9. будет холодное солнце
17 октября 2021 г., 00:17
«я всегда страстно жаждал любви. я хотел хотя бы однажды узнать, каково это – быть так сильно заполненным любовью до краев, чтобы невозможно было добавить ни единой капли. хотя бы однажды». харуки мураками (“норвежский лес”)
Удары мяча о деревянную поверхность. Где-то в июне, когда одним прекрасным вечером солнце начало садиться позднее, а воздух пропах свежей выпечкой, Джисон понял: лето наступало на пятки его погасшей весне и выветривало из него всю тревогу. Солнце обжигало плечи так сильно, словно целовало до самой крови. Призрачным дымом тянулась предночная прохлада, а холодный лимонад, купленный в автомате, мягко обжигал ротовую полость. Прыжок. Лето всегда напоминало ему ребёнка, который радуется каждой секунде своей жизни просто потому, что всё ещё живёт. Шаги у него маленькие, но быстрые, смех звонкий, взгляд искрящийся. Он ещё ничего не произнёс, но ты уже уверен, что каждое слово, сорвавшееся с детских губ, трактует истину жизни. А дальше всё как по хорошо выученному сценарию: проносятся над головой ласточки, веет холодом со стороны моря, откуда-то с юга, и ребёнок глядит на тебя с улыбкой, протягивает последнюю оставшуюся у него конфету... Бросок. Когда всё стало таким... простым? И как Джисон докатился до того, что теперь его ежедневной рутиной стали тренировки и неудачные попытки хоть как-то влиться в учёбу, не отвлекаясь на постоянно зовущий его и такой притягательный, заманчивый голос: – Го прогуляем? Попадание. Джемин глядел на него с какой-то первобытной, жадной страстью, диким риском на дне зрачков; Джисону стало не по себе. Непредсказуемые люди всегда его пугали, пугали до самых мурашек: невозможно было предположить, что у них на уме. сегодня человек смеялся и улыбался, а завтра уже рыдал взахлёб. Но тот факт, что «закрытый и неприступный» Джемин оказался совершенно не таким, каким он его представлял, не мог не радовать вплоть до дрожи в кончиках пальцев. – Нас же тогда отчислят, хён. Джемин вновь взял мяч и повторил по кругу все свои действия: снова разбежался, снова подпрыгнул, снова – как он это делал, чёрт возьми? – попал чётко в кольцо. Дъявол. У него точно была какая-то секретная техника или спортивное прошлое за спиной, о котором он не распространялся, и Джисон чувствовал себя неумелым первоклассником на его фоне. – Не отчислят, – отмахнулся он, явно гордый собственной ловкостью. – Пусть только попробуют. Чтение учебников каждую ночь полусонными глазами, подъём в пять тридцать утра, нескончаемые разговоры в коридорах в коротких перерывах и бегающие буквы перед затуманенным взоров – всё это так невозможно утомляло Джисона изо дня в день, что идея прогулять показалась ему чертовски заманчивой. Да ещё и эта ухмылка Джемина, словно брошенный всем послушным мальчикам вызов: – Если ты откажешься, то придётся украсть тебя прямо с пары. Джисон нервно сглотнул; подумал, что если бы у него в руках сейчас был мяч, то он точно бы вывалился прямо на пол. – Что ты несёшь? – Он сщурился. Море в глазах джемина разошлось настоящей бурей. – Пытаюсь соблазнить тебя. – Чего?! – Шучу. Сначала сердце Джисона забилось со скоростью света, затем – чуть ли не остановилось, и он с облегчением выдохнул, пока Джемин изучающе смотрел на него и ухмылялся: – ...Или нет. Всего секунда – писк времени в контексте вечности – и Джисон сам не заметил, как старший оказался прямо перед ним. Казалось, что весь мир словно завис, как старый компьютер, и чужое дыхание ощущалось почти как собственное. – А ты знаешь, что жизнь – это опасное заразное заболевание с неминуемым смертельным исходом, передающееся половым путём? Джемин навис над ним в нескольких сантиметрах, обронил это не то скороговоркой, не то риторическим вопросом в стиле их препода по биологии, когда ты впадаешь в ступор на несколько секунд и не находишь, что отвенить, и у Джисона всё внутри просто-напросто сжалось. Он нервно сглотнул: – Ты меня пугаешь, хён... На что получил ответ: – Порой я сам себя пугаю. За всё то время, что пролетело – молнией пронеслось – мимо них, Джисон не заметил, как выучил каждый чужой взгляд. Досконально зазубрил и разобрался в каждой мелочи: чуть надломленные брови и опущенные зрачки – смятение, пустота и неподвижность скул – отстранённость, едва задевшая уголок губ улыбка – неловкая радость... ...и странное подавление собственных чувств прямо сейчас. – Ладно, заканчиваем на сегодня. Джемин сам решал, когда начинать и когда заканчивать тренировки, сам выстраивал план и сам прорабатывал схему занятия: хотя Джисон бы соврал, если бы сказал, что это всё уж очень помогло ему подтянуть никудышные навыки. Да, он научился вести мяч, но всё ещё не мог закинуть его в кольцо: это была цель, это была точка, от попадания в которую зависело всё – Джисон сравнивал её с преодолением собственных страхов. В конце концов, вся его жизнь состояла из пугающих, но таких необходимых вызовов самому себе. – И, кстати, не волнуйся особо по поводу учёбы. Первый семестр мы закончили, осталось только баскетбол добить. Может, сходим как-нибудь это отпраздновать? «Мы». Джемин любил говорить что-нибудь такое в самый последний момент, стоя уже на пороге двери, наполовину здесь, наполовину – где-то там, в будущем. Джисону оставалось только снова и снова теряться, в очередной раз молча провожать его недоумевающим взглядом и выдавливать что-то вроде: – Ну, давай... Это было похоже на распускание некогда маленького-маленького бутона, или на отросшие корни волос – смена времени года всегда ощущалась накоплением чего-то, Джисону было не принципиально, чего именно: эмоций, мыслей, людей... Зачастую – страхов. Холодных, липких, приставучих, навязчивых. Они были – сколько Джисон себя помнит – и знойной летней жарой, и осенью под листвой холодных мёртвых листьев, и зимой среди блестящих белых сугробов, и под растаявшим снегом по весне. Они были – везде. – Ты чувствуешь себя в безопасности рядом со мной? А солнце, поднявшееся на самый верх голубого небосклона, уже светило ему в покрасневшие из-за недостатка сна глаза и заставило очнуться. – Что? – Я говорю, – Джемин волшебно улыбнулся, – колу будешь? «Волшебно» – именно так Джисон охарактеризовал бы эту чрезвычайно милую, чертовски идеальную и прямо-таки идущую чужому лицу складку губ в форме полумесяца. Волшебно. – Ещё спрашиваешь. Это уже стало своеобразным ритуалом: каждый день после пар покупать дурацкую колу в автомате, стоять возле него ещё минут -дцать, чтобы успеть обсудить всё произошедшее за день (едва ли у них находилось, что обсуждать, помимо повышения цен на метро, баскетбольных приёмов и созвездий), а потом ещё по очереди провожать друг друга. До общаги Джемин провожал его обычно пешком, Джисон же частенько ездил на скейте до самого метро – станции, на которой они с Джемином прощались обычно очень долго и неохотно. А потом старший просил научить его кататься «на этой прикольной доске», и Джисон обещал, что обязательно займётся этим, как только они закроют сессию с