улыбайся, он следит за тобой.

“Трава ищет на земле толпы себе подобных; дерево ищет на небе своё одиночество”.

(Рабиндранат Тагор)

             Джисон был таким глупым. Он слишком часто улыбался и смеялся, что хотелось себе просто глаза выколоть. Любил время от времени глядеть на людей своими блестящими в обрамлении кофейном радужками, постоянно вёл себя чересчур просто и легко – ему бы серьëзней стать. Джемин хорошо помнил, каким серьëзным был Джисон в их первую встречу; с тех пор он изменился до неузнаваемости, и, быть может, не узнал бы сам себя. Да Джемин и сам, впрочем, не узнавал себя.       У Джисона были бледные руки с голубыми узорами вен поверх. Они были такие аккуратные, почти прозрачные и тонкие, будто рисовая бумага. Он цеплял на них браслеты и часы, словно ненарочно стараясь привлекать внимание к эстетичным изгибам локтей, к изящным пальцам. А может, Джемину только казалось.       Джисон пропах розовой водой с миндальным маслом и табачным дымом с оттенком ментола. Этот аромат – роза и миндаль – въелся в него, стал преследовать, оставляя за собой следы – улику для собак-ищеек, горечью стал оседать на языке. Приятно и дискомфортно одновременно – он будто и купается, и тонет в этих грëбаных розах. А может, Джемину только чудилось.       И всë-таки, Джисон – чëртов дурак. Постоянно выгорал ради других, рвался, будто ему это ничего не стоило; компенсировал своё смертельно-одинокое прошлое. Испытать стремился весь спектр эмоций: и счастье, и отчаяние, и печаль, и воодушевление. Он, в отличие от Джемина, ещё не отобрал у себя чувствительность – он встречается и с болью тоже.       «Общество и мир приучают людей не соприкасаться с тем, что болит, но онемение — это тот же паралич: чем меньше чувствуешь, тем меньше живешь».       – Всегда держите руки поднятыми! Всегда! Что я говорил? Если стоите сбоку от кольца, то всегда цельтесь в угол квадрата!       Когда догорал кровавый июньский закат, смертельно уставшее солнце уже заходило за горизонт, они всё ещё тренировались; и Джисон ощущал себя тоже таким, как это солнце – смертельно уставшим. Был канун соревнований, стояла невыносимая жара. У Джисона никак не получалось забросить мяч в кольцо, но он уже и не пытался; только подошёл к скамье, смахнул пот тыльной стороной ладони, и, игнорируя всякие команды Марка, дал себе немного расслабиться.       На этой скамье сидел и Джемин, почему-то отстранëнно наблюдавший за игрой. За тем, как легки и воздушны были движения Донхëка и как просто ему удавалось забить гол уже который раз подряд. За тем, как яростно вырывал Чонло у него мяч. За тем, как Марк отчаянно кричал что-то про локти и угол квадрата. Обычный их день, только, может, чуть более напряжëнный, чем обычно – завтра всë-таки ответственная игра – медленно подходил к концу.       Вдруг пахнуло цветами, и Джемин заметил, что аромат этот исходил от Джисона – тот сидел совсем-совсем рядом с ним. Выглядел он действительно уставшим, хотелось его просто прижать к себе и спросить, сколько он отдыхал, и вообще, спал ли он сегодня ночью. Но было бы это слишком уж странно?       – Я вас всех подведу, хëн, – бросил в какой-то момент Джисон непонятной интонацией, будто только что сознался в страшном грехе.       – Да ну тебя, – усмехнулся, в свою очередь, Джемин. – Всë будет нормально.       – Вот бы что-нибудь случилось и соревнований не было. Я очень боюсь подводить людей. Это мой, ну, «пунктик».       И это говорил Джисон, который и так почти во всем успевал: его хоть попросишь посреди ночи рассказать строение атланта, как он заладит: processus transversus, foramen transversarium, fovea dentis... Некоторые люди, подумал Джемин, возможно, слишком сильно стараются ради чужого одобрения. Порой это переходит все границы.       – Ты большой молодец.       В зале слышались только беспорядочные удары мяча о разнообразные поверхности и пружинистое эхо. Было невыносимо жарко, а ещё душно, а ещё...       – Я должен стать лучше. Ради тебя.       Ради...</i >       Джемин глянул на него подобно пронзающей насквозь стреле.       <i>...Меня?       Джисон не смотрел на него, и поэтому Джемин, не получив ответа, отвёл взгляд тоже; уставился в пол, пустыми глазницами прожигая дыры. Чёрные бездонные дыры.       – Не надо лучше, – вырвалось само по себе. – Просто будь собой.       Он вдруг почувствовал, как голова Джисона опустилась ему на плечо – по ощущениям словно ледяной водой пробрало, или, быть может, где-то рухнул целый мир, а где-то, наоборот, возвёлся...       Быть может, в мире всегда было катастрофически мало тепла, а такие никчёмные люди, как Джемин, всегда испытывали дефицит чего-то, что могло согревать в холода. Он всегда задавался вопросом, глядя на звёзды, почему всё прекрасное и нужное ему так далеко от него, он всегда с трудом мог сдержать слёзы, поднимая глаза к небу. Но после того разговора он стал искать созвездия на чёрном полотне ночи, а плакать больше не хотелось, хотелось – ощутить в своей ладони чужую руку и улететь прямиком туда, в глубины космоса, будучи подхваченным вихрем тёплого ветра. Джемин не знал, что точно послужило отправной точкой к изменениям, но догадывался; поэтому и боялся – ведь это «что-то» прямо сейчас положило свою голову ему на плечо, и не думало, должно быть, совсем ни о чём. Оно казалось таким хрупким, и Джемин боялся – сделать что-то не то, спугнуть, всё испортить. Он всегда всё портил, а собирать по кусочкам заново уже не получалось. Никогда.       В том знойном пропахшем потом зале Джемин думал, что совершил огромную ошибку, позволив себе врасти в свои чувства, которые ещё толком даже не разобрал. Мысли вились, путались, впивались в каждый миллиметр тела. С Джисоном в минус одном сантиметре от него он уже не был так вселенски одинок, как пару секунд, минут, дней, лет назад. Не по-романтичному одинок, а ужасающе, чёрство, мерзко одинок; это чувство – он помнил отчётливо, всё время держал в голове – пожирало заживо, терзало изнутри, ломало рёбра и выбивало воздух из лёгких. Большую часть своей жизни рядом не было никого определённого, чьё имя он бы помнил и мог запросто озвучить. Руки рядом не находилось, а беруши не справлялись с голосами – они ведь шли не снаружи. А изнутри.       Бежать от них было уже некуда. (Никогда).       Из всего спектра эмоций, что только есть в распоряжении человека, какое чуство люди запрещают себе больше всего? Страх, что ничего не получится, тревогу и бессилие? Отчаяние, близкое к желанию просто сдасться? Ненависть и злость – ведь люди не любят, когда кто-то выражает негативные, пусть и обоснованные, эмоции? Эгоизм? Лень?       А может:       – Ты слышал, что внутри каждого из нас живёт два человека? – две грани, две личности, две противоположных полярности, два мира.       В том душном зале; под потолком плавился вечерний воздух, за окнами тёмные тучи съедали глаза, – в его новой жизни всегда было что-то не так. На горизонте всегда что-то маячило. Смерч. В тех призрачных нагретых стенах – мысли съедали их, тенями проходили на уставших лицах, настолько утомлённых событиями, но более чем довольных.       И удары мяча заглушали всякие голоса, прятали их, скрывали, затуманивали...       – Слышал, – отозвался Джисон, не боясь прижаться к чужому телу ещё сильнее, облокотиться на плечо ещё чуть более отчётливо. – Что-то вроде альтер-эго. Нам на латинском рассказывали.       Так и запомнилось: на руке Джисона не снятый перед тренировкой браслет, волосы все врассыпную, и голос – монотонный, почти что мурлыкающий. На его лице всегда было слишком много эмоций, всегда-всегда много того, чего Джемин себе       никогда       не       позволял.       И не позволял ничего – кроме этой жгучей холодности, потому что какая-то там мама однажды сказала ему, что люди должны его либо ненавидеть, либо бояться. Можно, конечно, всё сразу – но из этого выйдет (вышла) совсем не приятная картина, полная слёз в подушку по ночам и отвращения к самому себе. Может, ответ на вопрос, что люди чаще всего себе запрещают, предельно прост:       быть настоящими.       – Внутри меня тоже есть кто-то другой, – Джемин ухватился своим голосом за жаркий воздух. – Он постоянно говорит мне, что я не там, где должен быть. Не с тем, с кем должен быть. Делаю не то, что должен. Что я совершил огромную ошибку, грех, который уже никогда не исправить и не искупить. Он говорит мне, что моё проклятье – это моя кара. Что так мне и надо. И так будет всегда.       – В смысле? – Джисон чуть повёл головой, его ухо зацепилось за ткань чужой футболки. – Что значит «так будет всегда»?       Джемин нервно поджал губы.       – Это значит, что я всегда буду одинок из-за своего проклятья.       Он не напрашивался ни на жалость, ни на понимание – он просто говорил то, что было в голове. Давно Джемин так не мог – всегда был кто-то лучше его, кому стыдно рассказывать любую странную мысль. А Джисон казался гораздо более приземлённым, чем все остальные, гораздо более похожим на самого Джемина – это было равенством, в котором никто ни от кого ничего не требовал, и уж тем более не ждал, что кто-то другой сделает его счастливым. А потом Джисон спросил:       – И какой же он? «Другой ты»?       – Он... – Джемин сщурил глаза, стало ясно, что ему крайне трудно сформулировать свои мысли. – Он – это настоящий я. Он постоянно... Следит за мной.       – Следит?       – Он хочет, чтобы я всегда кем-то притворялся. Чтобы я не показывал настоящего себя. Чтобы мне не было больно.       – Притворялся?       Разбитый эхом голос, тяжёлые вдохи, всё как в странном сне — в неразберимой звёздной туманности. Джемин прикрыл веки и выдохнул увесистым ураганом:       – Он хочет, чтобы я всегда улыбался.       – О, парни?       Они оба вдруг вздрогнули, заслышав голос Чонло. А потом и вовсе увидели его прямо перед собой: тот стоял в позе фотографа, складывая пальцы на уровне глаз как раз в форме камеры. Чёрт бы его побрал. Затем этот наглец спросил не то в качестве злого подкола, не то искреннего удивления:       – Вы чё, того, этого? Встречаетесь?       Джемин почувствовал, как у него всё внутри сжалось; затем почувствовал, как Джисон поднял голову и на пару сантиметров отстранился. Конечно, он сделал это не специально, но злость на Чонло, нарушевшего такой потрясающий момент, охватила Джемина. Он поднялся на ноги, ощутив, как затекла каждая конечность в теле, и двинулся в сторону парня, пронзая пусть и уставшим, но всё ещё державшимся на плаву в океане обиды взглядом.       – Знаешь что, Чонло? – бросил вязко. – Я растворю тебя в смеси девяностопроцентной щёлочи и оксида кальция, потом измельчу, получу экстракт и оксислю его хромпиком. Затем сделаю из тебя краску и напишу на стене: «пидор».       – Вау, как грубо, – Чонло саркастично задрал голову. – Я всего лишь хотел порадоваться, что у нас появилась парочка. Фи, какой токсичный.       – Так, парни, – Марк, как всегда, оказался в нужное время в нужном месте; он хлопнул разок в ладоши, чтобы все обратили на него внимание. – На сегодня всё. Нам всем нужно хорошенько отдохнуть и выспаться. Завтра будет очень стрессовый день, но мы справимся. Все же помнят, что встречаемся в девять утра у памятника?       – Да, – тускло отозвался Джемин, затем услышал позади себя бодрое: «Есть, капитан!» Джисона.       – Отлично, – кивнул Марк; несмотря на красное лицо, на лбу которого проступал пот, на вымокшую белую футболку и растрёпанные волосы, он выглядел по-настоящему довольным и радостным. – Тогда все по домам.       – Ура! – Донхёк, должно быть, обрадованный мыслью, что уже можно со спокойной душой идти домой (ему волноваться было не о чем – у него с баскетболом всё в порядке), бросился на плечи Чонло, заключив того в объятия. Чжон, однако, тут же, пусть и с трудом, вырвавшись, заявил:       – Пацаны, я могу не услышать будильник. Поэтому если не хотите опозориться тем, что ваш мембер опоздает, лучше позвоните мне прям с утра.       – Хорошо, я буду названивать и писать тебе каждую секунду, пока ты не пришлёшь мне своё утреннее фото, – Донхёк обхватил его за плечи и повёл в сторону выхода, при этом громко смеясь и бормоча что-то про стрёмные фотографии, которые по приколу делают люди, когда только-только проснулись.       Джемин вновь прикрыл глаза, ресницы отбрасывали длинные тени на его щёки; ладони повисли в воздухе, он не знал, куда их деть, и жест этот вышел каким-то потерянным – всё было душным-тусклым в этом широком полупустом зале, в расчерченных на полу полосах, в запахе зелени из окна. Парень даже не заметил, как позади него одним прыжком сразу через пару ступенек оказался Джисон, сразу дотронувшийся до его спины своей рукой (каждое прикосновение тонких пальцев – ожог), а потом спросил, как обычно:       – Ну что, идём?       – Иди сегодня без меня, – бросил Джемин в ответ, хотя это было вовсе не то, что он хотел сказать. – Мне нужно в деканат.       Джисон улыбнулся ему так, как не улыбался никто, то есть – слишком открыто и до ужаса однозначно. Слишком просто.       – Хорошо, хён. До завтра!       – Да, до завтра.       Он постарался улыбнуться в ответ – вышло только подёргивание плотно сомкнутыми губами и опущенный взгляд. Но Джисон уже даже и не смотрел; он убежал, сверкая пятками, будто поскорее рвался туда, на свободу. Что-то печальное уловил Джемин в собственном состоянии; но, к сожалению, никто не учил его разбираться с самим собой. Он бы хотел только того, чтобы кто-нибудь спросил его: «Ты в порядке?», но рядом был только Марк, который молчал и вытягивал спину, а затем и вовсе увлёкся шнурованием своей обуви. Джемин подумал, что, быть может, его пристальный взгляд напряг Марка; однако на самом деле тому было ни горячо, ни холодно.       – Марк?       – М?       – Можно с тобой кое о чём поговорить?       Признаться честно, после такой интенсивной тренировки Марк не выглядел как человек, настроенный на серьёзный диалог; да и заинтересованный вид у него слабо получалось состроить. Тем не менее, Джемин хотел хотя бы попытаться – попытаться (при)открыться этому миру, чтобы получить хоть какую-то обратную связь. Пусть и не очень приятную. Это совсем не важно.       – Понимаешь, тут такое дело... – он перенёс вес с одной ноги на другую, потёр затылок. – Я, походу, влюбился.       В одну секунду Марк стал серьёзным.       – В кого?       – В Джисона.       Марк как-то странно вздохнул, в последнюю секунду этот вздох оборвав, поднял голову к окну, на солнце, застрявшее по ту сторону хрупкого стекла. На горизонте закатное небо было пепельным, грузным и злым, и по нему от тянулась угрожающая золотистая трещина. Голоса звучали как в вакууме, каждый малейший шорох поглощала бездна зала.       – А ты вообще знаешь, что такое любовь?       Этот вопрос застал Джемина врасплох. Он почему-то вдруг почувствовал себя маленьким ребёнком, которого вот-вот хотели отругать за лишнюю съеденную конфету. В его глазах была лишь огромная пустота со стиснутыми едва уловимыми каплями-звёздами, что так трудно отыскать над задымлённым отходами городом.       – Я...       – Любовь – это не отношеньки на две недели, – Марк говорил так, будто это слово значило для него всё на свете, будто он знал, о чём говорит, а весь остальной мир даже представления не имел. – Любовь – это когда вы точно уверены, что никогда не расстанетесь. Очень мало кто на такое способен. Слово «любовь» уже давно стало равноценно таким словам, как «симпатия» и «похоть».       Джемин долго молчал, задыхаясь мглою тёмных углов, колющих светом умирающих . Из узкой прорези окошка там, где нависал потолок, страшно глядел на него небосвод: взгляд его был текучим, неуловимым и злым, почти что настоящим. Всё и все в этом мире осуждали его.       – Ну... – он нервно сглотнул. – Если не брать в расчёт проблемы терминологии... Скажи, как мне понять, действительно ли я люблю его?       Марк странно покачал головой; затем скрестил руки на груди. Не завязанные до конца шнурки так и растеклись по полу.       – Большинство людей воспринимают любовь как что-то обыденное и простое. Донхёк тоже. – Он направил строгий взгляд своих глаз прямо стоящего напротив Джемина. – Если честно... Я не думаю, что ты будешь с Джисоном всегда. Ты причинишь ему боль, Джемин. Знаешь, я не хочу, чтобы он потом страдал.       Боль?       Джемин почувствовал подрагивания в кончиках пальцев, поэтому спрятал руки за спину, чтобы Марк не заметил.       Причиню боль?       – Ты так думаешь?..       – Извини меня за то, что я сейчас скажу, – голос Марка звучал настороженно, – но я всё ещё немного побаиваюсь тебя.       Красный свет кровью сочился из порезов-стен, что казались бесконечными, нависали и заставляли до ужаса бояться... Бояться...       – Я тоже... – голос чуть не оборвался. – Боюсь себя.       Бояться...       – Эй, я сказал, что немного побаиваюсь, – обронил Марк, будто в секунду одумался. – Это не то же самое, что бояться. Всё в порядке.       Закрываться...       – Мне кажется, что я сделал слишком много плохих вещей в прошлой жизни, – отрезал Джемин, не оставляя и шанса самому себе хоть немного передумать. – Да и в этой тоже. В общем, так мне и надо. Может, я не способен любить. Может, моя любовь сделает только хуже.       Прятаться...       – Не обижайся на меня, Джемин, – интонация, прежде строгая, вдруг сменилась на какую-то слегка виноватую, понимающую; Марк, осознавший, что наделал, осторожно положил свою руку парню на плечо. – Понимаешь, ты ведь то послушный, милый и ласковый домашний котик, то включаешь какого-то дикого опасного хищника. Мне кажется, тебе нужно разобраться в себе.       Обосабливаться...       – Но как?       Голос Джемина звучал почти что надрывом, и Марк тут же поспешил объяснить:       – Могу посоветовать тебе один способ. Если тебе трудно произнести что-то вслух, ты можешь описать это словами. Попробуй писать письма – либо самому себе, либо кому-то другому. Я сам так делаю. Если не могу что-то сказать, то пишу это.       Ненавидеть...       – И не забудь о том, что если что-то случится, ты всегда можешь поговорить с кем-то, – добавил Марк. – Даже со мной, в конце концов. Одиночество тебе на пользу явно не идёт.       Джемин проглотил все свои эмоции, что уже начали расплываться во все стороны и сочиться изнутри. Собрал все мысли в одну кучу, пометил маленькой галочкой и подписью: «письмо», пообещав себе обязательно попробовать его написать. Затем поднял голову, в одну секунду встретившись с улыбкой Марка, и попытался улыбнуться сам, но вышло, как всегда, убого.       – ...Хорошо.       

