночью. Эти люди, все пятеро, постоянно сменялись вокруг меня. Если кто-то уезжал, то почти сразу ему на смену являлся кто-то новый. Было всякое. Ногти драли, резали, били, душили до бессознанки. Ставили на рисовые зёрна на долгие часы, пока они не врежутся мне в колени. Глушили боем по железному ведру на моей башке. Как сейчас помню, тот, что с бородой, любил по часам проверять, сколько я могу терпеть боль прежде, чем закричу. Обещал поощрение, если побью собственный рекорд, смешно, а? Они жили вокруг свою жизнь, пили, веселились, иногда даже трахались при мне с этой дамочкой, которая, кстати, любила сперва что-нибудь вогнать мне под кожу, а потом – клещами доставать. А ещё любила лапать меня, смеясь над моим возрастом и тем, что я «уже совсем большой мальчик, а она – така-ая взрослая». Запускала руку в штаны и сжимала так крепко, что аж болью сводило, а сама впивалась мне в глаза своим взглядом, веля не моргать. Иначе будет больнее. Их целью было нанести мне столько увечий, сколько я выдержу, разрушить меня и сломать, чтобы потом сделать моей семье максимально больно. Даже, наверное, не целью. Задачей. Эти люди работали по найму, уж не знаю, где Хольты их взяли. Отец на слияние не соглашался, тянул время, надеясь, что они успеют найти меня прежде, чем придётся принять фатальное решение. Ввязал в это и полицию, и простых людей, распространяя информацию обо мне повсюду. Впрочем, Хольты это дело в гробу видали – кто им хозяин? Сколько времени так прошло – не помню нихрена, мне почти не давали спать, всё в кучу смешалось. Я болтался во времени и пространстве, мог только иногда смотреть на часы, в ужасе ожидая, когда стукнет одиннадцать вечера. Вижу, хочешь знать, почему именно одиннадцать. Дело в том, что в это время приезжал сам Свен. Едва ли Олег заметил, как Разумовский, всё ещё внимательно притихший, молчащий до осторожности, выкарабкался из-под пледа и оказался за спиной, обвивая обеими холодными руками. Похоже, запоздалый ледяной ужас его таки настиг, и меньше всего, на самом деле, Олег этого хотел. Нет, вообще не хотел. Не хотел его пугать, не хотел выворачиваться перед ним внутренностями на воздух. Не хотел загружать и накидывать на и без того воспалённый испуганный разум новые поводы чего-то бояться. Но, как водится, когда нарыв вскрываешь, не получится тут же заставить его зажить. Кровь пойдёт. Бесконтрольно, пока сама собой не замолчит, как в тот раз, когда всё в особняке под Мидделбургом изменилось навсегда. Серёжа молчал и обнимал его, осторожно, по-кошачьи касаясь спины. Сердце задрожало. - Он приезжал каждую ночь, строго по времени. Велел всем убираться на другой этаж и не путаться под ногами, и они всегда с первого раза смывались. А потом отстёгивал меня от стула, тащил в подвал, а там, знаешь, старая такая каменная ванна причудливой формы, чуть выгнутая, как раньше делали. Всегда ледяная. Он её набирал целиком и засовывал меня туда лицом, обеими руками, пока я не начинал отрубаться от нехватки воздуха, а потом доставал и прижимал к себе, как мёртвого ребёнка. Я лежу, плачу, глотку жжёт, сопротивляться не могу, а он меня гладит по мокрой башке, и приговаривает, чтобы я не плакал, мол, Божьи планы всегда лучше, чем наши. Я хорошо помню его пуговицы на рубашке. Золотистые такие, резные, я всегда утыкался в них носом, когда из ванны выпадал. От него пахло кожей, парфюм был характерный. Не было сил не то чтобы сопротивляться, даже дышать нормально не выходило, а вместо воздуха в горло лезли его ебучие духи, отпечатывались, запоминались. Он всегда был переменчивый, мог, приехав в хорошем настроении, досыта меня накормить, вымыть с приятным шампунем, а потом, зацепившись за мелочь, схватить и выломать мне пальцы по очереди. А если всё-таки