этой чёртовой химией. – Я восхищаюсь твоей силой и целеустремлённостью. Бутылка воды, только что достанная из холодильника в столовой, леденила пальцы. Джисон снова потерялся где-то в мыслях среди океана заученных формул и алгоритмов решения задач, когда вдруг голос, раздавшийся над самым ухом, заставил опомниться и вернуться в настоящий момент. – Ты что-то сказал? – Ага, – кивнул Джемин, в непринуждённой манере пожав плечами. – Спрашиваю: шпоры написал? Без этого они не могли: каждый тест, каждую проверочную, каждую контрольную прятали как минимум по одному листочку в пенале, во внутренних карманах, даже в обуви. Обычно сдавали ни хорошо, ни плохо – удовлетворительно, а по пути домой или на тренировках дружно критиковали «ужасную» новую причёску «этой злобной» преподавательницы. Джемин часто рассказывал Джисону о том, как правильно оформлять протоколы лабораторных и вести отчёт о практике, ведь у него, как-никак, был хоть какой-то опыт; но каждый раз, стоило ему только включить этого внутреннего учителя и заговорить этим своим прожжённым долгим молчанием голосом, как Джисон напрочь забывал о всяких теоремах и законах. Просто потому, что ни о чём другом думать больше не мог. – Ты ж моя умница! Что-то заставило Джисона вздрогнуть всем телом и передëрнуть плечи, а потом он помотал головой, выкинув оттуда все предрассудки, и с удивлением взглянул на Джемина. – Как ты меня назвал?! – Мышонок, – резво отозвался тот, словно заранее приготовил ответ. – Ты не против, если я буду называть тебя мышонком? Они сидели на скамейке возле колледжа, бессмысленно пересчитывая облака на плывущем небе и дожидаясь Марка – тот должен был с минуты на минуту явиться сюда и рассказать всем о результатах сданной сессии. Донхёк ковырял носком кроссовок раскалённый асфальт, Чонло ходил туда-сюда с недовольным лицом, руки скрестив на груди, а Джисон сидел на самом краю скамьи, ощущая, как у него критически не хватало свободного и личного пространства, но, в общем-то, не возражая. Просто Джемин сидел слишком близко, и тепло, исходящее от его тела, усугубляло и без того высокую температуру воздуха. – Знаешь, я очень боюсь темноты. Джисон глянул на него, как на какого-то сумасшедшего. Уже сгущались медленным ходом сумерки — мягкая граница между днëм и ночью. – Почему? – Те, кто боятся темноты, – бросил Джемин, – всегда стремятся скрыться от неë. Они не догадываются, что с темнотой можно слиться. Когда наступали сумерки, уходящее солнце всегда окрашивало шумный мир в багровые тона, а тени ночи становились глубже и темнее. Наступало время, когда все по ту сторону границы могли запросто еë переступить просто потому, что всякие границы размывались и стирались. – ...Ты снова меня пугаешь, хëн, – в конце концов выдавил из себя Джисон, оперевшись на спинку скамейки. – Каждый раз, когда я этого от тебя не ожидаю. – Я люблю удивлять, – пожал тот плечами так, будто это уже стало чем-то обыденным и совершенно привычным. – И люблю открывать самого себя. В этот момент Чонло демонстративно вздохнул, будто всё на свете, в том числе и чужие разговоры, его заебало; небо было приятно розовым, отчего-то безумно приятным и в какой-то степени психоделичным. Воздух пах цветами. Казалось, Донхëк, по привычке сбросивший свой ярко-жёлтые рюкзак с одного из плеч, хотел что-то ему сказать, но тут же все его мысли перебил силуэт, возникший где-то на горизонте. – О, Марк идëт! – обрадовался он так искренне, что даже солнце на секунду вернулось и снова объявило середину тëплого июньского дня. – Ты особо не радуйся, – послышался его отчасти саркастичный голос с расстояния нескольких метров. – Хотя нет. Вы все, в принципе, можете радоваться. Кроме Чонло. – Что?! Возглас Чонло, полный отчаяния и агрессии одновременно, слышен был, казалось, за километры. А вот Джисон, в свою очередь, от удивление тут же вскочил на ноги; затем обнаружил, что Джемин вскочил тоже. – Ты хочешь сказать, что мы справились?.. Марк посмотрел на Джисона с такой странной-странной улыбкой, которая, как тот всегда думал, присуща была только заботливым взрослым, смотрим на любимых детей. – Ни единого долга, все зачëты, сессия на отлично. Ты ещë спрашиваешь? – проронил не без гордости. – Это касается и тебя, Джемин. И Хэчана. Секунда – и безудержно-радостный визг Донхëка послышался в несколько раз громче, чем Чонло за минуту до этого. Затем он бросился к Марку на плечи, и тот – что удивительно – даже не оттолкнул его и не отстранился. Джисон глядел на них двоих и думал, что сам бы с радостью сейчас бросился к кому-нибудь в объятия – вот только такой уверенности и простоты, что была у Хëка, ему недоставало. Пусть улыбки старшего и были во многом фальшивы, зато у Джисона он всегда ассоциировался с искренностью, со сладко-кислым вкусов пива с несквиком, которые таскал в рюкзаке, попутным ветром в открытое окно машины, диким желанием сбежать из привычного мира и путешествовать, а ещё – с солнечным морем и детским смехом. – Пиздец, – послышалось над ухом. – Мы просто обязаны это отпраздновать, мышонок. Иначе говоря, такой, как Донхëк, был идеальной парой для такого, как Марк. Словно солнечный луч, что освещал погружëнную в ночь автозаправку, или тот самый бензин, ради которого люди, собственно, на эту заправку приезжают – они будто дополняли друг друга, не могли существовать без каких-либо деталей, как картинные галереи без картин, как старые кеды без пыльных шнурков, как настроенная гитара без струн. А вот насчёт Джемина Джисон думал, что они были совсем-совсем несовместимы, и вообще: слишком уж разные они были... – Я так рад, можно тебя обнять? Повернув, наконец, голову на голос, Джисон обнаружил, что Джемин глядел на него – прямо в самое сердце глаз. Хрупкий луч умирающего солнца скользил по его хрустальной коже, вдоль скул, очерчивал чертовски красивое лицо – оно было полно радости и воодушевления. При всём прочем, не усмирëнных: это были совсем не домашние котики, которых легко можно было закрыть на замок. Это были эмоции-львы, бесстрашно рвущиеся наружу даже из самой прочной клетки. – Ну... Давай. А потом Джемин действительно его обнял, – чёрт возьми, как неожиданно и ожидаемо одновременно, – обхватил руками за плечи, скользнув ладонями вдоль спины, и прижал к себе. Джисону показалось, что в эту секунду перед ним пронеслась вся жизнь (рождение, раннее детство, первые разодранные в кровь колени у песочницы во дворе, ненавистная школа, залитые краской кроссовки, первое падение со скейтборда, побег из дома, поступление и отчисление, переезд, их первая встреча в столовой и взгляды-взгляды-взгляды) – прямо как перед смертью. В принципе, было нечто общее между смертью и На Джемином. Но потом Джисон прочувствовал всю искренность этих внезапных объятий, словно в одну секунду пропустил сквозь своё тело разряд тока; стало так приятно и уютно. Так тепло, что он невольно задумался: а с чего бы Джемину быть тëмным и мрачным подобно смерти? Кто вообще это придумал, кто так решил? Это же сущий бред. Джемин – он... Он... ...