⛧

             Высокие стены зала, завершающиеся угрожающе нависающим потолком, множество незнакомых лиц – плоских картинок (и давно в их колледже так много людей?), цветастая форма одинаковых, словно близнецов, игроков. У Джисона уже голова кружилась от всего этого нагромождения, но он продолжал бежать и заглядывать во все углы подряд, злясь каждый раз, когда не находил там знакомого лица. Помимо злости было ещё немного страшно – всё больше и больше с каждой секундой – но он старался не поддаваться панике.       – Чёрт...       В зал было не протолкнуться: зрителей было настолько много, что они уже вываливались за пределы помещения. Из открытой нараспашку двери несло меловой пылью и резиновыми мячами. Возле этой толпы Джисон замер, внимательно вглядываясь в каждого стоящего человека; ни одного намёка на хоть что-то знакомое. Ни голубых глаз, ни смольно-чёрных волос, ни перчаток на руках – ничего. Да где же-       – Джисон?       – А?!       На секунду Джисону показалось, что та самая рука прикоснулась к его плечу – но нет. Это был всего лишь Донхёк, глядящий на него по-детски удивлёнными глазами.       – Ты что тут стоишь? Вход для игроков с другой двери, – он мотнул головой куда-то в сторону.       – Я знаю, – отозвался Джисон, буква за буквой слетали с его языка со скоростью света. – Ты нигде не видел Джемина? Я не могу его найти.       – Да он сейчас придёт, – Хёк шутливо пожал плечами. – Ты же его знаешь. Опять потерялся где-нибудь в столовой или в деканат пошёл.       – Но я проверял и в столовой, и в деканате, его там нет-       – Чё встали? – одним движением рук Чонло, внезапно оказавшийся рядом (должно быть, специально подкрался со спины), раздвинул их двоих в стороны. – На соревнование не собираетесь?       – Да-да, уже идём, – Донхёк потрепал парня по голове, на что получил злобный взгляд и чуть ли не хищное шипение; затем перевёл взгляд на Джисона. – Марк, наверное, очень нервничает. Давайте не подводить его?       С этими словами, брошенными не то вопросом, не то утверждением, он сделал шаг в сторону входа, Чонло пошёл за ним; затем они оба, заметив, что Джисон остался стоять на месте, с недоумением в глазах оглянулись на него.       – Вы идите, – тут же выдал парень. – А я пойду поищу Джемина!       Джисон знал, что те двое наверняка лишь тяжело вздохнули или закатили глаза, ссылаясь на то, что не надо никого искать и Джемин сам придёт; он уже не смотрел на них, тут же сорвавшись с места. Всё было так странно и пугающе, словно никого совершенно ничего не смущало, и никого, кроме него, не волновало, почему Джемин до сих пор не пришёл.       Это. Было. Так.       Мелькающие призраки на жёлто-зелёных стенах, огромные окна, разинувшие свои пасти, палящие солнечные лучи под острым углом, тишина во всей остальной части здания-       (Страшно?)       Джисон замер, стоило только услышать какой-то звук. Это даже звуком было сложно назвать – скорее, это его зарождение, это что-то настолько отдалённое и трудно уловимое, что сразу бы вызвало подозрения у любого проходящего мимо. Кроме того, практически вся масса студентов сейчас была сфокусирована именно в спортивном зале, в то время как это крыло пустовало. Кому, к чёрту, понадобилось здесь...       ...Кричать?       Джисон был точно уверен, что слышал крик. Кажется, голос был мужским. Это было что-то вроде болезненного вскрика, когда тебя бьют, но это не походило на зов о помощи. В прошлые разы Джисон уже натыкался на неприятности, когда бессовестно подслушивал чужие разговоры; но в этот раз он просто не мог пройти мимо.       Дожидаться следующего звука не хотелось: он решил идти по интуиции. Допустим, этот крик исходил из дальнего конца коридора. Что там находилось? Точно. Симуляционный зал.       Симуляционный зал, который был довольно большим и при этом почти пустым, потому что всё приборы, аппараты и манекены давно были перетащены в другой, более удобный зал. Разве это не было идеальным местом для выяснения отношений?       Соблюдая полнейшую тишину, передвигаясь на цыпочках (его, на самом деле, шатало из стороны в сторону из-за недостаточной фокусировки на равновесии), Джисон стал приближаться к заветной двери. Его длинная тень растягивалась вдоль всей грязно-жёлтой стены. Чем ближе он подкрадывался, тем отчётливее слышались голоса. Вернее, голос. Говорил только кто-то один.       – Вот говорят, со всеми нужно быть добрым. С каждым человеком, кто встречается на твоём жизненном пути.       Боже. Только не это.       Джисон задержал дыхание, когда замер возле самой двери. Она была приоткрыта – конечно, ему не понадобилось её закрывать. Он ничего не боялся...       – Типа, ты же никогда не знаешь, какую внутреннюю борьбу ведёт человек. Лучше просто будет добр с ним. Будь добр с каждым.       Серде застучало со скоростью света, лёгкие не поспевали делать за ним вдохи и выдохи – Джисону хотелось, чтобы всё это оказалось глупым сном, замешанным на его предыдущем опыте. Он покрепче сжал кулаки, потому что уже знал, что увидит там, за дверью, когда заглянет туда, потому что он узнал этот хрипловатый низкий голос...       – Но с таким сучарой, как ты, я просто не могу быть добрым!       Был глухой удар, за ним последовал рычащий стон. Именно в ту секунду, когда Джено с размаху ударил Джемина ногой в живот, Джисон заглянул внутрь.       Когда Джено ударил Джемина.       Именно в тот момент.       Он увидел: мрак, свет лился лишь сквозь узкие окошки под самым потолком, холод, исходящий от плиточных стен, огромная пустота пугающего пространства, а в ней – Джено, два незнакомых силуэта и Джемин... Обессиленно лежащий на полу.       Присмотревшись, Джисон заметил у Джено в руке пистолет.       Он чувствовал себя так, словно несчастный пассажир в самолёте, пилот которого только что сказал по связи, что они вот-вот разобьются. А потом все вокруг попрощались с близкими и любимыми, написали предсмертные записки и выкинули их в иллюминатор, а он один сидел на своём кресле, как вкопанный, как вросший в своё законное место, и не понимал, что происходит. Иначе говоря, Джисон описал бы своё состояние в тот момент, как ступор.       На его глазах Джено присел на корточки, нависнув над Джемином, глядя на него сверху вниз во всех чёртовых смыслах. Судя по тому, как На болезненно держался за живот, сжимаясь в позе эмбриона, и с какой животной ненавистью в глазах он смотрел на Джено, тот удар ногой был явно не первым. И, скорее всего, не последним.       – Джемин-а, – его голос звучал бархатной кровью, гладким лезвием ножа: он заставлял кровь в жилах безнадёжно стынуть, – глядя в зеркало, ты никогда не казался себе жалким?       Внезапно он схватил Джемина за его чёрные волосы и резким рывком поднял голову, заставив посмотреть себе прямо в глаза. В них горела ярким, смертоносным пламенем ярость, в них заходился в макабре настоящий смерч, грозящий разрушить абсолютно всё, что когда-то было дорого и ценно.       – А помнишь олимпиаду на втором курсе, по химии? – словно напевая мелодию, прорычал Джено, на губах проступила самодовольная улыбка. – Ты попросил у родителей деньги на первое место, а потом в различных корпорациях начали один за другим всплывать новости о коррупции. Если бы тогда всё дело дошло до этой жалкой олимпиады, ты бы, наверное, сейчас здесь вообще не находился. Впрочем, благодаря тому глупому мальчику твоя репутация и так знатно потрёпана...       Джемин глядел на него, как загнанный злобный кот, пойманный в ловушку; и казалось, будь он действительно котом, точно бы уже хищно зашипел, выставив в оборону свои клыки, и расцарапал бы Джено всё лицо. Но в реальности Джисон заметил лишь слабость в теле Джемина, которая с первого взгляда бросалась в глаза, разбитую губу и пустоту, которая, казалось, стояла где-то за его спиной, крепко вцепившись в руки и делая каждое его движение лишённым смысла.       Повторяется... Оно опять повторяется... </I>       – Придурок, – с губ Джено сорвалась дерзкая ухмылка, он упивался чужой злостью и страхом. – Везде подстеливаешь себе солому. Готов даже взятки давать, лишь бы всегда быть самым лучшим. Самым умным, самым быстрым, самым красивым, самым-самым. Лишь бы всегда быть на первом месте.       Он поднял голову Джемина ещё выше, а к подбородку подставил пистолет. Где-то в глубине души он знал, что Джемин ни капли не боялся; он достаточно хорошо знал этого парня, чтобы утверждать, что какой-то там глок его не напугает. Но с той ненавистью, которую он видел в чужих глазах, не могло сравниваться ни одно чувство на свете – казалось, ещё чуть-чуть, ещё совсем немного, и Джемин точно попадёт под влияние его проклятья.       – Лишь бы никто не сделал больно.       