пытался, не дай Бог, бежать – Свен всегда меня ловил. У меня плана толком не было, я просто срывался с места, контроль терял, даже думать не мог, лишь бы хотя бы на пару минут оказаться от них подальше. Сам понимаешь, мозг очень часто меня подводил. Свен скручивал мне руки и ноги, ронял на пол и пинал по голове и животу до сотрясения, говоря, что я неблагодарный, что подвожу его и пытаюсь изменить планы Господа. Потом кровью рвало сильно. Или, если я сопротивлялся, заталкивал в горло мокрую тряпку, а сверху заливал водой, пока не начну в конвульсиях биться. Дрессировал теми методами, что были ему ближе. Называл себя лучшим моим учителем, что, мол, на выходе из меня получится нечто совершенно иное. Когда наступал день, он уезжал по каким-то делам в город. А меня обратно сажали, в руки погрубее, чтобы вымотать ещё больше. Хоть кто-то, но дежурил надо мной. Никогда не оставался один. «Суть была, как мне потом объяснил Эстебан, посадить меня на эмоциональные качели. Сделать так, чтобы я боялся каждого движения, каждого жеста, потому что все из них были непредсказуемы и имели непонятные последствия. Выработать во мне такой уровень подчинения, чтобы я даже шевелиться не смел без спроса, а потом, вот таким, изуродованным, искалеченным и, как потом я услышал, калекой, вернуть родителям. Это разбило бы маме сердце. Она очень привязалась ко мне, и на тот момент это уже было совсем взаимно. Наплевав на других, я цеплялся за фигуру Свена, думая тогда, что от него, от его воли, настроения и отношения ко мне зависит моя жизнь. Что ж. Думаю, мне нашлось, что этой идее противопоставить. Сучья тварь, и где ты теперь? Спрашиваю, где ты? Ты в могиле, я знаю» - А теперь ты здесь, со мной. Живой и здоровый, ведь так. – успокаивающий голос Серёжи, неожиданно ровный и мягкий, как будто складывающий из слов колыбельную, обволакивал уши и нежно пробирался в голову, словно пропалывал её от сорняков, как измученную рыхлую почву. Совсем недавно прохладные, а теперь такие тёплые руки всё ещё были рядом, в ноздри снова полез привычный запах каких-то перечных специй. Удивительно сладкий и пряный, вызывающий под сердцем что-то непростительно родное. Кажется, он совсем недавно отпечатывался на его коже. Где-то рядом пыхтел Соболь, почти урчал, присматриваясь к хозяину. Перестал играючи грызть игрушку, подбираясь поближе. Сердце вдруг заныло сладкой меланхолией от одной только мысли – кажется, он дома. Не по месту, которое можно сменить, когда захочешь. А с теми, с кем он в безопасности. В последний раз он чувствовал такое в тот день, когда вернулся из Мидделбурга домой. Тогда трещал камин и урчала на коленях старенькая семейная кошка. Вновь так захотелось познакомить Серёжу с мамой. Так хотелось показать всё, что он считал важным там, за границей. Олег устало выдохнул и прильнул к любимой фигуре за спиной. Прилёг головой на плечо, чувствуя, как Серёжа любовно и спокойно заныривает пальцами в волосы, массирует кожу, разгоняя кровь и поспешные мысли. С ним было так хорошо, как никогда раньше, и это Олег умел ценить, - А это значит, что тебя нашли, ведь так? Ты спасся. - В один день всё стало значительно хуже. Дело было в том, что мать и отец, отчаявшись меня найти и вложив в это невиданные деньги, оказались готовы сдаться. Продать компанию в обмен на меня. Я подумал, что это и правда спасение, когда об этом услышал от кого-то из них. Да только нет. Им сверху приказ поступил. О том, что в свою семью я должен буду вернуться в большом подарочном ящике, уже после передачи всего пакета акций. Мёртвым, само собой. – мрачно усмехнувшись себе под нос, Олег поёжился, кое-как позволяя себе продолжить. В конце концов, самая худшая часть воспоминаний, наверное, была позади. Хотя, это как посудить