Он такой же милый, чистый и лëгкий, как лето?.. – Не зря я две ночи не спал и решал химию, – слышался его голос, Джисон чувствовал даже чужой пульс. – Мои страдания окупились! Джемин, вроде как, произносил это с юмором, радостью, гордостью и облегчением – провозглашал тот факт, который относился к ним (почти) всем. Но Джисону, откровенно говоря, было совершено плевать на какую-то там сданную сессию и прочее. Просто от тела Джемина исходило такое странное тепло, которое заставляло переосмысливать всю свою жизнь, и даже воздух в лëгких медленно кончался, а чужие объятия не давали сделать вдох... – Вы такие милые! Это был голос Донхëка, и что-то в нём – нечто странное, скользящее в интонации – заставило Джисона тут же вернуться в настоящий момент и, почему-то, отпрянуть. Джемин сначала глянул на отстранившегося парня с лëгким налëтом недоумения, но затем его взгляд словно сказал: «Всë в порядке, ты можешь делать что хочешь и так, как хочешь». А следующим его действием был смех – короткий, тихий, но такой до ужаса милый и до безумия притягательный... – Подождите, – Чонло, про которого все уже, казалось, позабыли, топнул ногой и встал в самый центр их образовавшегося круга. – Что это значит? Я не сдал? Меня отчисляют? – Нет, ты выходишь на дополнительную сессию, друг мой, – Марк щëлкнул пальцами; сегодня он, на удивление, выглядел гораздо менее нервным и тревожным, чем обычно. – И каникулы будут у тебя всего неделю, в то время как у нас целый месяц. – Чего?! Джисон, признаться, даже не заметил, как все вокруг него начали смеяться; по-дружески и безобидно, как какие-нибудь дети. И ему вдруг показалось, что было в этом нечто сближающее, не то, что бы семейное – но они ведь действительно уже успели стать друзьями, верно?.. – Могу порекомендовать тебе репетитора по химии, – предложил Марк, с настойчивостью в глазах склонив голову набок. – Да и корейский тебе не помешало бы подтянуть. Нечего везде писать этим своим, – поджал губы и закатил глаза, – китайским традиционным. Теперь лицо Чонло выглядело ещё злее и разгневаннее, чем прежде. – Я вообще-то использую китайский упрощëнный! Марк вздохнул, но снова закатил глаза; а Джисон решил, что это удачный шанс подшутить над ним так же, как он над Чонло. – Хëн, только не говори, что не различаешь китайский традиционный и китайский упрощëнный, – улыбнулся он с ноткой хитрости. – Выходит, наш отличник не такой уж и отличный во всём? – Мать твою, Джисон, – вдруг взъелся тот, – вот скажи, ты можешь отличить северного корейца от южного? – Конечно, – пожал тот плечами, как ни в чём не бывало. – Это же легко: северные корейцы они с Северной Кореи, а южные корейцы – с Южной. Казалось, что последняя, единственная выжившая струна нервов внутри Марка только что оборвалась. – Знаешь что, Пак Джисон, – процедил он сквозь зубы, – однажды я возьму винтовку, ворвусь в торговый центр и перестреляю там под сотню человек, после чего застрелюсь сам. И когда у тебя будут брать показания: «Что заставило Марка Ли сделать это?», расскажи им, пожалуйста, про это. Конечно, это было просто шуткой, но Джисону нравилось чувствовать себя бессовестным хулиганом. В ту же секунду он поймал на себе какой-то странный взгляд Джемина, но стоило им только пересечься глазами, как старший тут же отвернулся. – О, боже, – тем временем Чонло скривил измученную физиономию. – Ты что, Джено на минималках? А вот лицо Марка в секунду кардинально поменялось: исчез тот забавный блик шутки, улыбка, едва проступающая на губах, тут же растворилась. Теперь в его карих глазах виделась холодная, напряжëнная серьëзность, от которой волей неволей становилось не по себе. – Кстати о Джено. Все как-то трагично замолчали, в воздухе повисло холодное напряжение. Возникло такое странное ощущение, какое обычно бывает в изредка посещающую их город плохую погоду, когда небо окутано тяжеловесными серыми облаками, а сильный ледяной ветер пронзает тело до костей. Вот только в их случае было ярко и солнечно, пели птицы и шумела мягко листва – и от всего этого становилось в два раза тревожней. – Я ведь не один заметил, что они с Ренджуном отсутствуют уже порядка две недели? Обронил Марк с лëгкой опаской, словно в его словах присутствовал намëк на какую-то болезненную тему, которую он изо всех сил не хотел затрагивать, не хотел даже упоминать. Происходящее казалось чем-то сродни размытому экрану телевизора, по которому крутили дешëвый классический ужастик. Из-за всеобщего молчания напряжение нарастало всё больше и больше; Джисон слегка покосил взгляд в сторону Джемина. Ему очень хотелось узнать, что тот чувствовал в этот момент. Однако на лице Джемина не было совершенно никаких эмоций: ни беспокойства, ни бессильного страха, ни злорадского упивания чужими проблемами – ничего. Лишь один большой след нескончаемого холода. – Пиздец, – тишину первым решил нарушить Чонло: он деловито покачал головой. – Надеюсь, их отчислят. Не хочу быть единственным отчисленным лохом. – Не отчислят, – тут же возразил Марк. – Я прикрываю их больничным. Вот только дело в том, что я хотел сходить к Ренджуну сегодня, но появились дела. Нужно помочь четвëртому курсу с организацией научного совета. Поэтому я хотел спросить, – он внимательно оглядел каждого из присутствующих, – может быть, кто-то из вас может навестить Ренджуна? Почему-то эти слова Марка заставили Джисона напрячься ещё больше; примерный студент-отличник Ренджун с безупречной успеваемостью, отсутствие в течении двух недель по неизвестной причине, и связующим звеном между все этим является Джено. Любопытство, что было сродни ещё не осознанному страху, настолько овладело Джисоном, что он сделал смелый шаг вперёд и заявил: — Я схожу к нему. Он уловил на себе отчасти удивлëнный взгляд Джемина, а секундой позже тот тоже шагнул вперёд: – Я пойду с тобой. – О, это здорово, – Марк заметно посветлел. – Спасибо вам, парни. Давайте я напишу адрес. «Дом номер шестьдесят два, второй корпус, вниз по улице...». Они, признаться, с трудом отыскали нужный им адрес: дом Ренджуна оказался совершенно маленьким и непримечательным местечком, огранниченным покосившимся вдоль ступенек, как это обычно бывало в закоулках Сеула, забором. На двери, которую было легко открыть, чтобы войти во дворик, висел небольшой ящичек для почты. Нетрудно было заметить, что разнообразные письма переполняли его уже до самых краëв. Джемин глянул на Джисона, словно стремясь получить одобрение на свои дальнейшие действия, и дëрнул за крючок. Крышка внизу тут же провалилась, и из ящика посыпалось бесчисленное количество бумаг. Джемин схватил одну из них и поднëс поближе к своему и джисонову лицам. Верхней строчкой на письме значилось: «Задолженность по уплате налогов». – Как думаешь, как давно он не выходил наружу? – нервно сглотнув, с опаской поинтересовался Джисон. – Думаю, очень давно, – сухо ответил Джемин. Они снова посмотрели друг на друга перед тем, как открыть наконец эту дверь и войти внутрь. У обоих в глазах читалась решимость, но они оба знали, что