3. острее ножа
21 июня 2021 г., 07:41
«Я позволил себе быть жестоким к миру, потому что мир был жесток ко мне» — Ким де Гелдер, устроивший резню в детском саду
???¿¿¿
‽
– Слышал? Там какую-то тусу для первачей устраивают! – О, круто. И что? – Нас не позвали, блять. То солнечное утро было жарким и душным. Удивительно. Чонло тогда очень много злился, и, чего и требовалось ожидать, в конце концов стал не похож на самого себя. Иначе говоря – его вторая личность взяла над ним верх, и заняло это всего секунд пять от силы. Сидя за их общим письменным столом, заваленным зачем-то купленными медицинскими пособиями, и отчаянно пытаясь учиться, Джисон не знал, что ему делать: радоваться, что конкретно его не позвали ни на какой движ, который был бы очень не кстати в его жизни – или же плакать от того, что его сосед по комнате такой... на всю голову, в общем. – Чонло, успокой- – Ты вообще понимаешь, что мы в их глазах полные неудачники? Лузеры? Ты понимаешь это? Они не позвали только, блять, нас двоих! Это вечеринка для всех-всех первокурсников, и единственные, кого они не пригласили, это Чжон Чонло и грёбаный Пак Джисон! На это Джисон недовольно сщурился, потому что: – А чё сразу «грёбаный»? – ДА ПОТОМУ ЧТО ТЫ ТУПОЙ!!! Окей, последний его крик вышел действительно оглушительным и пугающим, и Джисон даже инстинктивно сжался и зажмурился. И так уже было понятно, что с этой личностью Чонло, которую тот окрестил не иначе, как «Ченлэ», шутки плохи. А разговаривать с ним и пытаться найти какой-либо компромисс вообще было самым бесполезным занятием на свете; ну, не считая только профессию какого-нибудь искусствоведа. – Хорошо, хорошо, Чонло, я по- – Я ЧЕНЛЭ!!! – ...нял. – Нервы были на пределе, но Джисон всё-таки не позволил себе закричать в ответ; только прикрыл глаза, выдохнул, откинулся на спинку стула. – В общем, у меня есть идея. Почему бы нам не забить на то, что нас не пригласили, и всё равно прийти на эту... Ну, тусовку? Ченлэ с секунду смерял его каким-то вдумчивым, вроде как непонимающим взглядом, а потом как заулыбался, широко-широко так, и головой закивал. – Аааа, я понял, – пролепетал хитро и с ноткой загадочности. – Ну конечно же мы всё равно припрёмся на эту дурацкую вечеринку. Кто нам запретит? Хах, – он неожиданно повысил полный радости голос, – Ченлэ, ты гений! Всё, что сделал Джисон – это только снова протяжно вздохнул. Ну почему судьба всегда сталкивала его именно с такими людьми?.. – Вообще-то, это была моя идея... Вообще-то, Цянь Кун собирался отметить годовщину отношений со своей девушкой тихо – у себя или у неё дома, в семейном кругу и без лишних личностей. Но он прекрасно знал, что такое «неделя посвящения», и что от него требуется – особенно, когда требует это та самая троица. Лишь только благодаря своим дружеским отношениям с Ренджуном он ещё держался на плаву, и ни Джено, ни Джемин не смели его трогать. Выбора не осталось, и двадцать первого апреля две тысячи двадцать первого года коттедж, который Кун снял на сутки, стал полон самых разнообразных людей. Множество незнакомых лиц, кто-то ещё вчерашний выпускник с невинными большими глазками, кто-то – тот ещё свихнувшийся на своей молодости сорванец, пришедший сюда отрываться, кто-то был здесь лишь потому, что его позвали, и развеселиться смог только благодаря соответствующей дозе алкоголя. Иначе говоря, первокурсники на любой вкус. Музыка была довольно громкой, активные танцевальные песни для дебоша чередовались с медленными, вечерними и подростковыми или современным хип-хопом. На люстры на первом и на втором этаже Кун повесил диско-шары, с прошлого раза у него ещё осталось несколько неоновых подсветок, окна были занавешены, остальной свет приглушён – всё ради создания атмосферы закрытой вечеринки, на которой творились чудеса. «Чудеса» – это танцы, разговоры, море алкоголя, а может, даже и чего-нибудь посильнее, веселье, знакомства, секс и прочая мишура, которую активно поглощали первокурсники. Как никак, для них это была первая вечеринка. Сам Кун, сидевший где-то в углу на диване, пытался поболтать со своей девушкой, однако с трудом разбирал, что она говорила: ничего было не слышно. Кто-то в центре гостиной разлил шампанское и обрызгал всех рядом стоявший, пока пытался открыть бутылку. Пришлось идти и просить быть аккуратнее, потому что Куну тут одному за это всё ответственность нести. Потом повёл девушку на балкон, в надежде, конечно же, что там будет тихо и безлюдно; но не тут-то было. Какая-то парочка (а может быть это были два человека, которые впервые друг друга видели) страстно целовалась прям на выступе, дело почти дошло до прелюдии, и Кун просто-напросто развернулся. Напитки ему тоже не нравились, закуски – тем более. Всё это напоминало самое его худшее представление о вечеринках, и он уже было отчаялся, что он такой единственный среди всех, находившихся в коттедже. Но потом Кун вспомнил, что есть здесь ещё один такой человек. Такой же, как он – кто не терпел людных мест, бессмысленных развлечений и не понимал всего этого «отрыва» – и это был Хуан Ренджун. Он обнаружил его на втором этаже, в конце коридора, одиноко глядящего в окно. Ренджун всматривался в близкие и одновременно такие далёкие верхушки елей, хвойный лес, над которыми небо нависало солнечное-солнечное, а облака на горизонте надвигались тенью. Кун встал рядом с ним, облокотился на стену спиной и тяжко вздохнул; так, чтобы его присутствие стало заметным. – Ну как тебе, Рен? Ренджун совершенно точно заметил его и услышал вопрос, но ответа почему-то не последовало. Его глаза, две чёрные дыры, так и были неподвижно направлены на лес, словно он ожидал увидеть с той стороны надвижение какой-нибудь катастрофы. – Рен? – Кун легоньно пихнул его в бок, и парень тут же отозвался, всё ещё не отводя пристального взгляда от леса: – Мне страшно. Среди всей этой музыки, среди вырвиглазных неоновых лучей и блестящих переливов, запаха перегара и пьяных криков, слово «страшно» звучало не то, что бы странно – оно вообще не вписывалось ни в какие