и как вспомнить, ведь дальше и правда было то, чем он не гордился ни дня. Пусть и любил, втайне ото всех, порой возвращаться к этим воспоминаниям, - Ты бы знал, как я испугался. Не знаю, что тогда творилось снаружи, какие ультиматумы предъявляли моей семье, но меня оставлять в живых они не собирались. В день, когда меня должны были прикончить, накануне передачи документов, со мной остался дежурить тот парень с русским акцентом. Он прежде всё шутки шутил над другими, да мучил местами, не выделяясь особенно. Мощный такой, лет двадцать пять, с татуировками по всей груди, и, как назло, тоже белёсый. Он дежурил со мной на этаже, а остальные выпивали в комнате наверху. У них это часто случалось. Свен и вовсе пока не приехал, были только сумерки. Я тогда не понял, что произошло и почему, а парень этот, пока я был ослаблен, вдруг взял, да руки мне развязал. Вскрыл ножом удавку мою, а сам нож рядом оставил. Сказал, что у меня есть время до момента, пока не явится Свен. Что надо от дома идти направо, по дороге, пока не выйду на трассу. Там шлагбаум, от него он меня заберёт и вернёт на место. Показал на чёрный ход и вышел на улицу. Запер главный вход и встал там, на стрёме, наверное. И вот тогда, когда свобода и жизнь замаячили перед глазами совсем чётко, вдруг прилилось столько сил, сколько никогда не было. Я понял, что у меня и правда есть шанс, и даже если этот дядька, кто бы он ни был, решил меня надуть и поиздеваться – плевать я хотел. Я выберусь или сдохну, другого варианта уже быть не могло. «Свалился на пол сначала, ноги плохо держали, а встать хотелось. Башка кружилась. Схватил нож с тумбочки для инструментов, часы тогда били девять. У меня было два часа на то, чтобы затеряться. Я знать не знал, где меня держат, как далеко хоть какая-то цивилизация, но это и не было важно. Важно было выжить, избежать жалкой смерти от рук Свена, как угодно, за счёт чего угодно, а что снаружи – похер. Какое-то время, минут двадцать, я мог только ползти. Пол ледяной был, но мне не было холодно. Я учился ходить, а из коленей сыпался рис от каждого движения, простреливая мне ноги. Боль мучила, но уже не пугала. С тех пор я её и не боюсь, надо же» - Я хорошо слышал тех, что были наверху. Они бухали и смеялись, говоря, что сегодня последний день. Что сегодня Свен всё-таки додержит меня под водой до конца, а они получат свои деньги и разбегутся их тратить по разным странам. О том, как затрахал их этот особняк, и как их тошнит от Мидделбурга. Так я понял две вещи. Во-первых, теперь я знал, где нахожусь. Цивилизация близко, и, если я постараюсь, я её найду. А во-вторых – я был нечеловечески, просто охеренно зол. Я злился так, что это придавало сил, если подумать. Запоздало в голову влезли мысли о том, что для них это лишь простая обременительная работа. Представляешь, обычное дело - отловить и убить ребёнка, проведя его через все круги Ада. Они ничего не чувствуют, они ржут и бухают там, наверху, а я, если выживу, то прежним не буду. Они тогда вообще нихуя не люди. Даже не животные, было бы за что оскорблять животных. Я взбесился на них, как, казалось, не умел. На то, как это нечестно, что они за такое могут просто получить деньги и уехать. Да даже если им не заплатят из-за побега, то что им мешает найти нового ублюдка и выполнять уже его ебучие приказы? А ничего. У меня было два часа на то, чтобы что-нибудь сделать со своей злобой, и я начинал понимать, что именно. Запасные ключи, ещё один комплект, они наверху держали, это я знал. Двинул туда, как только ноги вспомнили, как ходить. В голове такое месиво было, ни плана, ничего, только цель – взять ключи из комнаты, где они бухали, и свалить. – Олег к этому моменту как будто полностью вывалился из мира. Не было ничего, кроме