это – лишь прикрытие их внутренних страхов, связанных с самыми худшими ожиданиями. Ренджун давно не появлялся в колледже, не отвечал на звонки и не заходил в соцсети, и многие уже успели заметить порезы на его руках – иначе говоря, не было никакой гарантии, что они не найдут в глубинах дома, к примеру, болтающийся на петле труп. – Идëм. Джемин первым открыл дверь, что сопроводила их омерзительным скрипом, и прошёл во двор. Джисон тут же шагнул вслед за ним, и в глаза ему бросился невероятно заброшенный вид домика: все вокруг было заросшим кустами и травой, дерево угрожающе написало над самыми окнами, казалось, не пропуская внутрь солнечных лучей. Возникало ощущение чего-то тяжëлого и мрачного, несмотря на то, что на ясном небе красовался солнечный диск и заливал своим светом крышу и стены. Парни остановились возле двери, ведущей в дом, и замерли на месте. Джисон уже не скрывал своего страха: – Что-то мне стрëмно, хëн, – признался он, осторожно глянув на Джемина. – А вдруг Ренджун- – Всё в порядке, – резко прервал тот. – Давай без «вдруг». Просто зайдëм и посмотрим. Он уже схватился на ручку двери и опустил еë вниз, как вдруг Джисон спохватился: – Стой! А постучать? Не глядя на него, Джемин толкнул дверь, и та довольно легко поддалась и распахнулась с не менее пронзительным скрипом, чем заборная. – ...Как и ожидалось, не заперто. Проронил, а потом за секунду собравшись с мыслями, шагнул внутрь. Джисона отчасти поражала эта его смелость, а отчасти он понимал, что сейчас права на страх они не имели, и уж тем более не могли отступать. Он последовал внутрь дома вслед за Джемином, шагая в полутëмный холл. Обоим парням тут же в нос ударил странный, едва уловимый запах затхлости, будто этот дом не проветривался порядка уже несколько дней. Стены были покрыты призрачной тенью, вдоль них, казалось, крались невидимые духи, нашëптывали страшные вещи на ухо и холодком пробегались вдоль чужой кожи. Джемин шагнул вперëд так осторожно, будто боялся каждого собственного шага, будто пол в любую секунду мог взять и провалиться вниз, отправив их обоих в самые недры ада. Джисон шагал в точности за ним, след в след, как бывает зимой, когда в сугробах наступаешь в чужие следы. Так они прошли целый холл, который, хотя и был достаточно маленьким, показался им очень длинным, и вышли в гостиную. Джисон быстро пробежала взглядом по стенам и отыскал выключатель. Он потянулся к нему, как вдруг Джемин резко схватил его руку. – Что ты делаешь? – прошипел. – Давай включим свет, – настоял тот. – Ничего не видно. Ещë несколько секунд Джемин странно всматривался в чужие глаза, а потом всë-таки уступил: убрал лёгким жестом свою руку, покрытую шершавой тканью перчатки. Джисон выдохнул и надавил на кнопку. В одну секунду всю гостиную озарил яркий-яркий ослепительный свет люстр, который тут же порезал глаза и заставил зажмуриться. Когда уже зрение немного адаптировалось, Джисон смог разглядеть очертания гостиной; всё выглядело совершенно обычно и стандартно: диваны, столик, стеллаж для книг, телевизор. Разве что смущало присутствие огромного количества пыли на разнообразных поверхностях – так и хотелось тут всё отмыть и протереть. – Его здесь нет, – заключил Джемин тихим голосом, что звучал раздосадованно и напряжëнно. – Может быть, он в своей комнате? – То есть, – Джисон с опаской сщурился, – наверху?... Перспектива подниматься на второй этаж не казалась хорошей идеей никому из них, но судя по маленьким размерам дома на первом этаже больше ничего, кроме гостиной и скромненькой кухни, не помещалось. Парни набрали в грудь побольше застоявшегося воздуха, будто он был наполнен решимостью, волшебным образом заставлявшей их действовать смелее. И, в конце концов, сжав ладони в кулаки, они отправились в сторону лестницы. Каждая ступенька противно скрипела и протяжно стонала, и возникало ощущение, что они находились не в обычном доме в спальном райончике Сеула, а где-нибудь в бабушкиной деревне. От стен, казалось, исходил пронзительный холод, было тесно несмотря на яркое солнце снаружи, и страх, создаваемый мертвенной и убийственной тишиной, нарастал с каждом ступенькой, ведущей наверх. Когда они, наконец, поднялись на второй этаж и перед ними нарисовался мрачный пустой коридор, Джисон почувствовал одышку. – Думаю, Ренджун там, – бросил Джемин, уставившись на самую дальнюю дверь, а потом перевёл взгляд на Джисона. Младший выглядел чересчур бледным, на его лице выступил холодный пот, а дыхание было ненормально-глубоким. Секундой позже он ощутил, как Джемин аккуратно взял его за руку. – Не бойся. Я уверен, там не будет ничего страшного. Странное, необычное ощущение охватило Джисона, но прежде, чем он успел целиком его прочувствовать и пропустить через себя, Джемини уже пошёл вперёд, утягивая его за собой. Казалось, мрачные стены так и кричали им остановиться, и дверь, теперь возвышающаяся перед ними, слëзно умоляла не совершать ошибки, отступить, пока ещë было не поздно. Но Джемин был настроен крайне серьёзно, и эта серьёзность-упëртость-твëрдость чудесным образом передалась и Джисону. Тук, тук, тук. Молчание. Чего и требовалось ожидать. Не важно, это была всего лишь проверка; Джемин тут же схватился за ручку и прошёл в комнату. Но то, что он увидел внутри, заставило его впасть в лëгкий ступор на несколько секунд. Повсюду на полу были разбросаны блистеры от безрецептурных успокоительных и дешëвых снотворных, валялись пакетики из-под растворимого кофе и пустые (а может быть, и вполне себе полные) банки из-под энергетиков. Всё это наталкивало на одну-единсвенную мысль: кое-кто здесь упорно старался всеми силами не спать. И этот кое-кто прямо сейчас лежал на полу, свернувшись в позу эмбриона, тяжело дышал и, казалось, видел один из самых неприятнейших снов. – Ренджун?... – прошептал Джемин одними губами, словно боялся верить в происходящее. Слишком сложно было принять тот факт, что хозяином данной захламлëнной комнаты и валяющимся на полу человеком был не кто иной, как Хуан Ренджун. – Что с ним? – Джисон выглянул из-за чужого плеча и принялся с беспокойством и чрезвычайным вниманием осматривать чужое хрупкое тело, что было повëрнуто к ним спиной. – Он спит, – ответил Джемин, но едва ли это звучало хоть сколько-нибудь исчерпывающе. Хрупкое, тощее тело дрогнуло, и они оба замерли на месте. Затем послышался тихий-тихий неразборчивый звук, напоминающий шëпот; и за одну секунду Ренджун сжался, словно клубок, ещё больше, обхватив свои колени руками и сопровождая всё это мучительным стоном. Затем он тут же резко выпрямился, будто самого себя ударил током, и истошно завопил: – Беги! Джено, беги!!! Джемину и Джисону хватило одной короткой секунды, чтобы переглянуться и понять, что оставлять Ренджуна вот так нельзя. Они почти синхронно сорвались с места и оказались рядом с несчастным парнем: он барахтался прямо во сне так, будто находился где-то в воде, а вовсе не на холодном полу своего одинокого дома. Вертел головой из стороны в сторону, болезненно жмурясь, словно