рамки чьего-либо понимания. – «Страшно»? – Кун напрягся. Чуть наклонился вперёд, дабы посмотреть на лицо друга как следует, но Ренджун совсем-совсем не шевелился, ни единой мышцей. – Что-то случилось? Тот нервно сглотнул. – Джено. – Джено случился? Ренджун продолжал молчать, продолжал всматриваться, продолжал быть странным – и всё это заставляло Куна напрягаться всё больше и больше. – Рен, что с Джено? В эту секунду младший отлипнул от окна и как с цепи сорвался. Его поведение и так зачастую ставило окружающих в тупик, а теперь он вообще превзошёл себя: на Куна даже не глянул своими глазами тревожными, пролепетал: – Мне нужно срочно найти его! – и рванул куда-то вдоль коридора, молнией вниз по лестнице. Кун с недоумением глядел ему вслед. Всё вокруг было невыносимо тёмным и внезапно ярким, малиновым, фиолетовым, синим и красным; у Ренджуна заболели глаза. Он не знал, где именно сейчас находился Джено, поэтому, пробираясь сквозь гущу танцующих пьяных тел, решил для начала обойти весь первый этаж; как вдруг почувствовал, как кто-то схватил его за руку. В следующую секунду его грубым жестом развернули, Ренджун инстинктивно шагнул назад и спина его встретилась со стеной. Перед ним стоял Джено: в просторной белой майке и рваных шортах, с взъерошенными волосами, застилающими блестящие глаза, чуть под наклоном – видимо, выпил. Губы его были растянуты в странной, произвольной улыбке, виднелось несколько белоснежных зубов – а ещё невыносимо тянуло перегаром, и всё встало на свои места. – Хэй, Рен, – протянул он скачущей интонацией, какая обычно бывает у хорошо подвыпившего человека. – Хочешь попробовать жизнь на вкус? Он начал наклоняться, медленно приближая лицо, дабы, очевидно, поцеловать его. Господи, всё это было так быстро, непонятно и естественно (по крайней мере, для него), что Ренджун почувствовал себя героем какого-нибудь подросткового сериала про геев. Вот только настроения целоваться у него не было от слова совсем, и тогда он оперативно схватил Джено за подбородок и грубо отвернул в сторону. – Джено, нам надо поговорить. Тот нахмурил брови и повернулся обратно – требовательность в глазах. – Детка, я не хочу говорить, – пропел он, выделяя с отвращением последнее слово. – Я хочу поцеловать тебя. – Джено снова начал приближаться, но теперь Ренджун отвернулся сам, не оставляя ему и шанса. – Ну же, разве это не ты клялся мне в любви? – Джено, я серьёзно, – тот был твёрд в своих намерениях. – Нам нужно кое-что обсудить. – А если мы поцелуемся, – Джено наклонился невозможно близко-близко-близко, – все вокруг будут считать нас парой~ На этих словах Ренджун просто не выдержал – оттолкнул его от себя. Вышло слишком дерзко для столь «дружелюбного» парня. – Во-первых, нас и так все считают парой, хотя мы, судя по всему, ею не являемся, – тут же принялся тараторить он, не теряя ни секунды. – Во-вторых, как я уже сказал, у меня есть важный разговор к тебе. Это по поводу твоих планов- – Вооооу, – Джено, которого ничем нельзя было смутить, поднёс указательный палец к его холодным губам и тем самым заставил замолчать. – Тише, тише. Детка, я не успеваю понимать. Секунду спустя его ладонь была схвачена Ренджуном, словно взбешённым зверем, и отодвинута в сторону. – Джено! Один миг – Джено наклонился к нему близко-близко. Вспышка, тепло чужих губ, внезапно усиленный пульс. Секунда. Всё-таки поцеловал, чёрт. – Вот так-то. Теперь Джено выглядел по-настоящему самодовольным, глядел на Ренджуна сверху вниз и тянул улыбку, гордую, счастливую. Тот, в свою очередь, оставался серьёзным. (Однако он не смел отрицать, что так, как Джено, не целовался никто.) – Детка, я сам поцеловал тебя, – голос вязкий, горький, как пиво, когда пробуешь его впервые в жизни. – Это первый и последний раз. Ну, где же твой блеск в глазах? Где счастье от обладания таким бриллиантом как я? Ох, а как звучало-то. Джено был тем ещё местным романтиком и умел выражаться необычно; но не это было тем, что в нём привлекло Ренджуна. Впрочем, в тот момент это никакой роли не играло, только разве что раздражало – и Рен вздохнул. Затем прочистил горло. – Не думай, что я всё ещё таю от твоих поцелуев, – в радужке его тёмных глаз переливалось отчаяние, смешанное со злостью в примерно равных пропорциях. – Особенно, когда они неискренние. – Тем не менее, детка, – Джено поиграл бровями, – разве не круто ощущать себя парнем самого лучшего и крутого человека во всём колледже, особенно когда по жизни ты такой неудачник, а? – Ты не- – Я прекрасно знаю, чего я стою, – он отвёл взгляд, в котором на секунду блестнула холодность. – Похуй, что никто не даст мне такой цены. Ренджун поджал губы. Он понял, что бесполезно сейчас что-либо объяснять, и уж точно бессмысленно пытаться вбить что-то в голову Джено, занятую совсем не тем. – Вижу, тебе не до серьёзных разговоров. – Только дошло? – Поэтому давай потом обсудим это, – заключил Ренджун. – Обсудим что? – тот сщурился, а потом от сердца рассмеялся, чуть нагло, дерзко и насмешливо. – Твою одностороннюю любовь ко мне? Небось, когда я уйду, поплывёшь за мной по воздуху? Ренджун не поколебался ни на секунду и был твёрд, как камень. – Обсудим твой план переворота. Они пришли сюда незаметно и до сих пор вели себя как серые мышки – ровно до того момента, пока Чонло не сделал один глоток какого-то алкоголя. То ли он был чересчур крепкий, то ли это особенность организма, но вынесло его с этой милипиздрической дозы знатно. Следующую четверть часа, которая показалось вечностью, Джисон пытался контролировать его: не хватало только, чтобы Чонло приставал к людям, нарывался в драки или, наоборот, пытался утащить кого-нибудь целоваться. И вовсе не героическое чувство ответственности двигало Джисоном, а обычный страх: страх, что их спалят и выгонят. А он ведь только начал пробовать закуски и напитки – самая важная часть вечеринки. Для него, по крайней мере. Ох, чего там только не было: бутерброды и сэндвичи, фастфуд по типу картошки фри, пицца всех видов и форм, даже леденцы какие-то стрёмные. Ничего