этой башни, ничего не двигалось вокруг, ничего не отпечатывалось во взгляде. Он замер статуей, глядя куда-то вперёд себя, и посреди вишнёвых ярких воспоминаний чувствовались только серёжины руки. Здесь, рядом, будто якорь, не позволяющий провалиться слишком глубоко, - Не знал, что будет. Швырнул что-то с лестницы на нижний этаж, чтобы привлечь внимание, спрятался. Дождался, пока они свалят из комнаты, чтобы обнаружить, что меня нет, и пробрался за ключами. Один из них, тот, с витилиго, уже упился и спал в каком-то драном кресле. Я на него посмотрел всего-ничего, меньше минуты, когда забрал ключи. Долго не думал, нож был слишком тёплым. Почти грел меня. Всадил ему в глотку, чтобы наверняка. И с минуту где-то стоял и смотрел. Смотрел, смотрел, смотрел, а он захлёбывался, глядя на меня с животным ужасом. Испугался, понял, что всё накрылось, даже чётче, чем то, что прямо сейчас сдохнет. И знаешь, будто горячий шоколад под сердцем разлился, так на секунду стало хорошо. Таким могущественным я себя почувствовал. Не представить. - Понима-аю, куда ты ведёшь. – на удивление уверенно заговорил на ухо голос Серёжи. Совершенно спокойный, будто мысль о том, что его друг и любимый человек, пусть и давно, но убил кого-то другого, нисколько не заволновала его. Олег бы соврал, сказав, что ему от этого не легче. Конечно легче. Серёжа звучал обволакивающе, будто рыжий сладкий туман спутанными грёзами ползал вокруг, забиваясь в уши и ноздри. Говорил в самое ухо, просачиваясь шёпотом в разум. Не боялся, не злился больше, всегда был на его стороне, всегда, - А что до остальных, они ведь не поймали тебя. Знаю, что не поймали. Какова их судьба? - Смешно, Серёж. – и в самом деле усмехнулся, негромко, но с ощущением почти что злорадства. Ведь и правда не поймали, Серёжа его мастерски читает и отлично знает, несмотря на то, сколько не виделись. Всё-таки судьба иногда подкидывает настоящие подарки, - Потом была женщина. Она вернулась первой, как только они просекли, что меня нет. Хотела приятеля разбудить. Я спрятался под диваном вместе с ключом и, стоило ей подойти, воткнул нож в сухожилие на ноге. Она свалилась, как пьяная, и взвыла по-свински. Я ещё пару ударов нанёс, из злости, проткнул ей ладонь и щёку. Глубоко, не думаю, что заживёт. А потом бросил. На последнего, что с бородой, времени не набралось. Увидел в окно, как к дому подъезжает машина Свена, и к чёрному входу рванул. Тот русский парень вилял, пытался его отвлечь, чуть ли руки ему не вылизывал, да не вышло – Свен быстро просёк, что к чему. Увидел, как я из чёрного хода наружу лезу. Как сейчас помню, у меня сердце, наверное, несколько ударов пропустило, когда я понял, что он меня видит. Его я, как ни крути, по-настоящему боялся. Думал, на месте помру от страха, но щас – ноги сами в лес сорвались, так быстро, как, наверное, я бы и сейчас не смог. Я даже и не знал, куда бегу, просто так, в ебучий хвойный лес, а в нём, как назло, затеряться очень трудно. Я старался, а Свен никак меня не терял. Даже схватил меня в последний раз за голову. Да только нож у меня всё ещё был – я метил в глотку, а попал в плечо, да и неглубоко, в драке было непросто. Бежал. Много бежал, не помню даже, сколько, пока не показалось шоссе пригородное. Смешное чувство, знаешь, будто восторг смешивается с отчаянием. Радостно, что встретил дорогу, которая куда-нибудь да ведёт. А страшно потому, что Свен дышит в спину, а бежать всё равно некуда. А спас меня в итоге дальнобой. Дядька вёз в Мидделбург песок в огромном кузове. Он как меня увидел – так сразу велел забираться в кузов и, если смогу, зарыться в песок. Свен секунда в секунду вылетел, да стал спрашивать – мол, не видели ли вы мальчишку, опасный мальчик сбежал из-под надзора полиции, может