Джено сделал вид, что уже готов нажать на курок, и на секунду в глазах Джемина блестнуло что-то тревожное. Но затем оно тут же испарилось; без разницы, куда тот будет наставлять дуло – к подбородку, в лоб, в висок, в сердце... Джемину было совершенно всё равно. Его сердце дрожало, зажатое в тиски, совсем из-за другого.       <i>Всё прямо как тогда... Насмешки и боль под рёбрами... Замкнутый круг...       Резким, намеренно пренебрежительным жестом Джено отпустил его волосы и поднялся на ноги. Ещё некоторое время он вертел в своих руках пистолет, словно сам сделал его и был горд своим трудом, рассматривал своё чудесное оружие со всех сторон. Он чувствовал власть над лежащим на полу бессильный парнем, который не мог предложить ничего больше, чем гневный взгляд и заходящиеся в кашле лёгкие. С раны на его губе всё ещё сочилась кровь, стекая тонкой струйкой на бледную кожу.       Как же ты меня достал... Ещё тогда, два года назад достал...       – Лучше быть таким продажным, как я, чем таким ненормальным, как ты!       Джемин не сдержался – казалось, эти слова, пропитанные искренней злостью и обидой, стоили ему целого полноценного выдоха. Он с трудом переборол в себе желание закашлять снова, зато нашёл силы чуть-чуть приподняться на локтях. Всё это время Джено продолжал глядеть на него сверху вниз, прожигая язвительной насмешкой, и ухмыляться.       – Воу, воу, – он даже хихикнул. – В этом мире больше всех повезло тем, – а затем покрутил пальцем у виска, – кто лишился рассудка.       Достал...       Казалось, Джемин в тот момент хотел сказать так много, что это едва могло уместиться в его голове. Но вслух не вышло ничего, помимо хриплого рычания, помимо отчаянно-злобного взгляда, помимо сжатой в кулак ладони, покрытой чёрной перчаткой...       (Когда-то, когда на улице стоял ясный мартовский день, а они с мамой гуляли где-то в этом районе, из парка было видно колледж. Маленький мальчик – он до сих пор помнит – завороженно уставился на всех этих подростков, выходивших из здания, весело болтающих друг с другом, на этих глупых, ещё жизни не видавших студентов, от которых буквально исходила аура юности)       – А знаешь, весело было играть с тобой, – голос Джено почему-то стал звучать несколько серьёзнее. – Но не более. Я даже рад, что мы не оказались соулмейтами. Я бы не выдержал жизни с тобой.       (И тогда мама сказала ему: «Однажды, Джемин, ты поступишь в этот колледж и заведёшь много новых друзей. Быть может, ты даже встретишь свою любовь. Уверена, все будут любить тебя. У тебя будет прекрасная юность)       – Ренджуну ты тоже так говоришь? – когда душа больше не могла терпеть эту боль, Джемин решил больше не церемониться, а сразу надавить на больное. Он привстал на локтях ещё чуть больше, дерзко глядя Джено в глаза, мол: вот, смотри, я действительно это сказал. Я тоже могу делать больно.       (И даже больнее, чем ты.)       Джено просверлил его равнодушным, холодным взглядом, и даже ни единая мышца на его теле не дрогнула. Только потом он чётко скомандовал, будто намеренно сдерживая какие-то эмоции внутри, стараясь звучать безразлично, но твёрдо:       – Юта, покажи-ка ему, что такое боль.       Один из силуэтов, что стояли рядом, вдруг двинулся в сторону Джемина. Он замахнулся – даже со стороны это выглядело слишком сильно – и, подобно Джено, ударил парня прямо в живот. С губ Джемина сорвался приглушённый вдох, он снова упал на пол, почувствовав дрожь в локтях; затем схватился одной рукой за грудь, другой ща живот – в прошлом это прокатывало. Так было менее больно получать удары.       – По-твоему, это и есть боль? – Джено сам подошёл ближе к Джемину. – Отойди, дай мне это сделать.       В тот момент, когда Юта отошёл, а Джено оказался прямо над свернувшимся в позу эмбриона парнем, который всем своим видом, казалось, умолял не трогать его, – в тот момент у Джисона замеро сердце. Ступор, прежде охвативший его, уже почти отпустил из своих пробирающих холодом объятий; теперь хотелось только хорошенько втащить Джено.       – Ну, мой хороший, – этот псих снова властно глянул на Джемина сверху вниз, словно в этом взгляде заключалась вся ключевая часть, всё, ради чего он вообще это затеял, – сейчас ты попробуешь боль на вкус-       – Джено-хён!       Ноги сами несли его – Джисон ворвался максимально неожиданно, вихрем очутился рядом с Джено и тут же, трясясь, схватил его за ворот. Трудно было уловить ткань и удержать её в дёргающихся пальцах, но Джисон был настроен твёрдо.       – Джено-хён! Джено-хён! – кричал он, шатаясь, словно пытался докричаться до чего-то, что пряталось в самой глубине парня. – Хён, что ты творишь?!       Когда первичное удивление отошло на второй план, Джено быстро опомнился и резко-грубо оттолкнул Джисона от себя; тот шатнулся и лишь чудом удержал равновесие.       – Я сказал не зови меня хён!       Да и пошёл ты, подумалось Джисону, и он в следующую же секунду бросился к Джемину, переключив всё внимание. Руки всё ещё дрожали: ими, словно на ветру колышущимися ветвями, он приподнял Джемина за плечи, начал внимательно оглядывать, а потом с губ сорвалось дрожащим голосом:       – Хён, ты как?       – Джисон? – на лице Джемина читался настоящий шок, не сравнимый ни с каким поверхностным удивлением. Казалось, он был ошарашен, напуган и счастлив одновременно.       – Что он с тобой сделал? – младший хотел прикоснуться куда-то к губе, и даже протянут осторожно свою руку; как вдруг Джемин достаточно резко оттолкнул его от себя, а потом закричал:       – Уходи!       – Тэён, держи его.       Вот только ни уйти, ни даже сориентироваться Джисон не успел: второй силуэт уже оказался у него за спиной, ловко и быстро схватив руки и переплетая их в замок.       – Эй! – тот тут же попытался предпринять попытку вырваться, но почувствовал лишь болезненность в руках. – Отпусти меня!       – Опять ты врываешься и рушишь все мои планы, – голос Джено звучал так, словно он был откуда-то из другого пространства, не отсюда; и, судя по интонации, он явно был недоволен. – Что же мне с тобой делать?       В ту секунду, когда Джено подошёл поближе к Джисону, последний попятился назад. Он ощутил ауру враждебности, страх начал клетка за клеткой пропитывать всё его тело, и он с трудом выдавил:       – Джено-хён, ты-       – Свихнулся? – перебил тот с улыбкой-вызовом. – Сошёл с ума? Слетел с катушек? Я знаю, дружок. Или как он там тебя называет? Мышонок?..       – Не трогай его, – Джемин не находил в себе сил встать, но даже с пола, выглядя при этом слабым, он звучал твёрдо.       – Не трогать? – а Джено это позабавило, и он улыбнулся ещё больше. – А то что?       – Ты пожалеешь об этом.       – Да ну?       Они вглядывались друг другу в глаза, и никто не хотел уступать: в этот раз Джемин смотрел не на поверхность, и даже не вглубь зрачков. Он смотрел насквозь, куда-то в самый-самый центр разума, но там не было ничего, кроме кромешной тьмы. Тёмный-тёмный лабиринт, из которого даже нет выхода; само слово «выход» – это обман, гнусная ложь. Но чем больше становилось тьмы в чужих глазах, тем упорнее и смелее становился сам Джемин.       – Так хочется иногда тебя-       – Поцеловать?       – Убить.       Как вдруг в эту секунду, точно уловив нужный момент, Джисону удалось вырвать одну руку – Тэён потерял бдительность – и он тут же толкнул этой рукой Джено. Правда, толчок больше походил на слабый удар, но нужного эффекта достичь удалось: пистолет выпал у Джено из рук прямо на пол. Как раз рядом с Джемином. Последний сориентировался достаточно быстро, вытянул руку и схватил этот несчастный глок. Всё происходило так быстро и удачно, что казалось, они уже почти победили. Вот только Джемин не учёл кое-что: на стороне Джено было всё-таки ещё двое. Почувствовав резкую и внезапную боль в руке, Джемин зажмурился, расслабил пальцы и пистолет оказался на свободе; а открыв глаза, парень увидел Юту, который наступил на его руку.       – Чёрт, – зашипел он, и стоило только чужой ноге приподняться, как Джемин тут же одёрнул руку; теперь пистолет оказался у Юты, а через секунду вернулся к своему законному хозяину.       Выстрел.       Громкий, оглушительный, пронзительный вой пули, рассекающей воздух – он тут же выбил весь воздух из лёгких и заставил окаменеть на месте. Заметив этот настоящий, чёрт возьми, страх на чужих лицах, Джено засмеялся: приглушённо, прерывисто и визгливо. Затем бросил:       – Первый выстрел всегда такой эффектный.       Он казался таким самодовольным и счастливым каждый раз, стоило только уловить этот страх. Джено нравилось, когда его боялись. И он всю свою жизнь думал, что Джемину это нравилось тоже. Но сейчас в чужих глазах он не видел понимания: только злость, гнев и отчаянное желание растерзать парня в клочья. Зато на лице Джисона был отчётливо видел страх, оставивший бледный след в зрачках и дрожь на губах.       – До сигнала осталось два, – добавил Джено нарочито холодно. – Когда прозвучит третий выстрел, сюда ворвётся вооружённая группировка террористов. Если вы уже достаточно испугались, то можете пойти поплакать, я вам разрешаю. Давай, Тэён, отпусти его.       