нормального, полезного и безопасного для желудка, в общем – всё, как он любит. Никто не обращал на них двоих внимания, потому что никто и не знал, что их даже не пригласили. Да их вообще, по большей части, никто и не помнил. Ну, подрались какие-то два чувака перед Джено в первый же день; дальше-то что? Всем было плевать – все веселились. Как и всегда, Джисон боялся понапрасну. На одном из столов, в море всяких изысканных деликатесов, что отвратительно сочетались с дешёвыми закусками из супермаркета, Джисон вдруг заметил необычное пирожное. Шоколадное такое, с кремом. Оно лежало одно, словно было последним, и уж так сильно захотелось попробовать его на вкус – что Джисон тут же сорвался с места и секундой позже оказался уже нависающим над вкусняшкой. Рука его потянулась, как вдруг – он был уже в миллиметре от пирожного – чья-то чужая ладонь. Столкнулась с ним. И Джисон, и этот человек одновременно одёрнули руки, а затем – тоже одновременно – посмотрели друг на друга. Парнем, что потянулся за последним пирожным, оказался не кто иной, как Донхёк; в этот раз на нём не было капюшона, но волосы утягивала чёрная хипповская шапка. – Вау, какие люди, – он тут же заулыбался своими блестящими губами, на которых виднелись остатки шоколада. Затем всё-таки взял пирожное, но вместо того, чтобы съесть самому, протянул Джисону. – Держи. Тот немного помедлил, потому как был неуверен – сам не знал, в чём именно. – ...Ты не хочешь? – Я таких уже целую тарелку съел, – усмехнулся Донхёк. – Да бери, Джисон. Тебя так и хочется накормить. Джисон дружелюбно улыбнулся и всё-таки взял пирожное. А спустя несколько секунд от него ничего не осталось – всё кондитерское изделие оказалось за щеками. – Спасибо, – с набитым ртом промямлил он, – Дон... – и уставился с вопросом в глазах. – Что? – Донхёк сначала ничего не понял, но дошло до него быстро. – А. Ну, можешь звать меня Донхёк, если хочешь. Но я предпочитаю Хэчан. – Тогда я буду называть тебя Хэчаном, – решил Джисон. Он не любил долго думать и всегда сразу расставлял все точки над i. А почему Хэчан и откуда вообще взялось это имя он, в общем-то, не задумывался. Вернее, задумывался, но не спрашивал – всё-таки, это личное дело каждого, как его называть. Одно только знал точно: имя Хэчан этому парню действительно шло. Даже в тот момент он светился, словно солнце, и с этим шоколадом на губах был похож на милого ребёнка. «Хотя, с этой шапочкой он похож разве что на ребёнка какого-нибудь рэпера», – подумал Джисон. – Ты тоже здесь только ради еды? – неожиданно поинтересовался Донхёк, оглядывая столы. Джисон даже не сразу понял, что обращаются именно к нему, но потом всё-таки кивнул головой. – Вот и я тоже. Я вообще не люблю такие вечеринки. – Не любишь? – удивился младший. – Я думал, что я единственный, кому здесь не нравится. – Поверь мне, мой юный друг, – Донхёк улыбнулся только одним уголком губ, – много кто ненавидит подобное. Но все просто делают вид, что это круто. Джисон скосил на него чуть заинтересованный, но утомлённый громкой музыкой, людьми и перегаром взгляд. Очертания Донхёка виднелись таким странным, сиреневым силуэтом, и он абсолютно точно вписывался в окружающую атмосферу; но вот то, что он говорил – нет. – И вообще, я не люблю такие тусовки, – продолжал он. – Здесь слишком большое скопление людей. – Согласен, – кивнул Джисон. – Слишком много... – ...Незнакомцев. Они сказали это одновременно и в унисон, как будто какая-нибудь семейная пара, знающая друг друга уже миллион лет и заканчивающая друг за другом предложения. Затем глянули друг другу в глаза – мимолётный слабый блеск – и мило улыбнулись; улыбка Донхёка была шире, чем у Джисона, но у Джисона – более искренней. – Ах, кстати, – спохватился Хёк, будто резко вспомнил что-то важное, и щёлкнул пальцем. – У меня есть пиво. Хочешь? Джисон скромно и тихо посмеялся, и, признаться честно, в этот момент был похож на чихнувшего котёнка. – Да тут же и так кругом алкоголь... – Да, – Донхёк игриво приподнял брови, – но у меня есть есть несквик. Опять он о своём пиве с несквиком, подумал Джисон. Забавный, милый и странный парень. Да, именно странный – это то, что сразу бросается в глаза и въедается в мысли. Донхёк дружелюбен, до невозможности прост и открыт, по-детски весел и просто-напросто счастлив, что хорошо видно по его сияющим большим глазам. Но каким он уж точно не кажется – так это глупым. – Ну так что? – пауза затянулась, и Донхёк решил подтолкнуть Джисона. – У меня есть батончик несквика. Я пробовал пиво с шоколадными шариками, вафлями, конфетами, плиткой и даже какао, но поверь мне: нет ничего лучше, чем пиво с шоколадым батончиком несквик- – Ты странный, – прервал его Джисон. Перебивать кого-то было так не похоже на него, но иногда мысли так и рвались наружу, стремясь быть озвученными. – В хорошем смысле. Чтобы дать понять, что это комплимент, Джисон улыбнулся. Но Донхёка, кажется, не особо волновало, в каком именно смысле он странный. Его вообще это не волновало, потому что всё, что он ответил, это: – Ты тоже, Джисон. В глазах его отражалась забитая под завязку гостиная коттеджа, играли яркие огни и переливался блестящий неон. Так рябило, что Джисон едва мог вообще разглядеть в чужих зрачках своё отражение. В собственных – немой вопрос застыл, который Донхёк, разумеется, тут же попытался разобрать. – Ты выглядишь милым и неконфликтным парнем, обычным таким тихоней, но ты никого не подпускаешь близко к себе, – голос его внезапно стал похож на сухой скрип колёс автомобиля, смешанный со стуком капель о металлическую поверхность; Джисон почувствовал, как в груди замерло сердце. – Для любого поверхностного человека ты покажешься непримечательным дружелюбным мальчиком, но тот, кто разбирается в людях, легко заметит это. – Заметит что? – Что ты чего-то боишься. Это связано с моим проклятьем, хотел ответить Джисон, но потом понял, что и без слов всё и так предельно понятно. Теперь он стал самому себе напоминать робкого ребёнка, которого привели на приём к психологу, а он без