упорно пытался увернуться от чего-то, что грозило проглотить с головой. При этом каждое движение Ренджуна было невыносимо тяжëлым, в каждом жесте его читалась недельная усталость. Он всë продолжал пронзительно страдать, будто умоляя невидимые силы помочь ему прекратить всё это; Джемин сжал его за плечи и слегка приподнял. – Ренджун, проснись! – он принялся кричать и сильно трясти Ренджуна, вот только того ничего не брало. – Просыпайся! – Нет... – бормотал тот; выглядело так, словно каждое действие причиняло ему невыносимую боль. – Джено... Беги... Ты умрëшь... – Просыпайся! Джисон, наблюдающий за этим, понял, что действовать надо быстро: поэтому он ловко вытащил из кармана своей кофты маленькую бутылку воды, которую всегда носил с собой, и тут же плеснул прямо в лицо Ренджуну. Мокрый холод мгновенно оцепил чужое лицо, и, что удивительно, заставил проснуться. Ренджун распахнул глаза, взбудораженный, и тут же инстинктивно попытался отбиться от чужих рук, хотя ещё не до конца понимал, кому они принадлежали. – Что? Джено? – затараторил он. – Где Джено? – Ренджун! Джемин, поймав момент, снова схватил его за плечи, чуть сжав чужую хрупкую кожу, и просто-напросто заставил взглянуть себе в глаза. – Всё в порядке, – проговорил с твëрдостью, настойчивостью. – Ты в своём доме. На секунду в глазах Ренджуна виднелся лëгкий налёт замешательства, будто Джемин только что сказал что-то непонятное на другом языке. Потом, однако, недоумение быстро сменилось на оборонную агрессию: парень лихорадочно подскочил на ноги, пусть и не мог стоять на них достаточно ровно, и принялся с бешеным взглядом указывать на этих двоих пальцем. – Я-я видел твой сон, – дрожащая рука уставилась на Джемина, который также оперативно поднялся на ноги. – И твой сон тоже видел, – Ренджун шатнулся в сторону растерянного Джисона, его голос стал звучать громче. – И его сон, и его сон, и его, и еë, и их, и всех вас... Я видел все ваши сны! Джисон в замешательстве глянул на Джемина, будто ожидая какого-то руководства или же хотя бы сигнала к действиям. Но проблема была в том, что Джемин сам не знал, что делать. Он попытался позвать Ренджуна и сделал шаг в его сторону, но тот тут же шагнул назад. Подобно загнанному перепуганному зверю, он глядел на них двоих широко распахнутыми светящимися глазами, вместо когтей выпускал крик, вопль – и бился в подобии истерики в стенах собственной комнаты. – Я всех вас видел сны!!! – Ренджун, пожалуйста, – Джемин предпринял (безуспешную) попытку схватить парня за руку, – послушай нас. – Не трогай меня! – тот отбился; он отошёл совсем назад, упëрся в самую стену, и, казалось, готов был вжаться в неё настолько, чтобы слиться. Но Джемин не растерялся – Джисон довольно давно заметил в нëм эту черту: он был не из тех, кто легко сдавался – и подошёл к Ренджуну впритык. Несмотря на враждебный взгляд, несмотря на налившиеся слëзным блеском глаза, несмотря на нахмуренные брови, несмотря на дрожащие руки... Джемин и сам протянул ему свою собственную руку; казалось, она будто говорила: «всё в порядке, и даже если мир кажется тебе ненормальным, возьми хотя бы мою руку – с ней уж точно всё хорошо». Пусть она и была покрыта весьма неприглядной тканью перчатки, но Джисону, наблюдавшему со стороны, показалось именно так: будь он на месте Ренджуна, не раздумывая схватил бы парня за руку. – Рен, – позвал тихий, ненастойчивый голос. – Пожалуйста. Объясни нам, что случилось. Потребовалось около минуты, чтобы Ренджун перестал содрогаться и пятиться из стороны в сторону. Он удивлëнно уставился на руку Джемина, досконально изучал еë взглядом, словно анатом, изучающий кости скелета; но в конце концов не взял её. Зато поднял голову, взглянув прямо в глаза – и это было сильнее всяких слов. – Какой сегодня день? – Семнадцатое июня. – Семнадцатое июня? – Ренджун выглядел по-настоящему ошарашенным этой новостью. – О, нет... Сколько же дней прошло? – Ты всё это время был один? – поинтересовался Джисон, сделав шаг вперёд, чуть ближе к старшему. – В этом доме? – Д-да... – А что насчёт Джено? Сердце Ренджуна дрогнули и следом болезненно сжалось. – Когда мы в последний раз виделись с Джено, он сказал, что больше мне не доверяет. (— Понимаешь, Ренджун. Я ведь уже говорил, что у меня есть план. Замечательный план, как сделать этот мир лучше. Но ты никогда не был частью этого плана. И из этого вытекает главная мысль, которую я хочу до тебя донести. – Боже, когда ты так говоришь, мне становится страшно... – Правильно, бойся меня. Я утратил доверие к тебе и с этой минуты не расскажу тебе ни слова.) Глаза Ренджуна помрачнели, лицо побледнело. Было довольно странно видеть его... Таким. Единственным плюсом было то, что теперь он хотя бы мог оценить обстановку и находиться в настоящем моменте. – Он сказал, что больше ничего мне не расскажет. Джемин и Джисон нервно переглянулись. Казалось, в воздухе повисло напряжение, а через покрывшееся пеплом небо больше не проступали лучи солнца. Что-то напряжëнное охватило их сердца, тонкой струëй смертельного яда выливалось изо рта Ренджуна вместе с надорванным голосом. – Но почему? – спросил вдруг Джемин, а в следующую секунду уже пожалел об этом, потому что Ренджун, как не странно, помрачнел ещё больше. (– Я люблю тебя, несмотря ни на что. Несмотря на то, что ты говоришь, хочешь или делаешь. Но это не значит, что я всегда буду твоей игрушкой. Я ненавижу подчиняться, чтоб ты знал. Сюрприз-сюрприз, между свободой и любовью я выберу свободу. И не соглашусь ни на что меньшее, чем настоящая, взаимная и искренняя любовь. – В тебе всегда было что-то от предательства. Непослушный мальчик. – Это не предательство. Ты сам выгоняешь меня. Что я тебе сделал?) – Он сошёл с ума. Тонкая невидимая нить, которая связывала его с адекватной стороной мира настоящего, в одну секунду оборвалась. Голос в голове так и давил на утомлëнное сознание. (– Родился на свет. ) – Что? – Джемин сщурился так, будто не мог поверить в то, что только что услышал. – Сошёл с ума? Что ты имеешь в виду? Ренджун молчал. Чëрт возьми, лучше бы он снова начал кричать, вопить, крушить всё подряд, плакать или рыдать. Но. Только. Не. Молчать. (– А теперь беги. Беги, пока я не передумал. Мелькающая полоса трассы, тёмные стены подземного перехода, жгучий холод, жжëный аромат сигарет- Почему он так пристально смотрит мне вслед?) – ...