И Тэён действительно отпустил: Джисон почувствовал такую желанную свободу в конечностях, вот только уходить никуда не торопился. Его взгляд был сосредоточен на одном только Джено, и язык, казалось, не слушался разума, не терпелось ему узнать лишь одну вещь:       – З-зачем ты всё это делаешь?       – Надо значит надо, мышонок, – Джено как-то странно моргнул, чуть умиротворённо прикрыв глаза и слегка склонив голову набок. – Понимаешь, у меня есть план. Грандиозный план, как сделать этот мир лучше. Но для этого мне нужно, чтобы весь мир услышал, а затем и принял мою идею.       – Твою идею?       Теперь зубы его обнажила странная, перекошенная улыбка; весь образ Джено в целом производил впечатление по-настоящему сумасшедшего человека, и от этого было ещё более страшно.       – Никто больше никогда не найдёт своего соулмейта.       Последнее слово отозвалось в груди у Джисона чем-то болезненным, отозвалось в слуховом проходе увесистым эхом. Он не хотел даже слышать такие слова, как «соулмейта» и «никогда не найти» в одном предложении. Но Джено было плевать, в самом грубом смысле этого слова – плевать.       – Есть очень тонкая грань, которая отделяет понятие «проклятие» от понятия «дар», – начал он; взгляд отвёл куда-то в сторону, где на белых плитках стены проступало мертвенное солнце. – Всё то, что мы называем проклятиями – это лишь дар свыше, который нужно научиться правильно использовать. Разве то, что, встречая кого-то, по непонятным причинам и неизвестно кем названным твоей родственной душой, ты лишаешься своего дара, не является величайшим проклятием?       Было тихо, но непонятное жужжание где-то в отдалении давило на сознание всё больше с каждой секундой. Глок, что Джено зажимал в руках, угрожающе блестнул на свету, двое его вооружённых сообщников, казалось, даже не моргали и совсем не двигались, и оттого походили на роботов, и было жутко холодно и ещё – ужасно страшно. И Джисон никак не мог понять, что именно его пугало. Может, неопределённость ближайшего будущего, повисшая в воздухе, может, страх от осознания того, что всё это происходило в реальности, а не в каком-нибудь фильме, а может, это был полукрик Джено, когда он вдруг взмахнул своими руками:       – Я просто взял и перешёл черту!       Ещё никогда прежде Джисон не видел его таким... Таким восторженным?       – Есть лидер – превзойду лидера, – каждое слово Джено произносит всё громче и громче, пока не перешёл на крик. – И лидера ещё выше! И лидера ещё выше! И лидера ещё выше! И лидера ещё выше!       Секунда за секундой – прошла целая вечность, но в какой-то момент жужжание стало совсем уж громким. Кто-то дёрнул за ручку двери, она распахнулась, и в покрытый тенью зал тут же ворвались люди. Их была целая толпа, однако почти все остались ещё за порогом; среди тех, кто сразу же бесстрашно зашёл внутрь, оказался Марк. Он выглядел не то напряжённым, не то разозлённым, и с ходу начал тараторить:       – Какого чёрта происходит? Джено, у тебя что-       Меньше, чем в паре метров от него, в воздухе повисло дуло пистолета, глядящее ему в лоб.       – ...Пистолет?       – Ни шагу больше.       Где-то за Марком ещё был виден Донхёк; он, почему-то, в отличие от остальных выглядел менее испуганным. Казалось, его куда больше беспокоил Джемин, полулежащий-полусидящий на полу, и Джисон, с которым они пересеклись глазами. Да, пожалуй, никто из них не ожидал, что они встретятся именно в такой обстановке.       – Какого хуя, Джено?..       Стоило только Марка проронить это и с осуждением сщуриться, как Джено тут же устало закатил глаза, Как-то слабо улыбнулся и заговорил, всё это время ни на миллиметр не опуская глок.       – Ох, ты всегда меня бесил, умник. Знаешь что, а застрелить тебя было бы не так уж плохо. Джисон, сделай это.       Сначала Джисону показалось, что он ослышался. И он действительно был уверен, что ослышался – до тех пор, пока не понял, что Джено глядел прямо на него. И, ко всему прочему, он ещё и протягивал ему глок; мол: вот, возьми конфету, мой друг, мне не жалко, я же знаю, что ты этого хочешь.       – Ч-что?       – Возьми пистолет и застрели Марка, – произнёс он без промедления, чётко и в приказательном тоне. – И тогда я всех отпущу, и никакого терракта не будет. Давай же, покажи всем свою злую сторону, – он словно подначивал младшего, брал его на слабо, и в эту секунду Джисон почему-то сам себе показался жалким и мерзким. – Покажи тёмного Джисона. Выпусти своё альтер-эго. Тебя разве не бесит, когда Марк оскорбляет тебя? Ты не злишься каждый раз, когда он говорит, что ты послан ему из ада? Или ты принимаешь всё за шутку? Разве этот бездарный гитарист и надоедливый староста не ведёт себя высокомерно? Может, ты всем так позволяешь обращаться с собой? Давай, покажи всем, какой ты на самом деле. Плохой мальчик.       Отвратительно было видеть, как подрагивают собственные пальцы, отвратительно было слышать, как по толпе тут же пошёл какой-то шёпот, тихие непонятные разговоры, отвратительно было вообще смотерть хоть кому-то в глаза. А хуже всего было то, что Джено оставался настойчивым и до ужаса жестоким:       – Если руки, конечно, не задрожат.       Усмешка, которая читалась в его то не, была последней каплей; и когда он протянул пистолет, буквально всунув его Джисону в руку, последний тут же уронил его. Он не хотел даже прикасаться. Затем всё сбилось. Сбилось дыхание, сбился пульс, сбилась картинка, которую рисовало его зрение; всё размылось и исказилось. Джисон чувствовал себя ребёнком, которого попросили сделать что-то непонятное, что-то, чего он не умел, например, разрезать мясо телёнка – а он не знал, это хорошо или плохо. Он ничего не знал. Не понимал, не хотел, не думал. Почему над ним усмехались? Чего от него хотели? Что внутри него было злым и жестоким? Джисон почувствовал резкую слабость в ногах, после чего они подкосились и он бессильно опустился на колени.       Начался непонятный шум. Казалось, все смотрели на него и одновременно всем было плевать, все были увлечены каким-то другим действом. Джисон даже не заметил, как пристально на него смотрел Джемин, и не разглядел, какое искренее беспокойство плавало в чужих глазах.       – Джисон?       Джемин ужасно хотел протянуть руку, дотянуться до него, чтобы как-то успокоить или хотя бы дать понять, что всё нормально. Должно быть нормально. Должно cтать нормально. Но почему-то какая-то неведомая сила не позволяла ему даже сдвинуться с места. Джено, в свою очередь, отвернулся от них с таким погасшим интересом, словно от ушедших со стены актёров; и сразу же обратился к толпе.       – Ну, этот идиот хотя бы решил заступиться за Джемина. А ещё кто-нибудь хочет? Или желающих нет? – не заметив ни поднятых рук, ни каких-то прямых взглядов, Джено недовольно покачал головой. – Что, он совсем никому-никому не нужен? Не дорог? А где же все его «друзья»? А, Марк?       Не услышав никакого ответа, не получив вообще ничего от Марка, кроме опущенного в пол взгляда, Джено, казалось, забил на него: он начал ходить по толпе, размахивая во все стороны пистолетом, отчего чувство опасности становилось только отчётливее. Глядел в глаза каждому, но все тут же отводили взгляды, подобно Марку, и прятали их где-то в тревожной сумрачной тени зала.       – Что, боитесь оказаться против всех?       А дальнейших слов Марк уже не слышал: на несколько секунд он погрузился в полнейшую глухоту. Вдруг кто-то дёрнул его за плечо, вырвав из плена неостановимого потока мыслей. Это был Донхёк, глядящий на Марка с каким-то отчаянным, полным надежды вперемешку со страхом, блеском в глазах.       – Ты сейчас нужен им, – проронил он, голос предательски дрогнул. Марку казалось, что это был самый первый раз, когда он видел Донхёка таким встревоженным и даже... Неуверенным? – Ты же их друг! Прошу, сделай хоть что-нибудь, почему ты просто стоишь? Ты ведь умеешь драться, ты даже победил Джено один раз...       Но его просьбы не пробивали чужой каменный взгляд, в котором по буквам было вычерчено: п-у-с-т-о-т-а. Донхёк обрывисто вдохнул воздух, будто его пронзило стрелой, невидимое осознание стало видимым, вполне ощутимым покрывалом опустившись на плечо.       – А, я понял...       Когда Донхёк убрал руку с чужого плеча, Марк опустил голову ещё ниже, чтобы его взгляд теперь точно было не видно ни под каким углом.       – Ты просто трус.       Но в тот момент невозможно было не бояться. И Джисон понимал это как никто другой. Сидя на коленях на холодном полу, он разглядывал свои дрожащие руки – вернее, разглядывать получалось плохо. Весь взор затмил непонятный туман, и парень лишь пытался поймать очертания – собственных рук или хотя бы окружающего пространства. Но страх медленно, капля за каплей, заполнял его; казалось, ещё одно только слово, ещё какой-нибудь сюрприз, который выкинет Джено – и паническая атака точно не заставит себя ждать.       