понятия, что говорить и как реагировать. Тем не менее, Донхёк молчал, продолжал глядеть на него – что-то высматривал там, внутри – и тогда Джисон решил спросить сам: – Что насчёт тебя? – Что? – Ты разбираешься в людях? Донхёк легонько пожал плечами и слабо улыбнулся. – Неа. Но Марк разбирается. Это всё он мне сказал. Марк. Тот самый Марк? В прошлую и, собственно, первую их с Джисоном встречу он выглядел холодным и суровым. Совсем не похоже, что они с Донхёком могли бы быть друзьями. Слишком разные. Интересно, они друзья?.. – Вы друзья? – Типа того, – не задумываясь, ответил Донхёк и поджал губы. – Если, конечно, считать дружбой то, что я постоянно пытаюсь с ним флиртовать и позвать на свидание, а он меня динамит. Теперь Джисон почувствовал себя глупым и даже наглым: какое его было дело до отношений между этими двумя? Он ведь никогда не лез в чужие дела. Не интересовало его это: чужая жизнь, чужие связи, чужие успехи и провалы. Но... В этот раз было интересно. – Оу, – усмехнулся безобидно. – Как всё сложно. – Хах, друг мой, – снова заладил Донхёк, внезапно подняв голос и по-дружески закинув руку Джисону на плечо (тот даже вздрогнул от неожиданного прикосновения), – поверь: в жизни нет ничего сложного. Это мы сложные. Его голос, такой медово-сладкий, мягкий и тёплый, казалось, проливал свет на ту крупинку истины, которая доступна лишь единицам – самым просветлённым. Джисон глядел на него, чёлка падала на глаза и чуть мешала обзору: такой странный, необычный, своеобразный парень в хипповской шапочке... Можно ли уже считать, что они подружились? – Джисон!!! Голос Чонло был громким, вопящим и даже оглушительным – невозможно было не откликнуться на него. Джисон и Донхёк развернулись одновременно: Чонло, чуть шатаясь, подошёл к ним, глянул своим помутнённым взором пьяных глаз, и весело промямлил: – Я такого охуенного чувака встретил. Пошли покажу! – Ч-чего? – Джисон сщурился, потому что понятия не имел, хорошо это или плохо. Да кого вообще мог найти этот Чонло, да что он вообще знал-то об этом Чонло? Неужели он тоже был... Ну, из этих? – Идём! – Чонло бесцеремонному схватил и его, и Донхёка, который тоже едва ли понимал, что происходит, за руки и внаглую потащил за собой. Они пересекли всю гостиную (Джисону несколько раз наступили на ноги, Донхёк задел плечом какую-то хрупкую девушку, которая чуть не опрокинула из-за него стакан с вином) и наконец добрались до какого-то низкого деревянного столика. По обе стороны от него стояло два шикарных кожаных дивана, и за одним из них сидел довольно привлекательный блондин. Внешность у него была иностранная, а взгляд – невероятно уставший и – господи – до ужаса измученный. И Джисон подозревал, что в этом есть вина Чонло. – Это Кун, знакомтесь! – буквально проорал Чонло в порыве пьяной радости и плюхнулся на диван рядом с этим самым парнем. – Виновник торжества! Донхёк наклонился к Джисону и прошептал: – Как думаешь, сказать ему, что мы и так знакомы? – Ээээ... – только и смог выдавить Джисон. Он действительно не знал, как на это реагировать. Помнилось ему, что Цянь Кун – то есть тот самый блондинистые красавчик из Китая, сидящий рядом с Чонло – устроил эту вечеринку в честь годовщины отношений со своей девушкой. Вот только выглядел он раздражённым, а девушки никакой рядом не было – только Чонло (походу, вкрашившийся) и... Блять, напротив них сидел Ренджун. На фоне этого огромного дивана он казался ещё меньше, чем прежде, даже походил на какого-нибудь тощего ребёнка. Взгляд был почти такой же, как у Куна, но – чуть холоднее, отстранённее; более пустой. Неожиданно Ренджун метнул взгляд на Джисона, и ровно на одну секунду они встретились глазами. Затем оба отвернулись. Джисон прекрасно помнил, что Ренджун – один из самой отрывной троицы их колледжа. Но Джено и Джемин, будь они на его месте, сразу бы начали говорить что-нибудь язвительное и издевательское, и уж тем более не дали бы Чонло просто так флиртовать с их другом Куном. По крайней мере, Джисону так казалось. Но Ренджун сидел тихо, молча, не проронил ни слова; только брови его всё хмурились и хмурились, а взгляд туманился. Если бы Джисон мог залезть к нему в голову в тот момент, то точно наткнулся бы там на непроходимый лабиринт тяжёлых мыслей. – Приветик, Кун, – Донхёк, видимо, решил вести себя как обычно, поэтому в приветственном жесте поднял руку и улыбнулся. – И тебе, Ренджун. Ни один из них не ответил, но Донхёку было совершенно плевать. Он спокойно уселся рядом с Чонло на диван, затем кивнул Джисону, чтобы тот сел напротив. Не то, что бы у него был выбор; нервно сглотнув, младший всё-таки сел. Рядом с Ренджуном. Холодом так и веяло. – Слушай, а я тебе говорил, что я тоже из Китая? – Чонло прильнул к Куну и, казалось, запел, ибо голос его был слишком тягучим и мелодичным. – У нас так много общего! Кун закатил глаза и повернулся к Донхёку в поисках помощи. – Что не так с этим мелким? Почему он ко мне лезет? – простонал умоляющей интонацией. – Сделай что-нибудь, Хэчан! О, он назвал его Хэчан. Так значит, между ними хорошие отношения? А что насчёт Ренджуна? – Он просто пьян, – тут же подал голос вышеупомянутый. – Протрезвеет и даже не вспомнит. Голос у Ренджуна был холодным-холодным, но в то же время – совершенно чистым и отчасти даже успокаивающим. Он явно не был настроен враждебно: ни против Чонло, ни против Донхёка, ни даже, быть может, против Джисона. – Вот именно, – охотно согласился Донхёк. – Да и что такого? Прикольно же. – Прикольно?! – взвыл Кун так громко, что некоторые из танцующих даже оглянулись на него. – У меня девушка есть! – Девушка не стенка, подвинется, – промурлыкал Чонло и в точности как кот приластился к Куну. Да любому стало бы очевидно, что это – явно перебор. Отчего Кун и не выдержал: вздохнул нервно, с рычанием, и резко поднялся с места. Чонло потерял равновесие и грохнулся на диван (хорошо хоть, что не с него). Глянул парню вслед: Кун пошёл куда-то прямо в гущу толпы, а потеряться среди всего этого шума и тьмы было проще простого. Ренджун молчал