представлять угрозу. Я думал, что дядька поверит. Чуть сам себя с ума не свёл, пока подо мной не завёлся мотор. Куда-то поехали. Не помню, сознание потерял. Адреналин кончился, понимаешь ли, осталась только усталость. «Хороший был мужик. Не доставал меня из кузова до самого конца. Боялся, как потом сам сказал, что за нами идёт слежка. Обогнул по городу круг и поехал в полицию. Потом сказал, что вспомнил моё лицо из объявления о розыске. Первое время, пока требования отцу ещё не выставили, моя фотка по всем Нидерландам летала с просьбами помочь найти. Боже. Серёжа. Почему мне стало так хорошо? Почему именно сейчас это вспоминать внезапно так…нормально?» - Очухался я уже рядом с полицией. Дальнобойщик привёз меня туда почти сразу, опознал меня по фото в газете. Из песка достали, отряхнули, в их столовую засунули, чтобы я хоть что-то поел. Вызвали матушку из дома. Она прилетела очень быстро, будто на своих крыльях, чуть дверь не выломала. Я тогда впервые в жизни видел, как она плачет. Стиснула меня обеими руками и рыдала, и попеременно просила, чтобы я доел столовский суп. Со стороны, на самом деле, ситуация дурацкая. Потом кое-как упаковали в машину и повезли в больницу, осматривать повреждения. – Олег сам толком не сообразил, почему рассмеялся. Наверное, чтобы сгладить обстановку хоть немного и обозначить, что всё хорошо. Чтобы больше Серёжу не пугать. Хотя тот, кажется, и не боялся, или только очень старательно спрятал страхи где-то внутри себя, под ярким светящимся сердцем. Он это умел, маскироваться, прятаться, - Уже там мама рассказала, что эта история с русским наёмником, который меня освободил, её рук дело. Она вышла на след одного из них, какого-то Дракона, и переманила его суммой большей, чем Хольты. Рискованно, но сработало, этот парень сперва искал способы передать моё местонахождение, а потом, узнав, что мне не жить, выпустил меня в лес, а сам пытался задержать Свена. Всё должно было быть проще, да я взбесился и поломал схему. - Думаю, теперь в полном объёме понятно, почему ты не станешь иметь с Хольтами ничего общего, Олеж. – и гладит по голове, и гладит, и обнимает. Окутывает тёплыми сетями нежности, убеждения и спокойствия, нашёптывая на ухо уже совсем ровным тоном. От испуганного Серёжи, зарывавшегося в кровать от недоверия, и следа не осталось. Хотя, надо признаться, Олег любил его абсолютно любым, сейчас это очень успокаивало и заряжало. День и без того был далеко не простым, а оказаться теперь в невыносимо любимых руках, почувствовать себя ненадолго уязвимым, не стыдясь этого, стоило очень дорого. Сухие тонкие губы приземлились на висок, отпечатавшись теплом, Олег был готов разомлеть в чужих руках, как уставшая собака, - Боюсь представить, как это отразилось на тебе психологически. Ты ведь неспроста рассказал мне в самом начале про Эстебана, своего доктора. Его рук дело, да? - Ага. Дальше проще не придумаешь. Меня сильно перемкнуло после этих дней. Надо сказать, нисколько жизнь людям вокруг меня не облегчал. Много на что не мог нормально реагировать – на ванны с водой, на бой часов, на статуи ангелов и витражи. Рис не мог есть ни в каком виде. Сразу переносился назад и не мог нормально жить. Учиться первую пару лет пришлось дома. К Эстебану меня записали почти сразу, он и определил, что речь о ПТСР. Взялся за меня основательно, и лекарства, и терапия, и всё, что хотите. На самые сложные триггеры убили семь лет, потом уже было легче. Плюсом, в один год родители мне на день рождения подарили собаку. О которой я мечтал ещё до переезда, ты, наверное, сам помнишь. Я же у тебя всегда был одержим собаками, - спутанные рассказом взгляды двух пар глаз уставились на Соболя, что уже давно был рядом со своим хозяином. Большущая меховая морда