Это было ужасно; Джисону хотелось одновременно и заплакать, как маленькому потерянному мальчику, и закричать, как доведённому до ручки уставшему взрослому, и просто-напросто взять и растерзать Джено в клочья – за то, что он творит, за то, что он сотворил и за то, что он сотворит в будущем. Растерзать его за то, что он сделал с Джемином, что он сказал Джемину, что он ударил Джемина-       Растерзать его как-       – Джисон?       ...Как кто?       Джемин подполз к нему слишком близко, своим присутствием даже отчасти напугав; но с другой стороны Джисона утешило то, что парень уже не выглядел таким обессиленным, как прежде. Даже все мысли на секунду выветрились из головы. В глазах Джемина читалась тревога, а ещё какой-то лёгкий налёт упрёка или наставления. Он сказал:       – Не поддавайся ненависти! Ты же знаешь, как это работает. Если ты возненавидешь Джено, то он подчинит тебя своей воле!       – У меня всё под контролем, – бросил Джисон, стоило только тому закончить преложение. – Честно.       Но Джемин, казалось, не поверил его словам. У человека, находящегося на грани, просто не могло всё быть под контролем.       – Ты уверен?       – Мне просто надо сказать ему пару слов.       Кривая улыбка, смешок, что положил на начинающуюся истерику, и некое равнодушие к собственной дальнейшей судьбе – всё это читалось в каждом жесте Джисона, и Джемин даже не уловил тот момент, когда он, шатаясь, поднялся на ноги.       – Джисон, что ты-       – Только то, что ты не способен любить, не значит, что ты можешь запретить это делать другим!       Скачущий крик, примесь злости и твёрдого намерения защитить себя и свои права, отчаяние, размещавшее по губам улыбку – Джено замер на месте. Он сразу понял, что это было адресовано именно ему. В этот момент все в зале замолчали, некоторые из толпы, воспользовавшись случаем, начали уходить, но большинство стояли на месте, как вкопанные. Во все глаза наблюдали за тем, как моментально изменилось лицо Джено, как серьёзны и ледены стали его глаза, как рука дёрнулась поправить ворот, как ноги развернули его резким движением и поднесли к Джисону. А потом –       он схватил младшего за футболку, тут же поставив дуло пистолета ко лбу.       В тот момент Джисон не чувствовал ничего: все эмоции, включая страх, покинули его. Одна его половина пустовала, в то время как другая изо всех сил сдерживала себя от того, чтобы произнести: ну давай, стреляй. Покончим с этим, и дело с концом.       Но потом всё оборвалось, перемоткой кадров пробежав перед глазами: Джемин сорвался с места и оттолкнул Джено с каким-то криком, которого Джисон не разобрал. В следующую секунду раздался выстрел – он был не один, а целых два. Два выстрела подряд. Казалось, все звуки доходили до Джисона с удвоенной силой, а, проходя через барабанную перепонку, становились ещё оглушительнее и невыносимее. Ему казалось, что Джено всё ещё держал дуло у его лба, что он выстрелил прямо в него, прострелив ему голову. В воображении Джисона огромная струя крови уже полыхала из его затылка, застилала глаза, а сознание медленно покидало его. Когда окружающее пространство превратилось в сплошное месиво, ему было уже всё равно.       Хруст стекла – два окошка под потолком были разбиты, осколки посыпались на пол. Их выбили ногами какие-то неизвестные люди, вооружённые подобно Тэёну и Юте; ловко приземлившись на ноги, они тут же достали свои ружья и наставили на толпу. Вот только в этот раз ступор почти никого не одолел, и инстинкт самосохранения оказался сильнее: большинство людей вместо того, чтобы зависнуть на месте, ринулось со своих мест. Кто-то пронзительно закричал.       Чёрт.       Какого, блять, хрена?       Марку захотелось снова взять на себя роль самого главного и попросить всех не поддаваться панике, но он едва ли сам мог сохранить спокойствие. Неизвестные люди в чёрной одежде, чёрных масках и с оружием в руках – как вообще можно было, чёрт возьми, не поддаваться панике? Куда делась волшебная обязательная стопроцентная страховка от штурма преступников? Люди кричали, толкались, пытаясь протиснуться через узкий коридор, но вскоре стало ясно, что этот симуляционный зал – не единственный пункт назначения этих террористов. Они, должно быть, уже через пять минут заполонят всё здание, окружат все двери, перекрыв все возможные выходы, застрелят всех, кто только попытается сопротивляться или бежать, оставив на полу лужи крови...       – Марк!       Кто-то толкнул его в плечо, заставив мгновенно опомниться. Марк увидел перед собой перепуганного, но в то же время собранного Чонло, который повторял:       – Чё ты завис?! Нам пора ливать отсюда! Давай быстрее!       Он кивнул, развернулся, уловив на секунду лицо Донхёка где-то в этом размазанном водовороте пыли и тьмы. Но через мгновение послышался голос Джено, командующий что-то вроде: «Поймать эту троицу», а дальше последовало лишь дуло ружья, наставленное на них всех троих, строгий взгляд какого-то высокого беловолосого парня и...       ...И паника.       Их всех учили, что стоит делать, когда на вас нападают террористы: трезво оценивать обстановку вокруг себя, бежать сразу, как только появляется шанс, занять позицию подальше от окон и дверных проёмов, при громких звуках разрывающихся свето-шумовых гранат или резком запахе дыма лечь на пол, закрыть глаза и голову руками, не провоцировать агрессию... Да какое всё это имело значение, если в экстренной ситуации все знания моментально теряются, и шок сковывает конечности? Какое это имело значение, когда тебя уже поймали?       Марк знал: возможность спастись существует только в момент захвата заложников. И они эту возможность проебали.       – Да пошёл ты!       А Чонло всё равно сорвался с места, бестрашно оттолкнув беловолосого с ружьём. Вернее, это только казалось, что бесстрашно – на деле же он не испытывал ни страха, ни порыва смелости. Просто что-то внутри него говорило, что нужно бежать, чтобы выжить – а потом он почувствовал пронзительную боль в ноге. Приглушённый болезненный крик сорвался с губ Чонло, и секундой позже он свалился на пол.       Не хотелось верить в реальность текущей из ноги алой крови, но невыносимая пульсирующая боль кричала о том, что всё это было по-настоящему. Всё. Было. По. Настоящему.       – Ч-Чонло! – Марк хотел помочь ему, но не успел сделать даже шага – беловолосый снова угрожающе наставил на него оружие, заставив окаменеть на месте.       Они даже не заметили, как много было этих террористов, даже не могли их сосчитать – однако теперь людей в зале больше не осталось, помимо них самих, нескольких преступников и Джено. Последний на них не смотрел, он обсуждал что-то с Тэёном, и, судя по всему, был явно увлечён разговором. Марку казалось, что Джено вообще было плевать на происходящее. Кроме того, приглядевшись, он заметил, что ни Джемина, ни Джисона нигде не было. Они куда-то пропали.       – Нет!       Испуганный крик Чонло отвлёк Марка, и он увидел высокого парня, который держал пистолет в вытянутой руке. С каждым шагом он всё больше приближался к Чжону, при этом явно целясь куда-то в район головы. На его лице не было ни намёка на сомнения.       – Пожалуйста, не надо! – снова закричал Чонло, попытавшись отползти немного назад. Его голос дрожал так, словно он был готов вот-вот заплакать. – Пожалуйста, не надо! Хватит!       Но ни эти мольбы, ни жалобный взгляд не пробивали холодную стену в глазах того парня. Казалось, он готов был выстрелить в любой момент. Марк вдруг услышал где-то рядом с собой умоляющий вскрик Донхёка:       – Не стреляйте!       А потом зазвучал голос Джено:       – Джонни, – позвал он, и тот высокий парень тут завис на месте, однако не отводя взгляда от Чонло. – Мы договорились никого убивать.       Под судорожные прерывистые вдохи Чонло Джонни опустил пистолет.       Они договорились «никого не убивать»?       ...              Мелькающие вывески булочных, зловещие фонарные столбы, перекошенное небо, на горизонте затянутое тучами, множество лиц и уходящая из-под ног земля. Холодный ветер дул в лицо и забивался в нос, пока они бежали так быстро, как только могли нести их ноги. Где-то там, далеко позади, остался их колледж, захваченный террористами, полный криков, выстрелов и дыма; и поначалу Джисон, несмотря на спутанные мысли, ещё отчётливо понимал, зачем Джемин схватил его за руку и потянул за собой. Отпустить его руку в чёрной перчатке казалось чем-то страшным и рискованным – они плотно сжимали ладони, пока бежали сквозь толпу, на красный свет по пешеходу, вдоль аллеи, покрытой ошмётками скошенной травы...       