и совершенно ничего не говорил, даже, казалось, не двигался, а Донхёк начал смеяться в присущей ему манере: – Пхахахаха, довёл пацана! – Чё ты ржёшь? – Чонло оживлённо поднялся и отвесил Донхёку подзатыльник (последний явно охуел от этого жеста). Затем глянул на Джисона с яростью в глазах и буквально скомандовал: – Джисон, быстро за ним! – Эм... – младший изо всех сил сжался и надеялся, что ему послышалось. – Чего? – За Куном пошёл быстро!!! – закричал Чонло: требовательно, грубо и так злостно, что сразу стало понятно: уж лучше его послушаться. Джисон рефлекторно встал с дивана и двинулся с места, едва отдавая себе отчёт в том, что нужно сделать и за кем идти. Да и куда, собственно, тоже было не ясно: он шагнул в толпу и тут же потерял ориентир. Люди толкались, болтали, таскали напитки – проходу не было. Всё так сильно завертелось и так быстро закружилось, что Джисон сам не заметил, как (в очередной раз) врезался в какого-то человека. Вся проблема была в том, что этот человек держал в руках бокал вина. И, что хуже всего, – вино это пролилось прямо на них двоих. Хотя нет, это было не самым худшим. – Упс, сорян, – усмехнулся Джисон, разглядывая сначала своё, а потом чужое красное пятно на рубашке, а затем поднял голову... ...Это чья-то злая шутка, ирония судьбы или просто случайность, что он каждый раз сталкивается с грёбаным На Джемином? – Да ну бляяяять... – протянул тот, глядя на свою новую, чистую и единственную, между прочим, во всей Корее эксклюзивную блузку, теперь испачканную в вине. А потом тоже поднял глаза: зрачки мгновенно уменьшились, брови сдвинулись к переносице, и он буквально закричал: – ОПЯТЬ ТЫ?! «Только бы пронесло, только бы пронесло, только бы пронесло», – мысленно умолял Джисон высшие силы. В прошлый раз, когда они столкнулись в коридоре, Джемин ему даже ничего не сказал: только подобрал перчатку и ушёл. Молча и без конфликтов. Может, и сейчас пронесёт? – Я не пойму, ты чё, косоглазый что ли? – ага, если бы. Джемин говорил так громко, словно не умел по-другому, хотя, очевидно, делал это специально. – Дефектный что ли? Ты вообще хоть иногда смотришь, куда идёшь? Зашибись просто. Джисон и так ненавидел, когда на него кричали, а когда за этим охотно начинали наблюдать любопытные, сука, зрители – это его бесило ещё больше. Дар речи он терял практически сразу, стоило только оказаться в центре внимания, и тот раз был не исключением. Люди вокруг замерли, затихли, уставились на них: всем было так интересно послушать, как На Джемин орёт на какого-то парня. – Чё молчишь-то? – губы Джемина – ужас, ужас, ужас – тронула слабая улыбка. – Сам в ахуе от того, что ходить нормально не можешь? По сторонам смотреть не умеешь? Блять, ты в меня уже второй раз врезаешься. Тебе вестибулярный аппарат починить? – И-извини... – Джисон опустил голову, потому что больше не мог выдерживать на себе столь пристального взгляда, и попытался извиниться. Вышло, правда, очень тихо и неразборчиво. – Чего, блять? Ты ещё и говорить не умеешь, ну заебись просто! Кто-то из толпы посмеялся. Не то, что бы Джисона это хоть сколько-нибудь задело; но он заметил, что вот Джемину это только придало уверенности. Забавно. – Сюда слушай, тупой и неповоротливый сопляк, – продолжал он; громко, твёрдо, смело и очень-очень грубо. – Эта ёбаная блузка – эксклюзив, сука. Она, блять, стоит дороже, чем годовой заработок твоих родаков вместе взятых. Да ты в жизни таких денег, нахуй, не видел, как ты теперь мне за это отплатишь? Что-то было не так. Не то. Его голос. Да, с ноткой издёвки, да, злой и насмешливый, да, язвительный настолько, что даже ядовитый. Но... Поддельный. Джисон был не из пугливых: смело поднял на него глаза. В этот раз не невероятная волшебная синева чужих радужек привлекла его, нет. Он просто понял одно: На Джемин грёбаный актёр. – Чё уставился? – старший кивнул головой, улыбнулся одним уголком губ – оскал – опасность, затем послышался очередной смех из толпы. – Ты реально что ли дефектный? Я спрашиваю, – сделал шаг к нему поближе, – как компенсацию оплачивать собираешься? Джисон не был уверен, смутило ли его то, что страх в его глазах резко пропал, но, тем не менее, Джемин действительно стал выглядеть задумчивым. Должно быть, любой бы на месте Джисона уже если бы не встал на колени, так хотя бы заплакал или типа того. Но Джисон – Джисон продолжал внимательно вглядываться в чужие глаза. Красивая белая блузка, кроваво-алое пятно, просачивающееся сквозь неё, узкие чёрные джинсы, ботильоны, вычищенные настолько, что в них отражались огни с потолка, чёрные-чёрные волосы оттенка блестящего металла... Джемин глядел ему прямо в душу, заставлял бояться – точнее, изо всех сил этого добивался. Чтобы Джисон боялся. Но Джисон не шевелил ни единой мышцей и едва ли вообще чувствовал страх. – Браво. «Браво»?.. Джемин с нескрываемым вопросом в глазах надломил бровь. Музыка в коттедже резко заглохла, перестала мешать, и это было так странно: словно обстановка буквально подстраивались под этих двоих. – Чё ты там вякнул? Джисон покрепче сжал кулаки. Прочистил горло – громко, чтобы все слышали. – Браво, На Джемин, – ровно повторил он. – Ты превосходный актёр. Но перестань. На этом хватит. Попытался улыбнуться – вышло что-то кривое, но хотя бы заметное. Пусть и менее высокомерное, чем у Джемина; Джисон всё равно к этому не стремился. Он лишь хотел... ...