Или это я сошёл с ума? – Ренджун! – Джемин вновь вцепился ему в плечи, в этот раз с меньшей милой, но всё так же ощутимо. – Соберись! Что между вами случилось? Старший выглядел ни живым, ни мëртвым. Бледная и без того кожа побелела ещё больше, муки недосыпа в виде тяжëлых мешков под глазами бросались в глаза при первом же взгляде. Не в силах оставить всё как есть, Джисон подошёл к парню настолько близко, как только мог. Он понятия не имел, как действовать в подобных ситуациях, но интуиция, к счастью, редко подводила его. – Хëн, всё в порядке, – проронил он голосом максимально осторожным, аккуратным и отчасти даже нежным. – Вы с Джено так давно не появлялись на занятиях, что мы забеспокоились о вас. Поэтому мы здесь. Раскажи нам, пожалуйста, – голосовые связки слегка – совсем-совсем слегка – подрагивали, – что случилось. Может быть, мы сможем помочь. Казалось, его слова обладали какой-то волшебной силой. Словно по щелчку пальца или по взмаху магической палочки, Ренджун из хрупкого потерянного зверя снова превратился в того самого умного и сообразительного парня с золотой головой, позволяющей ему оканчивать каждый семестр на «отлично». – Думаю, – отрезал и тут же остановился; затем, сделав достаточно глубокий вдох, через силу продолжил: – дело в том, что он опасается одной вещи. Того, что мы можем оказаться соулмейтами. Если я в любой удачный момент признаюсь ему в любви, то он лишится своей способности... – он осëкся, – проклятья. Он лишится своего проклятья. Поэтому он решил обособиться от меня... И не только от меня. От всех. Джисон не знал, что в данной ситуации удивляло его больше: то, что Джено поступал так жестоко по отношению к человеку, который его любит, или же то, что он вообще предполагал такую возможность – оказаться соулмейтами с Ренджуном. В любом случае, вопросов оставалось ещё целое море, если не океан, и Пак решил задать один из них: – По поводу его, эм, «планов»... – прочистил горло. – Можешь рассказать всё, что знаешь? Казалось, что он стоял на самой границе ярко-красной полосы с жирно выделенным словом: «опасно» и готов был переступить еë, а ещё казалось, что произнеси он ещё хоть одно слово – и тут же включится сигнализация, сирена, и начнётся настоящая катастрофа. Страх... Он не то что бы нарастал, но маленькие, едва заметные его задатки медленно-медленно прорастали где-то в районе лëгких. – Я не знаю подробностей, – в конце концов выдавил из себя Ренджун, – но это будет стрельба. Что-то вроде теракта. Слышали про Колумбайн? Чëрт бы побрал этого Джено. Такие слова, как «стрельба» и «теракт» как-то с огромнейшим трудом вязались с их повседневной жизнью. Ох, что это такое? Страх?... – Как мы можем связаться с Джено? Джисону понадобилось немало сил, чтобы преодолеть себя и задать этот вопрос. – У меня есть его адрес, – Ренджун озадаченно качнул головой, – но проблема в том, что сейчас он живёт не дома. Я не знаю, где он. Понятия не имею. Но вы можете ему позвонить. – Джисон, – позвал Джемин довольно резко, заставив младшего лишний раз вздрогнуть, – давай с твоего телефона. Наши номера у него есть, он не ответит. Нервный глоток, сжатие ослабшей ладони в кулак. – Окей... Да чего тебе бояться? Джисон протянул Джемину телефон, чтобы тот смог набрать номер, и каждую секунду, что медленной вечностью протекала в зависшем затхлом воздухе, страх расползался по его телу всё больше и больше. В конце концов Джемин отдал ему телефон с уже нажатой кнопкой вызова, и у Джисона не оставалось никакого другого варианта, кроме как приложить трубку к уху. Когда из глубин гаджета послышались тяжëлые тревожные гудки, они все трое затаили дыхание. А потом: – Слушаю? Сердце забилось быстро-быстро, будто оно отплясывало макабр; но Джисон, вопреки собственной натуре, оставался непреклонным. Этим он удивил даже самого себя. – Привет, хëн. У тебя всё в порядке? Пиздец. Пиздец, пиздец, пиздец, пиздец – по тот конец провода не слышно было ничего, кроме мертвенного молчания. Джисон готов был поклясться, что не слышал даже ни единого вдоха. – ...Джисон? – Ага, – ответил язык быстрее, чем сумел понять и проанализировать мозг. И как у него только получалось создавать иллюзию такого спокойствия? – У тебя всё хорошо? Мучительное промедление перед ответом. Это какое-то издевательство над психикой. – Да. – Окей, – выдавил Джисон. – Если что, говори. Снова оно – молчание. Тишина, похожая на загробную, мертвецки неприкосновенную, полную тревожной неопределëнности и болезненной пустоты. Правильно, да чего тебе бояться?➵ ⚚
Гидролиз. Отвратительное слово, не так ли? Джисон в этом ничего не понимал. Возможно, именно поэтому сейчас Джемин увлечëнно рисовал на доске какие-то уравнения, приправив всё это громадой стрелок и подписей. Так получилось, что у его группы пара по химии шла сразу после Джисона, а сейчас как раз выдался обеденный перерыв и в аудитории почти никого, кроме них, не было. Вот только глаза у Джисона слипались от недосыпа, а во рту пересохло, и совсем-совсем не давались все эти объяснения старшего про совместный гидролиз. – Смотри, – Джемин вдруг позвал его, вырвав из Царства Морфя, – продукты гидролиза по второй ступени усиливают гидролиз по первой ступени и наоборот. Логично же? – Что? – промямлил младший, потом вдруг опомнился. – А, ну да... – Ты хоть понимаешь, что я объясняю? На удивление, прозвучало достаточно заботливо и без капли какого-либо осуждения; вот только ответить Джисон не успел, потому что рядом с доской неожиданно возник Марк с мокрой тряпкой в руках. Он довольно резко швырнул её прямо в Джемина со словами: – Стирай давай, все уже всё поняли. Но Джемин, схватив тряпку и зажав её в руках, не спешил с мытьëм. Он обернулся на Джисона, и в его голубых глазах неожиданно промелькнул огонь искреннего беспокойства. – Ты точно понял? Джисон не знал, что ему ответить, и в итоге выдавил слегка неуверенное: – ...Да? – Я могу ещё раз объяснить. – Нет, я понял. – Давай уже, блять, – Марк довольно настойчивым рывком подтолкнул Джемина в плечо. – Доску мой и съëбывайтесь оба отсюда, проветрить надо. – Ты обладаешь замечательными навыками педагога, Марк. – Спасибо, я знаю. Джемин, напоследок иронично усмехнувшись, кивнул Джисону, и они оба покинули аудиторию и пошли дальше по коридору. Младший разминал затëкшие плечи прямо по пути, напрягая и расслабляя лопатки, сводя их вместе и затем выпрямляя. По стенам скребло желтоватое солнце, от света которого, казалось, поднималось тепло. Парни наконец дошли до своего самого любимого автомата, механическими движениями выбрав и оплатив заказ, и вскоре у обоих в руках оказалась бутылка колы. Джисон снова выпрямился, потянулся руками вверх, на секунду поднявшись на носочки, а затем уселся на скрипучий подоконник, вдруг услышав над самым ухом: – Ты молодец, мышонок. Первую работу ты написал на четыре балла, прошлую на семь, а эту вообще на двенадцать. – Ага, – уничижающе бросил тот в ответ. – Из тридцати. Он взглянул на Джемина: у того в глазах отражалось бездонное небо, от чего глаза делалилсь ещё голубее. Где-то на дне зрачков читалась едва прощупываемая нежность. Если в тот момент могло существовать нечто более прекрасное, чем это, то Джисон хотел бы знать. – Всё равно я тобой горжусь. От Джемина исходило тепло. Если так подумать, тепло от него исходило практически /всегда/ – да кто вообще решил, что он – холод? Он – это самая настоящая, та едва уловимая, но откладывающаяся в эмоциональную память уютность; безопасность, интимность и нежность. И ни что другое. – А давай сыграем. Даже его играющие интонации, вызывающие нотки в низком сладком голосе, эти таинственные взгляды – всё отливало чем-то солнечным, пропитано было дымом