пристроилась на его коленях, а тёмные глаза внимательно глядели наверх. Всё ли с хозяином хорошо, не подурнеет ли ему? Не нужна ли ему помощь и поддержка от пушистого друга? Олег уверенно прошёлся ладонью по мягкой макушке и ушам, услышав в ответ довольное, басовитое урчание, - Примерно с тех пор Соболь со мной. Это оказалось очень хорошим решением. Словами не описать, сколько раз он мне помогал. Порой эта дрянь ко мне возвращается, если вдруг что-то паршивое окажется с ними связано. Ничего с собой не могу поделать. Но раньше было куда хуже, это, на самом деле, вшивые мелочи. Прости, Серёж. Зря я разнылся, как тряпка какая. Я хотел сказать, что да, наверняка, бумажки эти тебе подсунули те, кто хочет твоего провала. Таких людей много, я знаю, и журналистку ту я видел, которая под тебя роет. Плевать. Не надо было тебе этого знать. - Ага. Конечно. А ещё чего мне не надо? Быть может, знать, что гложет человека, которого я люблю? – он сказал это так уверенно и так чётко, что, казалось, на мозгу отпечаталось. Ясные, полные чистого человеческого разума, небесные глаза чуть закатились в сарказме, но тут же вернулись на место, окатив теплом и сочувствием, - Не включай дурака. Ты всё сделал правильно. Я могу считать тебя героем, понимаешь? Ты спасся из того, из чего мне бы, например, не удалось. Тебе было всего пятнадцать, правильно? И ты выбрался, вернулся к своей семье. Это настоящий подвиг. Я теперь вдвойне хочу познакомиться с твоей мамой, знаешь. И с этим твоим психиатром, и с Валентайном. И посмотреть всё, что для тебя там имеет значение. Мы обязательно туда поедем, как только тебе отменят подписку о невыезде. Ну, иди сюда, иди ко мне, чего ты. Давай поедим, и будешь у меня спать. Ты устал, у тебя на лице написано. Ты мне вон какую вкусноту соорудил, а я ни сном, ни духом. Надо бы тебя отвлечь. Пойдём. Лазанья остыть не успела, уж слишком много в прогретом мясе было жара собрано. Олег толком не чувствовал, что ел, даже когда от болезненной темы ушли окончательно. Но, если уж совсем честно, перевести его на другие рельсы Серёжа сумел, да так, что даже заметить этого не вышло. Слово за слово – и вот они уже обсуждают нидерландскую школу. То, как познакомился с Валентайном, как с занятий убегали и чего там вытворяли. Или, быть может, про других его друзей и, чего греха таить, про всяческие отношения, что случались с Олегом там, далеко за рубежом. Серёжа выглядел настолько проникновенно и уверенно, что ему после сегодняшнего вечера хотелось доверить вообще всё. Говорить и говорить, как на духу. Говорить про Каспара, с которым они оба не были сильны в принятии себя, а посему могли себе позволить только неловко трогать друг друга в раздевалке после самбо, да кататься на колесе обозрения, Господи, как же тупо. Или про Сандру, которая сперва, на первом курсе университета, встретилась с ним на спор, а он и не отказался. Миновал целый год, за который спор из разряда «да кто вообще подойдёт к этому мрачному русскому, он охеренно пугает!» превратился в крепкую дружбу, на которой было обоюдно решено всё завершить. Смешно, сейчас и подумать так о ней не выходит. Казалось, что буквально вся жизнь была прожита им для того, чтобы в итоге обернуться художественным колесом и снова подвести его сюда, к Серёже. В давно покинутую родную страну, в дьявольски любимый и ценный город – к нему, к этому человеку, что сейчас сидит напротив, неслышно ест и порой посмеивается вместе с ним над шутками. Остатки сна теплеют в глазах, а обычно опрятная рыжая причёска больше похожа на стог крашеного сена после целого дня под транками. Бедняга. Он определённо заслужил большего, чем эти полуночные рассказы. Он заслужил настоящей любви, и Олег был готов дать её столько, сколько вообще есть