Докопаться до истины? – Ты, походу, всё-таки реально на голову больной, – снова смех, в этот раз ещё громче и больше. Джемин оглянулся на окружающих, а они, словно обезьяны, точь в точь повторили за ним. – Окей, даю тебе последний шанс. На колени и извиняйся. Джисон – неожиданно для самого себя – тоже начал смеяться. Но совершенно безобидно, кратко и тихо. – Это тоже часть выступления? Они продолжали глядеть друг другу в самое сердце глаз, пронзая насквозь и выжигая. Джемин своим взглядом словно спрашивал: «Неужели тебе совсем не страшно?», а Джисон отвечал – тоже взглядом – «Для меня есть вещи и пострашнее». – Чё ты несёшь? – Да брось. Я же знаю, что ты не такой, – совсем страх потерял, подумал Джисон про самого себя; но остановиться уже не мог. – Вернее, мне кажется так. Но, думаю, я всё-таки прав. – Что значит «не такой»? Джемин хмурился и, что характерно, злился, как бы ни пытался это скрыть. Все молча наблюдали за их диалогом, и это даже отчасти бесило. А Джисон, в свою очередь, не оставлял попыток «достучаться» до него – это могло быть его единственным спасением. Пусть и нестандартным. Он очень любил нестандартный подход. – Ты просто пытаешься соответствовать своему статусу, – заявил он слишком смело и уверенно, так, чтобы всё звучало как чистая правда. – Ты же крутой, вот и издеваешься, когда выдаётся шанс. Но ты делаешь это через силу. Против собственной воли. Среди окружающих начались перешёптывания, какие-то странные взгляды и разговоры. Где-то среди них, должно быть, был и Джено, но он был настолько пьян, что едва ли понимал, что там за разборки. «И это хорошо», – подумал Джемин. Ведь если бы Джено смотрел... ...ему пришлось бы вести себя гораздо жёстче. – Я, вроде, на приём к психологу не записывался, – в конце концов съязвил он, осуждающе оглядев Джисона сверху вниз. – У тебя же наверняка есть причины, почему ты ведёшь себя так наигранно, – а тот всё никак не сдавался: сделал шаг вперёд, а Джемин – синхронно шаг назад. – Ты ведь можешь быть другим, я уверен... На молчал только потому, что абсолютно растерялся. Если бы не столь внезапное чужое поведение, с которым ему ещё никогда не приходилось сталкиваться, то все бы тут уже снимали на телефоны очередные извинения на коленях. Ну почему всё происходило именно так?! – Или ты так пытаешься защитить себя? – Рот закрой. Снова твёрдость, снова грубость и злость. Но теперь – уже больше настоящие, более искренние. Джисон словно нашёл то самое место, ту грань, что разделяла фальшивую злобу и подлинную, и переступил ту черту, которую не стоило. Иначе говоря, теперь Джемин уже не притворялся. – Слушай, а чё ты вообще здесь делаешь? – он наклонил голову вбок, чуть прищурился, приправил всё это лёгкой усмешкой и сжатыми губами. – Тебя же даже не пригласили. Снова начались перешёптывания, теперь уже по другой теме. Но Джисон – как ни странно – был не намерен отступать. Пока Джемин глядел на него, он продолжал всматриваться в чужие глаза, дабы разглядеть там хоть что-то, за что мог бы зацепиться – крепко, метко. – Что же с тобой не так, на Джемин? – Это с тобой чё не так, псих ёбаный? – Джемин не придумал ничего лучше, чем повысить голос и перетянуть внимание на Джисона. – Где Кун вообще? Кто-нибудь, позовите Куна! Тут парочка лишних лиц. – Если тебя что-то беспокоит, ты можешь сказать. Никто за это не будет над тобой издеваться. А теперь, возможно – совсем чуть-чуть возможно, едва-едва – Джемин почувствовал собственное напряжение. Да что, чёрт возьми, творил Джисон? Чего он добивался? Почему подходил всё ближе и ближе, вглядывался в глаза, нарушая личное пространство мыслей, чего он, блять, вообще хотел? – И твои перчатки... Не хочешь рассказать, почему ты их носишь? Он с осторожностью протянул руку, как вдруг Джемин не выдержал. – Не лезь мне в душу, сволочь! Секунда – он оттолкнул Джисона так сильно, как только мог. Вышло даже эпично: потеряв всякое равновесие, Джисон грохнулся на пол, параллельно сбив сразу несколько стоящих в ряд стульев. Вокруг началась некоторая суета, со столом, которые, видимо, были задеты в полёте, попадала еда. И тут Джисон понял – – учащённый пульс, головокружение, внезапность, лёгкие, уменьшенные вдвое или даже втрое, судорожное и жадное дыхание, лёгкий тремор рук – оно опять начиналось. Приступ паники. Он не знал, было ли это из-за того, что его толкнули так сильно, что он пролетел не меньше пары метров, или из-за чего-то другого. Триггером, в общем-то, могло быть что угодно: громкие крики, множество незнакомых лиц, чужие голосе и язвительный смех, само падение или даже толчок. А ещё Джемин. Да, именно Джемин. К чёрту раздумья – горло драло, серебро внутри, казалось, что внутреннюю полость тела отделили от внешней и трясли-трясли-трясли. Даже в глазах на секунду потемнело, уши заложило, голос пропал, как вдруг: паника. Ужаснейшее, мерзотное, отвратительное чувство – чувство, что за ним наблюдают. Не просто все эти люди, любопытные жалкие твари, нет; за ним на-блю-да-ют. – Нет, – промямлил Джисон самому себе. – Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, – помотал головой, попытался встать – бесполезно. – Всё хорошо, всё в порядке. За мной никто не следит. Это обман разума, это обман разума, это обман разума, это... Это пиздец. Самый настоящий пиздец. Почувствовав, как дичайший крик рвётся наружу вместе с истерикой, Джисон всё-таки нашёл в себе силы подняться. Вернее, он буквально подскочил с места и тут же понёсся в сторону туалета: единственное место, где можно было скрыться и привести себя в порядок. И это был уже въевшийся, привычный ему механизм действия; но как же всё это странно и дико выглядело для Джемина, что в полнейшем недоумении наблюдал за ним. – Ты, блять, дебил! – кто-то тут же схватил его за воротник и развернул к себе. – Что ты наделал?! Это был Чонло. Джемин рефлекторно оторвал его от себя и тут же создал между ними пропасть расстояния ровно в один шаг. Пьяный вид парня его нисколько не смутил, даже наоборот: это хотя бы объясняло, куда делся его страх. Но всё-таки: зачем было так злиться? Неужто Чонло так переживал за Джисона? – У него же сейчас случится паническая атака!!! Этот его крик буквально поставил всё на свои места. Хотя нет, не поставил. – Почему? – Джемин даже почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло; однако длилось это всего лишь секунду и тут же угасло. Где-то со спины Чонло схватил Донхёк, видимо, пытаясь оттащить назад, пока тот кому-нибудь не разбил ебало (никто бы не удивился, если бы он это сделал). И в следующую секунду сердце Джемина дрогнуло ещё раз – и снова лишь на секунду: – Потому что это его проклятье! Шум бегущей из-под крана воды здорово успокаивал. В