Когда они проносились вдоль магазинов под вой гудящих автомобилей, ловя своё отражение в витринах, Джисон по крайней мере ещё отдавал себе отчёт в том, куда, зачем и по какой причине они бегут.       Крики ворон – звон, звон, звон.       Когда они свернули в тихий, даже мрачный переулок с исписанными в граффити стенами, Джисон уже совсем не понимал, кто этот человек и почему он вообще куда-то тащит его за руку.       От безликих стен домов этого спального района исходил холод, небоскрёбы, выглядывающие из-за крыш, царапали спину. Джисон чувствовал себя ужасно, просто отвратительно: когда он уже не выдерживал, то резко остановился, моментально и грубо вырвав свою руку. Секундой позже он поймал на себе удивлённый, отчасти даже ошарашенный взгляд Джемина, который, однако, быстро сменился на по-доброму взволнованный.       – Ты в порядке, мышонок?       У него на губе всё ещё виднелась кровь – уже засохшая, волосы были скомканы в лохматые локоны, а голос звучал так, словно парень только что пробежал целый марафон. Впрочем, это почти даже было правдой; Джемин не знал, как далеко они убежали и где толком находятся, но был уверен – это точно далеко от колледжа.       Тем не менее, Джисона всё ещё что-то напрягало. То странное ощущение, возникшее ещё перед началом стрельбы, никак не отпускало его: наоброт, оно разрасталось, пускало корни куда-то в самую глубь, не давая думать ни о чём другом больше, поддерживая уровень адреналина на запредельно высоком уровне. Словно тот момент – опасность, выстрел, страх – бесконечно растягивался, словно Джисон всё ещё был в нём. И даже рука, которую Джемин протянул к нему прямо сейчас, показалась какой-то зловещей – это была не рука, это был пистолет, из дула которого вот-вот вылетет пуля-       – Не трогай меня!       Он ударил Джемина по руке и, не медля ни секунды, сделал пару шагов назад. Тем не менее, глаз с него Джисон не спускал: наоборот, внимательно наблюдал, стараясь запечатлеть каждую деталь, каждый маленький жест. Паника порой заставляла его быть самым внимательным и осторожным человеком на свете.       – Джи? – Джемин на секунду испугался этой враждебности в чужом пронзительном взгляде – взгляде, который поменялся, который не выглядел так же, как прежде; но затем он постарался собраться с мыслями. Даже хватило сил выдавить нечто вроде улыбки, которую обычно надевают на лицо, чтобы дать знать: всё хорошо. Но на самом деле всё никогда не бывает хорошо. – Не бойся, мы ведь уже далеко убежали. Всё в порядке. Теперь мы в безопасности-       – Д-да кто ты такой?!       И он увидел: настоящий первобытный страх на дне чёрных глаз, бегающие зрачки, выпущенные наружу клыки и когти – желание защититься, острая потребность в обороне. Джисон выглядел по-настоящему испугано: весь как-то сжался, смотрел своим каменным взглядом, в котором никаких адекватных эмоций было не прочитать, и, кажется, дрожал.       Джемин предпринял ещё одну попытку, сделав осторожный шаг в его сторону и стараясь звучать чуть убедительнее:       – Джисон, послушай-       – Не подходи ко мне!       Джисон готов был прямо сейчас сорваться с места и убежать, но, когда он обернулся, не обнаружил той самой исписанной граффити стены. Перед ним возвышалась кирпичная кладка, которая, казалось, – он задрал голову – доходила до самого неба. Стало темно, так темно, как в самую тёмную ночь, и над головой повисла маленькая подозрительная луна. Казалось, у неё на белой поверхности нарисовалась саркастичная улыбочка.       – К-куда ты меня привёл?       У Джемина сердце пропустило несколько ударов: он знал, что значило всё это поведение Джисона.       Но он совершенно не знал, как действовать, когда у человека случается приступ паники.       – Где мы находимся? Куда ты меня привёл?!       И галлюцинаций.       – Джисон, – он попытался позвать, но младший уже, казалось, его даже не слышал; он лишь носился по кругу, как несчастная крыса в клетке, пытаясь найти некий выход из этого замкнутого пространства. – Джисон!       – Что ты со мной сделал?!       Даже все вопросы, которые Джисон, по сути, задавал Джемину, казалось, он задавал сам себе. Да и в целом он, бродя от одной стены к другой и всё время задирая голову наверх, походил на одиночного актёра на сцене во время какой-нибудь страшной пьесы; вот только это был ни черта не театр и Джисон не был никаким актёром. Его разум будто был парализован страхом, руки дрожали, ноги дрожали – всё дрожало на самом, чёрт возьми, деле. Больше всего Джемина напрягало то, что всё это было реальностью.       И именно в этой реальности он попытался схватить Джисона за руку, но снова получил лишь быструю реакцию – одёргивание – и моментальный страх в (словно незнакомых) глазах. В этой реальности он попытался позвать его, докричаться до Джисона снова, но успел только открыть рот, как вдруг послышался панический крик:       – Выпусти меня отсюда!       Джемину было страшно видеть парня таким, но ещё страшнее было представить, каково было самому Джисону. Его сердце готово было проломить грудную клетку, или, быть может, лёгкие бы не выдержали напора – да любой нормальный человек бы уже давно сошёл с ума. В конце концов Джемин этого больше не выдержал: схватил младшего за плечи, плотно, почти что намертво вцепившись в кожу; он знал, что тому, должно быть, было больно, но в конце концов это было ради его же блага. Заглянул в глаза, потому что кто-то однажды сказал ему, что зрительный контакт – это самое главное в установлении любого контакта, особенно контакта доверительного, и произнёс так чётко, как только мог:       – Джисон, пожалуйста, послушай меня внимательно. Ты сейчас не в себе. Пожалуйста, давай наладим твоё дыхание-       – Ааа, я понял, – Джисон вдруг странно, быстро-быстро закивал головой; при этом Джемину показалось, что его губы тронула какая-то идиотская, истерическая улыбка. – Это ты всё время следил за мной!       Он дрожал от страха так сильно, что Джемину казалось, будто не только его руки, но и его сердце тряслись в такт ему; и улыбался так странно, косо и криво, что это даже пугало и навевало какое-то опасное предчувствие.       – Нет, Джисон, – Джемин попытался усилить хватку. – Я не слежу за тобой. Никто не следит за тобой! Постарайся успокоиться, смотри-       – Зачем ты это делаешь? – его крик, полный ненависти, ужаса и отчаяния – он сбил Джемина с толку, заставил даже одёрнуть руки. – Зачем ты меня мучаешь? Что тебе от меня надо?       Если тот факт, что Джисон даже толком не узнавал его лица, был некой точкой невозврата, то Джемин представить себе не мог, что ему делать. Попытаться снова установить контакт, поговорить, успокоить, помочь дышать? Если бы у него под рукой оказалось успокоительное, всё было бы гораздо проще. Но не было ни таблеток, ни сил, ни знаний: только он и Джисон, наедине с паническим состоянием, которому, скорее всего, даже не было названия.       – Это ты мне звонил, да? – младший продолжал кричать, с каждым словом его голос срывался всё больше, словно кто-то царапал голосовые связки, а взгляд терялся где-то в завороте кишок тусклых стен, что в его воображении окружали их, подобно тупику в лабиринте. – Это ты звонил мне на телефон? Откуда у тебя мой номер телефона? Что тебе надо? Зачем ты следишь за мной, сволочь?       Джемину было страшно наблюдать за этой сюрреалистичностью улыбки, за огоньком бесконтрольного безумия в глазах, слышать эти больные бредни и дрожащий изогнутый голос – он больше не мог всего этого вынести, поэтому выдал:       – Д-да, это я.       Джисон замер.       – Ты?       Джемин спохватился: ему вдруг показалось, что он понял, что нужно делать.       – Да, это я слежу за тобой, – произнёс он, стараясь звучать увереннее и достовернее, – и это я звонил тебе. Я специально привёл тебя сюда.       Всего лишь за пару мгновений на лице Джисона пронеслось слишком много эмоций: шок, настоящий и неописуемый, за ним последовала озадаченность, затем некое подтверждение собственных мыслей, ведомых только ему, потом злость. Всё это время ощутимый оттенок страха ни на секунду не покидал его лица. В конце концов Джисон, ощутив, как разбегаются подобно тараканам мысли в его голове, запустил пальцы в волосы и надавил на череп, а потом спросил полукриком:       – Что тебе от меня надо?!       – Я вовсе не плохой, – выдумывать на ходу было сложно, но Джемину казалось, что у него неплохо получалось. – Мне всего лишь нужно... – он на секунду задумался, а потом выдал: – Чтобы ты улыбнулся.       На глазах Джисона застыл немой вопрос. Он всё ещё не чувствовал ног под землёй и не мог остановить дрожь в конечностях; но теперь, по крайней мере, получались полноценные вдохи и выдохи.       – Я слежу за тобой, потому что х-хочу убедиться, что ты улыбаешься, – Джемин продолжал врать. – И если ты хочешь уйти, то я тебя отпускаю. Ничего не бойся, просто беги... Вот туда, – он кивнул головой в сторону какого-то закоулка домов, хотя и не был точно уверен, что именно Джисон там видел. – Беги туда и улыбайся. И сам не заметишь, как всё вернётся и снова станет нормальным.       