внутри. - Ладно тебе. Давай, укладывайся спать, а я, наверное, пока поработаю. Проспал весь день, надо и пользу какую-то начать приносить. – тепло разулыбался Серёжа, кажется, окончательно наевшись и как следует заправившись мясной энергией. В глазах окончательно заискрилась жизнь, а на серых от тревоги щеках появились долгожданные пятна румянца. Как ни крути, а хороший ужин – или, в его случае, завтрак – всегда идёт на пользу для организма, - Слушай. Прости, что снова об этом, но…что стало со Свеном? Он ведь не ушёл безнаказанным? - Ничего, Серёж. Не ушёл. Полиция не могла опрашивать меня без моего опекуна, и матушка сидела со мной, тоже слушала. Я всё рассказал, как было, и пока полиция записывала всё в протокол, она на ус мотала. Ведь хорошо разбиралась в людях, что на такое пойдут. И Свена, кажется, по моему описанию сразу узнала. – в сон начало клонить как-то стремительно и случайно, вино наконец-то сделало свою работу, крепко приплюснутое сытной горячей лазаньей. Олег чувствовал себя маленьким мальчиком, что вдруг оказался в надёжных руках, вырванный из взрослого мира, который, наверное, ему привиделся. Завтра утром это чувство исчезнет, и всё вернётся на круги своя, но сейчас, накрывшись пледом и ткнувшись в спальную подушку щекой, он совершенно ни о чём не жалел, - И так я понял, насколько у мамы может быть тяжёлая рука, если она точно знает, кого ей карать. Короче, отловила она его, да в лес вывезла, на "дружескую охоту". А дальше – Бог весть, как он сам и сказал бы. - Правильно сделала. Всё больше её уважаю. – встал из-за стола, потянулся как следует, едва заметно прихрустнув плечами, и присел рядом, перед диваном, заглянув игриво в глаза. Будто с еле заметной, любовной снисходительностью, совершенно беззлобной. Так смотрят на уставших от бурного дня щенков, вырубившихся в своей корзинке. Светился странной любовью и мудростью, которая была, наверное, только у него и ни у кого больше, - Полно тебе, полно. Выброси из головы. Всему этому безобразию давно настал конец. Нас с тобой завтра ждёт другое безобразие, и тебе бы выспаться, чтобы носом не клевать в шампанское. Бехтиев ждёт, помнишь? - Помню. – пробормотал Олег куда-то в подушку, снова улавливая тёплую ладонь на своей голове. Гладит. Успокаивает, нагоняет подоспевшую так вовремя сонливость. Снова коснулся его губами, оставив тёплый невидимый след около уха. Поднялся на ноги, расплываясь в сонных глазах до призрачного любимого образа. Олег очень ценил этот вечер, и, дай ему кто-нибудь шанс всё переиграть, однозначно дал бы себе снова всё разболтать. Серёже это доверить можно. Нечего от него бегать. Нечего прятать части себя так, словно он никогда не должен с ними столкнуться. Это разве по отношению к нему честно? Было бы Олегу приятно, скрывай он от него такое? Не-а. А значит, что сегодня всё вышло правильно, - Не боись, Серый. Мы его размажем. Там Майя будет, я вас познакомлю обязательно. А потом, знаешь что? Потом можно в Выборг. Хочешь в Выборг? - Спи, дуралей. – а в ответ Серёжа окончательно разулыбался, отступая в холодный свет своей прекрасной высокой башни. Хороша же сказка, где прекрасный принц сам себе выстроил башню, лишь бы никого не видеть. И не то чтобы Олег не мог этого понять. Расплывчатый рыжий силуэт плавно перебрался за свой эффектный светящийся стол, раскрывая ноутбук, и приготовился погрузиться в такой загадочный мир кодинга, - Конечно хочу. Марго, вечерний свет. Помощница послушалась мгновенно, погружая в сладкий спокойный полумрак цвета какао всю комнату, оставляя свет лишь рядом с Серёжей. Соболь запыхтел поблизости, также укладываясь на боковую рядом с хозяином. В установившейся тишине мерно застучали клавиши. И для Олега сейчас это был самый успокаивающий звук на свете.