клубничных сигарет и прогрето над камином в старом бабушкином доме в деревне. Джисон с предвкушением сделал глоток приторного газированного напитка. – Во что? Лëгким движением (казалось, ему абсолютно всё давалось именно так – легко) Джемин открутил крышку и тоже сделал глоток. – В секреты. Они вдруг встретились глазами на самом межгалактическом перекрëстке вселенных. – В смысле? – Ты расскажешь любой из своих секретов мне, а я расскажу тебе свой. Погнали? – Ну, давай... – Ты первый. Несмотря на то, что события развивались слишком быстро, для Джисона любое количество времени, проведëнное рядом с Джемином, растягивалось до вечности. Ему даже тогда показалось, что он стоял так около часа, честно перебирая в своей голове всё, что только мог вспомнить: какие-то тайны, секреты, глупые истории... На деле же прошло лишь минуты две, когда в голову ему вдруг резко пришло: – Я боюсь есть пиццу, потому что в семь лет у меня был от неë понос. Джемин выглядел совсем слегка потрясëнным, но ни капли не разочарованным. Впрочем, даже не развеселившимся. – Да уж... – Теперь ты. Где-то за окнами зашуршала листва; солнечные лучи словно отскакивали от уголков ветвей нежной, протяжной мелодией скрипки, напоминая какой-то нежно-розовый с ароматом персиков далëкий день весны. Джисон даже не уловил того момента, когда вдруг Джемин наклонился над самым его ухом, так близко-близко, что почти запредельно – никто так раньше не делал. Никто для них и никто из них. – Иногда, – горячее дыхание опалило кожу щеки, – я слышу голоса. Его шёпот пронзал уши. Пронзал во всех смыслах – словно сотня, нет, тысяча острых игл впилась в кожу и просочилась под рëбра. – И что они говорят? – Они говорят: «Улы- – Добрый вечер, я диспетчер! – Блять! Донхëк возник позади Джемина так неожиданно, что заставил последнего не на шутку перепугаться. Пожалуй, только один Донхëк и мог его в принципе вообще напугать. – Донхëк? – Хочешь несквик? Несмотря на позитивный настрой парня в ярко-жëлтой худи, Джемин выглядеть очень разозлëнным. Попробуйте отвлечь шеф-повара от приготовления самого его любимого блюда, и вы увидите точно такое же выражение лица. – Я с Джисоном разговариваю. Прозвучало так раздражëнно, что Донхëк ненароком смутился и даже сделал шаг назад. Взгляд исподлобья был не то виноватым, не то подозрительным. – Ну, разговаривай с Джисоном... В следующую же секунду он смылся – только силуэт из пыли остался витать в воздухе ещё пару секунд. Ноги брели вдоль залитого солнцем коридора. Под самым подоконником тянуло вкуснейшим ароматом свежей выпечки – под вечером в столовке обычно всегда была скидка на булочки и прочее из хлебобулочного. Думая о том, как хочется купить какую-нибудь ватрушку или сосиску в тесте и впиться в неë зубами, Донхëк уже позабыл обо всяких странных Джеминах и не менее странных Джисонах; как вдруг взгляд его упал на Марка. Совпадение или нет, но тот стоял совсем неподалëку, через несколько метров дальше по коридору. На вид Марк был холоден, но это, впрочем, уже стало конкретно ему присущей чертой: он сам время от времени сравнивал свою холодность с воронами на кладбище в лесу. В тот момент Ли закрывал дверь в аудиторию, легко поворачивая ключ, который обычно давался остальным с трудом; и умудрился делать это, пока над ним нависал Чонло. – О, а я говорил, что Цянь Кун даёт уроки корейского для иностранцев? – Десять раз уже, – Марк заëбано закатил глаза. – Одиннадцатый не помешает. Понимаешь, я обязан взять у Куна эти уроки! Я не могу упустить такой шанс! – Боже, ты ведёшь себя как подросток, – вздохнул тот; затем, покончив наконец с замком, обернулся и тут же заметил Донхëка. – О, привет, Хэчан-а. Мой лучик света. – Что вы делаете? – Донхëк подошли ближе и с интересом наклонил голову. – Лично я пытаюсь отвязаться от него, – Марк в пренебрежительном жесте указал на Чонло, – а он не знаю что делает. – Как грубо, – хмыкнул, в свою очередь, Чонло, и поджал губы. – Я всего лишь делюсь с другом новостями из своей жизни. Марк – ох, снова – закатил глаза; но почему-то в ту секунду, когда послышался тихий, добродушный смех Донхëка, ему захотелось... Просто-напросто улыбнуться? Стоп, «лучик света»? Одумайся, Марк: свет ты в окне увидишь. А это всего лишь Хэчан. Хэ-ча-н. – Я хотел спросить, как там Ренджун? – Ребята сказали, ему нужен отдых, – отдав себе лишь секунду на таяние в мыслях, Марк снова собрался, стоило только услышать вопрос, и в секунду посерьëзнел обратно. – Он не спал несколько дней. – Ох, какой ужас, – неподдельно вздохнул Хëк. – Надеюсь, с ним всё будет в порядке. – Да будет, будет, – встрял вдруг Чонло, ппроговаривая каждое слово с особым нахальством. каждое слово с особым нахальством. – А что насчёт этого тупорылого ублюдка? – Джено? – Да, его. – Судя по всему, он готовит какой-то план. Возможно, он хочет напасть на колледж. Но неизвестно, когда. Знаете, что я подумал? – голос Марка зазвучал строже, но азартней. – Нам тоже нужен план. Донхëк поднял на него сосредоточенный взгляд, вмиг опаляя своей непривычной серьëзностью. – Что за план? Марк в ответ глянул на него – тоже – для себя непривычно. Он никогда не смешивал понятия «надо» и «хочется», как никогда не перемешивал и игру с делом. Но в этот раз почему-то безумно хотелось воспринимать всё именно так – как дурацкую ожесточëнную реалистичную игру. На выживание. – Слушайте меня внимательно, – начал он, внимательно оглядев обоих. – Когда наступит экстремальная ситуация, мы должны будем притвориться, что нас взяли в заложники. Это связано с тем, что Джено, скорее всего, воспользуется своим проклятием и будет подчинять кого только можно своей воле, а остальных будет брать в заложники. Например, Чонло может притвориться, что превратился в Ченлэ, и Джено якобы подчинит его своей воле. Донхëк может притвориться, что влюбился в Джено или кого-то ещё из его окружения, потому что его волос коснулись. Ну, а я могу притвориться, что просто-напросто напился, и подождать, когда кто-то позовëт меня по имени. – Уловив лëгкое недоумение в глазах напротив, Марк тут же поспешил пояснить: – Естественно, мы просто обманем Джено. Нужно будет подгадать нужный момент, чтобы нанести ответный удар. Но для начала, чтобы не возникло проблем, мы притворяемся неудачниками, попавшими в проблемы из-за проклятий. Мы его победим. Уничтожим. Разотрëм. Переиграем. Когда Джемин допил наконец свою колу, он сжал бутылку в руках, а затем сделал шаг вперëд, чтобы подойти к урне и выкинуть еë. Вот только именно в этот момент чуть было не споткнулся; а всё потому, что Джисон внезапно поставил ему подножку. – Ауч! Старший чуть не грохнулся на пол, а секундой позже услышал смех Джисона. Хитрый-хитрый и такой бессовестный, как и сам Джисон. Джемин одарил его в шутку разозлëнным взглядом и вызывающей улыбкой. – Ну всё, мелкий. Беги до самого Гонконга. Джисон ещё разок усмехнулся, поймав на себе чужой взгляд, а потом рванул. Джемин сорвался вслед за ним, в итоге бросив бутылку на пол. Ему казалось, что они поступают как какие-нибудь дети, непослушные маленькие хулиганы, которым нет дела ни до чего.⚝