туалете было светло, гораздо светлее, чем Джисон себе представлял; и свет, что очевидно, успокаивал тоже. Холодными брызгами отпечатывалось на щеках, покрасневшие глаза расслаблялись, пальцы леденели. Теперь, чтобы придти в себя после тревоги, ему требовалось гораздо меньше времени, чем раньше. Это был здоровский прогресс – тем более, что Джисон заглушил панику почти что на корню. Отлично, теперь оставалось только привести в порядок дыхание и успокоить пульс... Вот поэтому он и не любил тусовки. Всего здесь было три кабинки с весьма аккуратными дверьми, и одна из них была занята. Джисон глядел сначала в собственные глаза, на своё отражение в зеркале: хрупкое, беззащитное, но это было лицо человека, который смог справиться с проблемой; а затем перевёл взгляд на одну из кабинок. Ту, что была занята. Судя по положению ног, человек в ней находился в весьма странно позе... Только потом Джисон додумался чуть сбавить интенсивность воды и заглушить звук. Его ожидания подтвердились: этот человек блевал. Болезненные вхрипы после каждого порыва отзывались чем-то неприятным, беспокойным; дабы не слушать всё это, Джисон снова включил кран на полную и продолжил умываться. Отлично, дыхание уже пришло в норму, а сердце не билось, как бешеный гепард в погоне за добычей. Вроде бы всё устаканилось. Грёбаный На Джемин. Вдруг позади раздался скрип, открылась дверь той самой кабинки. Джисон мгновенно опустил голову, чтобы не наткнуться на чужое лицо. Позади него раздались шаги, они были спокойными, размеренными: было совсем не похоже, что этот человек хоть сколько-нибудь смущался или стеснялся в данный момент. Когда он уже подошёл к двери, любопытство в Джисоне всё-таки победило: он просто взял и поднял голову, посмотрев на загадочного парня. Вот только парень этот оказался вовсе не «загадочным». – М-марк? Марк замер на месте, но не обернулся. Джисон не мог увидеть его лица. Однако атмосфера нависла такая, что стало совершенно очевидно: о том, что Джисон только что услышал или увидел, Марк разговаривать совершенно не хотел. А потом он сделал шаг, видимо, собираясь пойти дальше; но Джисон не позволил ему. Схватил за руку и потянул назад. Кран он выключил, вода заглохла. Стало тихо-тихо, и лишь галдёж в гостиной крался вдоль стен так, словно визги машин где-то в отдалении. Руку Марк вырвал, и даже, возможно, сделал это чересчур дерзко; но всё-таки остановился. Обернулся – глаза у него были красными. – У тебя всё в порядке? Этот вопрос застал Джисона врасплох: мало того, что голос у Марка дрожал, так у него ещё и лицо выглядело так, как будто он рыдал всю ночь или внезапно словил аллергию на пушистых. Разумеется, первое, что вырвалось с его языка: – Это ты мне скажи! Марк поджал губы, но всё ещё не выглядел так, будто смущался или стеснялся произошедшего. – Я просто... – Что это был за звук? – спросил Джисон. Удивительно, как быстро он умел переключать внимание; он когда-то где-то прочитал, что это помогало быстрее успокоиться. – Ты вызвал рвоту? Марк опустил взгляд. Тень от его челки спадала на целую половину лица, из-за чего кожа его выглядела гранёной, ровной, словно он был скульптурой. – Мне нельзя пить алкоголь. Странный, однако, выдался день – Джисон раз за разом неосознанно нарушал собственный принцип: не лезть в чужие дела. – Почему? На этом весьма ожидаемом и довольно наивном вопросе Марк вздохнул. Почему-то вздох этот заставил Джисона думать, что с ним, всё-таки, всё в порядке. По крайней мере, плакать или ныть о своих проблемах Марк точно не собирался. – Проклятье такое, – бросил на выдохе как-то меланхолично, словно жизнеутверждающе; говорил прописную истину, которую не мог нарушить никто. – Когда в моей крови алкоголь, я становлюсь одержим первым, кто назовёт меня по имени. У Марка была бледная кожа, широкие плечи, старая чёрная ветровка и очень-очень холодные руки. Джисон даже подумал, что ему не стоило так долго держать ладони под холодной струёй; он мог бы просто коснуться Марка и получить тот же самый эффект. Тем не менее, столь расстроенный и отчаянный вид старшего до ужаса сбивал его с толку. – Аа, – кое-как через силу выдавил он. – Извини. – За что? – Марк лишь слегка приподнял брови. – И что ты сам тут делаешь? Перегрелся, что ли? – он глянул на покрасневшие от холода чужие руки, а затем уставился прямо в глаза. – Что-то случилось? Джисон немного помолчал прежде, чем ответить. От зеркальной поверхностью отражался яркий свет лампы. – Типа того. – Могу ли я чем-то помочь? – в довольно обыденной, спокойной манере поинтересовался Марк. – Я, всё-таки, староста, как-никак. Пусть и третьего курса. Джисон сам не заметил, как уставился в глаза – самому себе. Там, в отражении, на него глядел перепуганный мальчик, душа которого рвалась наружу и одновременно с тем пыталась отыскать хоть один укромный уголок в этом большом холодном мире. Глаза – две чёрные бездны, маленькие и потерянные. Джисон не любил видеть себя таким. Ему больше нравилось видеть себя смелым – смелым и свободным; идеальное сочетание. – Расскажи мне о На Джемине.✿✿✿
«Как старательно мы лелеем свои иллюзии, как красиво их облачаем, и как безжалостно жизнь срывает эту красивую мишуру, и вещи редко оказываются на поверку такими, как мы себе их представляли.» — Вирджиния Эндрюс, «Семена прошлого»