Казалось, судя по внимательному взгляду, по сосредоточенным на дне зрачков мыслям, по готовности в любой момент следовать реакции «бей-беги-замри» – Джисон верил ему. Он вообще находился в таком странном состоянии, когда одновременно мог поверить во всё, что угодно, и не поверить ни во что. В любом случае, старания Джемина обвенчались успехом; лишь на секунду уловив лёгкое сомнение и нерешительность в чужом молчаливом взгляде, Джемин подал ему знак:       – Давай.       И ровно через мгновение Джисон действительно сорвался с места. Он зажмурился, потому что не хотел видеть совершенно ничего, а хотел, чтобы как в детстве – стоит только закрыть глаза и немного подождать, и потом открыть, когда всё уже прошло. И, к счастью, он не оборачивался, поэтому Джемин мог без промедлений сразу же последовать за ним.       Вот только в одном из завитков пыльных домов он чуть ли не потерял младшего из виду; впрочем, дворы оказались не такими уж запутанными. Пугающие надписи на стенах и засохшие ветви деревьев с примостившимися на них воронами больше не цепляли внимание. Джемин обнаружил Джисона возле одной из бетонных стен, под аварийной лестницей, ведущей на крышу; тот сидел на холодной траве, подогнув ноги, обхватив колени руками и спрятав взгляд где-то в ткани своей футболки. На нём, как и на Джемине, всё ещё была спортивная форма, в которой им, должно быть, уже никогда не было суждено сыграть.       Тихие шаги по траве, осторожное дыхание и вместе с этим – ужасное облегчение; Джемин остановился в нескольких сантиметрах от Джисона и ещё пару секунд собирался с мыслями, прежде чем позвать:       – Мышонок...       Он заметил, что чужие плечи подрагивали, и даже будто услышал некий приглушённый всхлип. Что ж, подумал Джемин, слёзы – это уже остаток, некий след. Справиться с ними будет куда легче, чем с паникой.       – Эй, Джи, – он позвал так тихо и даже ласково, как только был способен, но тот всё равно не реагировал; тогда Джемин присел рядом с ним. Попытался наклонить голову, чтобы заглянуть в глаза, но под пеленой спутанных волос и за руками ничего было не видно. – Всё хорошо. Это я, Джемин.       Он уловил некое движение в Джисоне – какое-то подрагивание, а за ним молчание. Ничего особенного: просто парень, как показалось, лишь сдержал свои слёзы. Он будто всем своим существом кричал о том, что отчаянно жаждит помощи, но не мог произнести это вслух. И если он хотел лишь того, чтобы кто-то прямо сейчас крепко обнял его, прижал к себе, погладил по голове и сказал на ухо, что всё хорошо, то Джемин, должно быть, именно так и поступил, потому что он и сам хотел этого.       – Всё хорошо. Ты в безопасности.       Для начала он протянул руку, легонько дотронувшись до плеча; убедившись, что Джисон не сопротивляется, дотянул руку до другого плеча, второй рукой обхватил голову и – нет, не прижал парня к себе, а, скорее, сам прижался к нему. Теперь чужое дыхание ощущалось куда ближе, чем прежде, и чужой пульс казался своим собственным. Джемин аккуратно опёрся подбородком на голову Джисона, подметив про себя, как приятно пахли чужие волосы чем-то цветочным и приторным. А ещё он ощутил тепло – и был уверен, что Джисон тоже.       – Слышишь? – он понизил громкость голоса до того самого уровня, когда разговор переходит в некую интимную беседу. – Ты в безопасности, мышонок. Никто тебя не тронет. Я никому не позволю даже прикоснуться к тебе.       В этот момент собственные слова показались Джемину какими-то глупыми, он даже не мог понять, что именно заставило его их сказать. Но секундой позже он ощутил, как чужие, пусть и холодные, но такие приятные руки обвили его спину, зажав между пальцев крепко-крепко ткань футболки, и Джисон пробормотал голосом, отяжелевшим от слёз:       – Я тоже никому не позволю к тебе прикоснуться.       Сердце дрогнуло, всё внутри замерло – казалось, Джемину не хватало именно этого момента. Момента, когда тепло чужого тела заменяет собственное, когда тот самый человек, о котором ты думаешь постоянно без видимой на то причины, буквально находится в твоих руках... Он обнял Джисона ещё крепче, словно пытаясь защитить его, спрятать от всего внешнего мира, такого огромного, опасного и непредсказуемого. С губ срывалось само собой:       – Всё будет хорошо, Джи, всё обязательно будет хорошо, не бойся. Я буду с тобой, что бы ни случилось...       Рука сама по себе начала скользить, поглаживая Джисона по спине, и странное, очень необычное и совершенно не знакомое чувство целиком охватило Джемина. Та его адекватная часть, обладающая критическим мышлением, казалось, сейчас сама была в недоумении. Что с тобой происходит? Почему твоё сердце бьётся так быстро, но на душе так спокойно? Неужели ты и правда... Джемин оборвал собственные мысли; он подумал, что не так уж и плохо иногда вообще не думать – просто чувствовать.       Никто из них не знал, сколько времени вот так протекло, но вскоре Джисон успокоился: его плечи перестали дрожать, и даже в каждом вдохе ощущалось что-то пусть и уставшее, утомлённое вереницей безумных событий, но и умиротворённое. Тогда Джемин, чуть отстранившись от Джисона и взглянув на него сверху вниз, решил спросить:       – Как ты себя чувствуешь?       – Мне уже лучше, – сухо ответил Джисон, а потом как-то виновато добавил: – Прости. Я творил какую-то хуйню?       – Не извиняйся, – в голове Джемина звучала серьёзность. – Всё в полнейшем порядке. Я не знал что... – он с трудом мог подобрать слова. – «Это» происходит так. Но я сориентировался. Теперь всё хорошо.       Джисон вдруг поднял свою голову, взглянул на Джемина своими тёмными, покрасневшими глазами. Тот на секунду даже вздрогнул от неожиданности, от того, как младший задержал на нём этот взгляд. В бледном окаймлении скользило сожаление вместе с безмятежностью, словно он смотрел на самого дорогого, ценного и важного человека на свете – но это всё было, конечно, лишь субъективным восприятием. Джемин словно видел в чужих зрачках своё отражение: изнуренный, бледный, с отметиной-кровью, протянутой вдоль губ, затмевает мертвенный солнечный свет своими чёрными взлохмаченными волосами. Если он не стал светом для Джисона сейчас, хотя бы на одну секунду – то не станет им никогда.       На несколько мгновений Джемину показалось, что он проваливается в эти чужие глаза, в некую воронку собственного воображения. Но потом Джисон спросил, мигом выветрев все посторонние мысли:       – Что нам теперь делать?       Что теперь делать? Джемин как-то с тяжестью вздохнул. Пришлось немного поработать головой, казалось, впервые за долгое время, чтобы вспомнить всё, что произошло до терракта. А потом он загорелся:       – Я помню, что Марк говорил, что у него есть какой-то план. Я думаю, он справится. У него есть Донхёк и Чонло. С ними всё будет хорошо.       Было похоже на правду, и у Джисона больше не осталось вопросов на этот счёт. Вот только во взгляде его скользило всё ещё какое-то неприятное послевкусие, которое обычно бывает в те моменты, когда раззрушаются твои надежды и ожидания от событий, самого себя, какого-то человека. Он опустил голову и прошипел:       – Как Джено мог...       – Он мог, – тут же заверил Джемин. – Он мог всё, что угодно. Но мы должны думать о себе в первую очередь.       – Тебе нужно в больницу, – Джисон будто понял его с полуслова, и потому заявил это так, словно самую важную и главную мысль на настоящий момент. Вдобавок к этому критично осмотрел Джемина с ног до головы, дав понять, что он сейчас серьёзно.       – Я внесу это в список ближайших дел, – протараторил Джемин, мысленно уже виня себя за ложь. – Давай лучше подумаем о том, куда нам идти. Тебе опасно возвращаться в общагу. Ко мне домой тоже опасно...       – Тогда что нам делать?       Они оба выглядели озадаченными, уставшими от множества эмоций за этот долгий-долгий день. Джисон даже не был в состоянии соображать, и он честно не знал, что бы делал сейчас без Джемина, которому, казалось, в голову уже пришла какая-то идея.       – Есть одно безопасное место.       И, уловив в чужих глазах очевидный вопрос, Джемин заявил:       – Мы должны пойти к человеку, с которым напрямую связано всё произошедшее.       – Напрямую связано? – не понимал тот. – Это к кому?       В голубых глазах Джемина повисла уверенность – это был взгляд человека, который точно знал, что делает. В этот момент Джисон снова ощутил облегчение, потому что старший казался ему неким маяком, или, быть может, каким-то спасателем с невероятно синими глазами, как в любовных романах. Впрочем, сейчас стоило сосредоточиться лишь на ближайшем будущем; вот только чего Джисон уж точно не ожидал – так это того, что Джемин произнесёт:       – К Ренджуну.