У Джено спутница жизни – это юность. Жгучая и кипящая в венах безрассудная юность, посаженная за решëтку. Она всегда была рядом, растекалась по лицу пьяной улыбкой, впивалась под глаза болезненными синяками. Вся его жизнь – это туманная дорога в никуда. Стоя здесь, возле самой ближайшей кофейни за углом колледжа, выдыхая алкогольные нотки в знойный воздух, в своëм длинном чëрном плаще, которое надел впервые с тех пор, как купил, Джено ощущал себя именно так: словно он находился в самом центре лабиринта, посреди занесëнного туманом пустого пространства. В конце концов что-то заставило его ухмыльнуться; быть может, растерянное, но такое злое выражение лица Ренджуна. – Вот уж не думал, что мы встретимся здесь. Ренджун стоял напротив него – ослабший, истощëнный, с двумя огнями гнева вместо глаз и с мешками под ними. Казалось, даже его кожа была зеленоватой и отдавала холодом. Он, вообще-то, практически всегда выглядел столь болезненно из-за вечного недосыпа; но в этот раз даже Джено подумал – перебор. – Я знаю... – прорычал Хуан. – Я всё знаю. Видел в твоëм сне... – Поздравляю, – отрезал так, чтобы звучало слишком пренебрежительно. – Как ты мог?! Ренджун сорвался – закричал так, что даже вороны слетели с проводов, а витрины, казалось, содрогнулись в такт этому сорвавшемуся голосу. Запах кофе упорно забивался в нос, ни не мог отвлечь от негативный мыслей и хоть сколько-нибудь успокоить. – Как ты мог? Ты... Ты... Один из уголков губ Джено по-дьявольски приподнялся в улыбке. Он сам не знал, почему это обилие эмоций на лице Ренджуна так до смерти забавило его, будто пробивая что-то глубоко внутри. – Я знал, что ты испугаешься, Рен, – бросил он с ноткой самоутверждения; в голосе скользнула боль. – Ты сказал, что на всë готов ради меня. Но давай признаем, языком молоть налево и направо может каждый. В ответ на это Ренджун нахмурился ещё больше, хотя казалось – куда уж больше? И так уже весь гнев целого мира, злость каждого из семи миллиардов людей пропитала его насквозь, и теперь Рен не чувствовал ничего, кроме ненависти. – Мне кажется, я жду от тебя того, чего ты мне никогда дать не сможешь. – Хм, ну, может быть, – Джено нарочито равнодушно пожал плечами, хотя в душе уже давно признал, что Ренджун, на самом-то деле, был до ужаса прав. – Мы с тобой, наверное, поторопились. – Мы и правда поторопились. Поскорее бы это всё закончилось. И эта глупая реальность, и эти дурацкие сны. Ренджун хотел только одного: чтобы в том сновидении эти собаки наконец догнали Джено и загрызли его заживо. Что-то внутри надорвалось; ещё больше ненависти – даëшь кровавый взрывной коктейль из ярости и обиды! Специальное предложение только для постоянных посетителей: мучительная бессонница и невыносимые страдания. А Джено, признаться, и так без всяких кошмаров сейчас не чувствовал ничего, кроме боли. – Люди того не стоят, – начал вдруг Ренджун, заставив всё внутри Джено вмиг содрогнуться, перехватив полностью его внимание. – Ты делаешь для них всё, а им не надо. Они не ценят хорошего к ним отношения, они всë воспринимают как должное. Как будто любовь не надо заслуживать, понимаешь, она либо есть, либо нет. Но ведь это не так. Заслужить можно всë в этом мире. И если тебя кто-то любит, хотя бы поблагодари его за это. Ты не обязан любить в ответ, но знай, что это не его долг – любить тебя, и будь благодарен этому человеку за то, чему он тебя учит. Хотя, о чём это я.... Люди же никогда этого не видят. Не понимают. Не ценят. А значит, они не заслуживают хорошего отношения. Они не достойны этого. Они того не стоят. На этих словах всё сломалось, исказилось – Джено сжал ладони в кулаки. У него в глазах был маленький ад с кровожадными псами. Но ему это нравилось. Он никогда не давал себя в обиду – скалил заточенные клыки и рычал, сразу давая понять, что с ним лучше не связываться. Джено всегда был из тех, кто запросто может загрызть. – Скажем друг другу какие-нибудь прощальные слова по типу «я буду скуч- – Я никогда не умру. Но Ренджун в этом плане не был ни капли хуже – разве что только клыки ему затачивать не приходилось. Они были острыми с самого его рождения. Было сложно сказать что-либо о его чувствах по внешнему виду, но в тот момент в глазах Ренджуна блестел огонь. Небо над головами затянулось тучами, поскрëбся вдоль стен холодный противный ветер. – Что ж, – вздохнул Джено; поначалу ему хотелось спросить, что это может значить, но он сразу же передумал. – Полагаю, теперь моя очередь, – пронзительный взгляд. – Просто знай, что ты променял алмаз на множество ярких камней. В ответ на это Ренджун – внезапно – усмехнулся. – Вот, значит, как? Банальщина. Чëрт возьми, да что нашло на этого парня? Почему он вëл себя так бесстрашно и эгоистично? Джено не мог отрицать, что что-то в чужой манере оставляло царапины на его сердце; затем он помотал головой, напрягся и решил ни о чëм танки совершенно не думать. – Не выëбывайся. – Знаешь, что, Джено?, – Ренджун же был настроен решительней некуда; серьëзность в голове смешивалась с тем самым отчаянием, которое обычно бывает уже после самого пиздецового пиздеца. – В моей жизни ты был переломным моментом, после которого она разделилась на «до» и «после». Это не хорошо и не плохо, это не комплимент и не оскорбление. Просто факт, пусть и субъективный. Признаюсь, это было что-то, – в его чëрных зрачках отражался свинцовый, как самый тяжëлый металл, небосвод. – Ты был словно ураган, который перевернул всë-всë в моей жизни с ног на голову, оставив после себя лишь бессмысленный беспорядок. Но на этом всё. Финиш. Больше никаких слов не требовалось, и так всё стало предельно понятно: Ренджун сделал последний шаг, словно переступить ту самую линию финиша. Порыв холодного ветра скользнул вдоль его истончëнных волос, по коже и под самую рубашку, на глаза попали мелкие капли едва зарождающегося дождя. А затем – он ушёл, но на секунду (лишь на секунду) обернулся. Его взгляд был ненастоящим, будто кукольным, а сердце внутри гасло и гасло; усталость крепко держала его за глотку. – И сделай одолжение: не мучай меня больше. Это точно были последние слова – он сам так решил, и он последовал своему выбору. Ренджун шёл, удаляясь от Джено, глядящему ему вслед, всё дальше и дальше. Было ли это тем, чего он добивался? Конечно, нет. Ещё так много чего хотелось сказать, но Ренджун просто не мог себе этого позволить. Он упорно сдерживал все чувства, эмоции и мысли внутри, а потом услышал этот отчаянно-разозлëнный, надорванный голос-крик позади: – Я не ураган, я катастрофический смерч! Я уничтожаю абсолютно всё, что стоит на моëм пути!!! Его голос отзвучал эхом, и на секунду Ренджун даже замер. Но, как он уже решил, это был финиш. Черта, за которую он переступил прямо сейчас, была точкой невозврата. Ему было нечего терять – так почему же не поставить на кон всë? В конце концов, Ренджун не знал ни единого человека, который был бы способен остановить Джено, кроме самого себя.