Солнечный круг, подобно маяку, висел над головой ровно на девяносто градусов. Едва уловимый полуденный туман тянулся в воздухе. Оставив рабочую одежду в магазине, Донхёк вышел на улицу и вдохнул воздух свежий полной грудью: его ночная смена наконец-то закончилась, но он совсем не собирался отдыхать. Сорвал какую-то травинку, самую длинную из тех, что увидел, засунул в рот по привычке; и пошёл туда, где бесконечно тянулись поля. Где-то там, среди зарослей пшеницы и нескошенной травы, его ждал Марк. Сидел на старом футбольном поле, где всё уже заросло, покрылось пылью и выцвело, и поджимал ноги. Колени к груди, обхватил руками, спина опиралась на изношенные ворота; обнимая самого себя, Марк чувствовал себя в безопасности. А ещё он чувствовал себя покинутым, таким же заброшенным, как это поле; разве что только на нём не росли цветы. Грустно. Он был бы вовсе не против, если бы сквозь него проросла, к примеру, вишня. Почему бог не мог придумать для него такого красивого проклятия? Но его глупое-глупое проклятье заключалось в том, что он влюблялся против своей воли. В точности как Донхёк. Марк не знал, сколько времени уже так просидел, и сам не заметил, как чужое тело приземлилось рядом с ним. Донхёк спустился спиной вдоль решётки ворот, которая, будучи нагретой пол солнцем, тут же обожгла его кожу, и по-турецки скрестил ноги. Не стал говорить никаких приветов, не заставил это делать и Марка. Всё было так спокойно и естественно; так, как могло быть только тогда, когда рядом с Донхёком был Марк. Было тихо, где-то в траве ненавязчиво скрежетали кузнечики. По небу бледно-голубому плыли облака, напоминавшие сахарную вату с золотистой каёмкой; так мило всё это выглядело. В душе само по себе рождалось умиротворение, на каждом вдохе придавало оно сил и на каждом выдохе освобождало место для новых чувств. Но как бы хорошо ни было Донхёку этим воскресным утром, он всё равно чувствовал себя не на месте: потому что Марку было скорее плохо, чем хорошо. – Прости, что тебе опять пришлось отрабатывать за меня, – начал вдруг старший, не поднимая головы. – Не проблема, хён, – отозвался Донхёк. Даже его голос звучал так, словно солнце, освещающее ромашковый луг. – Слушай, раз уж у тебя и так много обязанностей, как у старосты, может ну эту работу? Ответственности у Марка и правда было много, ни прибавить ни убивать, но именно это было тем, чем он не готов был пожертвовать. Ежедневная загруженность тела позволяла знатно отдохнуть его голове, его душе, его мыслям; он всегда был отвлечён, а значит, мог меньше беспокоиться о... ...Да обо всём. – Всё нормуль, – бросил он. То ли в шутку, то ли всерьёз, Донхёк так и не понял. – Это последний раз. Я больше не буду тебя просить- – Не, реально, Марк, – Донхёк оторвался от решётки и туловищем развернулся к Марку. Его тень спасала последнего от жгучего полуденного солнца. – Может, нахуй всё это? Да и зарплата там ничтожная. Марк широко распахнул глаза, и в его зрачках – встревоженных – солнечные зайчики играли с небесами. – Ты шутишь? А как же море? Как же мечта? Донхёк сам не знал, шутил он или нет, но одного отрицать не мог: их мечта действительно того стоила. День ото дня он представлял, как садится в машину к Марку, старенький чёрный ауди, доставшийся тому от отца, и они уезжают на море. В Пусан или куда-нибудь подальше – это было не важно, как не важно и то, куда бы выходили окна их дома: на безграничный синий океан или кирпичные стенки соседних домов. Важно было только одно: они никогда больше не возвращаются обратно. Стало жарко-жарко, и Донхёк позволил себе снять капюшон. Вообще-то, он редко когда позволял своей голове быть открытой, и причины на то были совершенно очевидны; но он ничего не боялся, когда рядом был Марк. Только облокотился обратно на решётку и выдохнул – выдохнул все проблемы, страхи, невысказанные мысли и беспокойства, что накопились за последние несколько дней. – Не боишься снимать капюшон? – Марк слабенько улыбнулся, глядя на него искоса. – Нет, – Донхёк повёл плечом. – С чего бы? – А вдруг я случайно коснусь твоих волос и ты в меня влюбишься? Несильный порыв тёплого ветра прошёлся по траве, заставив её рябить волнами и шуршать шёпотом. – Я и без этого знаю, что люблю тебя, – проронил Донхёк. А потом глянул на Марка. Последний тут же отвернулся; как и всегда, на таких разговорах он избегал встречи взглядом. Это было так по-детски, хотя, вообще-то, вести себя по-детски – это была прерогатива Донхёка, в чём Марк сам его неоднократно упрекал. – ...Я ещё не готов, – отрезал первое, что выпуталось из мыслей. – А представляешь, если мы реально соулмейты? – Донхёк снова заладил свою любимую песню. – Мы ведь так легко можем покончить со всем этим. – Я не готов, Хёк. Ветер перестал играть нотами, солнце желтеющее было больше не тёплое – холодное. Марку почему-то вспоминались их прошедшие дни, которые они провели вместе; с самого детства знали друг друга, но сблизились, почему-то, только пару лет назад. Донхёк всегда был весёлым, простым и развязным, а Марк – замкнутым, сложным и, что называется, не каждому по зубам. И вот ему уже за двадцать – считать он перестал – а проклятие, глупое и бессмысленное, до сих пор не снято. А ведь в детстве он представлял, что в это время уже будет жить обычной полной жизнью исцелившегося человека. Это часто бывает: когда ты маленький, вся жизнь кажется чем-то длинным и даже бесконечным. Но чем старше ты становишься, тем короче становится и она, а мир – запутаннее, как лабиринт. Ему это было очень знакомо. «Всё в этом мире имеет значение, Марк», – всегда говорила ему мама. И старый деревенский дом, в котором ты живёшь, и разные люди, которые тебя окружают день ото дня, и даже соседский мальчик, которого постоянно избивают родители, а он всё равно улыбается каждый день ярче солнца и просит называть его Хэчаном... Любил ли Марк его? Он не знал. И именно потому не хотел рисковать. Попытаться снять проклятья означало признаться друг другу в любви; но что, если бы ничего не получилось? Если бы не вышло? Они, такие радостные, наивно полагающие, что они соулмейты, признались бы друг другу, а потом – оказалось бы, что всё это неправда? Что где-то на свете каждого из них ждёт какой-то другой человек? Что они ошибались всё это время? ...Нет. Марк не хотел этого. Совсем не хотел. Он предпочитал думать о том, что вскоре Хэчан найдёт того самого, единственного. Исходя из того, что тот открыто заявлял о своей нетрадиционной ориентации даже суровым родителями, Марк ожидал, что это будет какой-нибудь парень. Красивый, умный, добрый, гораздо лучше него; парень, который был бы способен позаботиться о Донхёке. А Марк не был способен позаботиться даже о самом себе. И в ушах звенело лишь одно хрупкое: я ещё не готов.
