улыбайся, он следит за тобой.

      «Это самый лучший и продуманный план», – убеждал их Марк. «У нас точно всё получится».       Получилось.       Очень даже получилось. Если они хотели оказаться в замкнутом пространстве тусклой анатомички на нулевом этаже колледжа, будучи окружёнными террористами и без доступа к еде, воде, связи и солнечному свету, то у них, в принципе, всё отлично получилось.       Нет, сначала всё было нормально. План Марка работал: Чонло без особых усилий смог притвориться Ченле, разозлённым на Джено. Тот действительно думал, что его ненавидят, что этот маленький неадекватный монстр теперь подчинён его воле. Донхёк, в свою очередь, тоже успешно отыгрывал роль: притворившись, что влюбился по уши в Чонло, потому что тот дотронулся до его волос. Всю дорогу по первому этажу сопровождающим их стрелкам приходилось выслушивать неудачные подкаты и неуместные признания в любви. И, наконец, Марк не забыл выполнить и свою часть тоже.       У него были быстрые пальцы, ловкость и скорость реакции, и телефон под рукой.       Абсолютно о каждом шаге – своём, чужом, Джено – он докладывал, как они и договорились, Джемину. Тот всё никак не читал сообщения, но и хрен с ним, думал Марк; главное – не терять связи с внешним миром.       Признаться честно, он впервые видел Джено таким. Таким... Да, он всегда был жёстким, но это выражалось лишь в его прямолинейности, грубом поведении и склонности к буллингу. Многие подростки рассказывают сказки о терроризме и угрожают прийти на занятия с ружьём, но мало кто из них на это решается. Что касается Джено... Марк не мог вспомнить ни случая, когда Джено упоминал о терракте. Восстание, переворот, какая-то безумная идея – всё это, конечно, напрягало, но прямо сейчас этот парень шёл впереди двух вооружённых преступников, и Марку было безумно-безумно страшно. Да от этого психа можно было ожидать чего угодно. Куда он вообще их вёл? Что в этот момент происходило в его мыслях? Что он будет делать дальше? Что он сделает с ними?..       Впрочем, беспорядочные мысли тут же выветрились у Марка из головы, стоило только Джено по какой-то неведомой причине резко остановиться.       Примерно в тот момент всё и пошло по пизде.       – Какого хуя?! – Чонло, конечно же, этого не ожидавший тут же наткнулся на остановившегося перед ним Донхёка.       Джено хотел уже что-то сказать, но передумал: прямо перед ним возникла интересная сцена. Чонло, наткнувшийся на Донхёка, действительно случайно дотронулся до его волос. Все эти фальшивые подкаты и стеклянные глаза, пусть они и сопровождались отменной актёрской игрой, тут же стёрлись. Чонло в страхе сделал шаг назад.       – О... О...       – Нет- Чёрт! Только не это!..       – ...Оппа!       Донхек в одну секунду набросился на него, заключив в крепкие и полные любви объятия, и Марк по взгляду Джено сразу понял, что обыграть его не получилось.       Быть может, это вообще было невозможно.       И вот теперь они сидели запертыми в анатомичке, отдельно от всех остальных заложников, которых террористы заперли в актовом зале.       Только Марк, Чонло и Донхёк. И скелет по имени Джексон. Просто их старый анатом обожал Майкла Джексона.       В анатомическом зале было холодно и темно: за окном зияла ночь, а электричество, конечно же, им назло, вырубили – ледяной мрак теперь окутывал всю окружающую пустоту, отблёскивал от железных столиков, отражался на стенах хлипкими призрачными бликами лунного света. Время летело невозможно быстро, и вот уже слипались глаза от лёгкого желания поскорее провалиться в царство Морфея и всё это забыть; вот только тревожность в груди никак не давала расслабиться, а звон в висках только усугублял состояние, как это называл Марк, «абсолютно не собранной тряпки».       Он ходил из угла в угол. От одной унылой чёрной стены к другой, волоча свои ноги по грязному полу. Думай, думай, думай. Очень сильно пахло формалином, особенно от нескольких вёдер, что стояли где-то в тени в углу; этот запах не вызывал ничего кроме отвращения и слезящихся глаз. Должен же быть какой-нибудь способ... На него, запутавшегося, потерянного, всего передавленного и перекрученного, словно жертву автокатастрофы, глядел старый, давно заменённый на современные модели, пластиковый скелет. Марк, в общем-то, привык к подобным вещам – искуственным скелетам, черепам, элементам костей в анатомичке – но в контексте такой тревожной атмосферы и пугающей неопределённости он начал ненавидеть каждую его пластиковую детальку. Выход должен быть всегда...       – Простите меня, – поток беспорядочных мыслей прервал Чонло; он непривычно для самого себя мямлил и виновато водил головой, время от времени бросая взгляд на перемотанную каким-то бинтом (было всё ещё слишком больно) ногу. – Это всё я виноват...       Марк ничего на это не ответил, он даже не до конца был уверен, что действительно слышал это, или ему это причудилось. От мерзотного формалина пробило на насморк. А Чонло, между тем, внезапно заговорил вновь:       – Хотя нет, – он резко оборвал себя, поменяв интонацию голоса. – Чёрта с два. Если бы этот мудак был аккуратней, этого бы не произошло!       – Ах, – Донхёк всё это время сидел рядом с ним на полу, приютившись буквально в половине метра, и глядел на парня пусть и искусственным, но влюблённым взглядом. – Ты такой красивый, когда злишься...       – Я всегда красивый, придурок.       Всё это до ужаса злило, бесило и раздражало; Марк топнул ногой, окинув этих двоих недовольным взглядом. Сердце билось предсмертным колоколом где-то за рёбрами.       – Вы можете хоть немного помолчать?       – А ты думаешь о чём-то важном? – голос Чонло звучал саркастично и грубо, и презрительный взгляд соответствовал этой интонации. – Придумываешь очередной план, который снова провалится?       – В отличие от вас двоих, – прошипел Марк, выливая всю-всю-всю свою злость в слова, – я хоть что-то делаю.       – Пф, – бросил тот и отвернулся. – У меня тут тоже тяжёлые мыслительные процессы.       – Да ну? – Марк просто не мог не продолжить этот бессмысленный диалог. – И как?       – Да вот, думаю, – начал Чонло; выглядел он всё ещё так, будто насмехался, – сможет ли гей заняться сексом с красивыми девушками, если они запрут его в комнате и будут очень долго соблазнять его?       – О, тогда можно перевернуть этот вопрос! – встрял Донхёк, чуть ли не подпрыгнув на ноги; глаза у него так и загорелись. – Если гетеросексуального мужчину запрут с геями в одной комнате, и они будут долго соблазнять его, станет ли он-       В конце концов, Марк уже не мог этого вынести. Он закричал так громко и злобно, что, казалось, слышно было на всей территории колледжа:       – Вы можете хоть немного сосредоточиться?!       Донхёк и Чонло оба встрепенулись, первый даже задержал дыхание; уж слишком непривычно было видеть обычно собранного и самого сообразительного Марка таким потерянным и взвинченным. Непривычно и страшно.       – Нужно настроиться на то, что нас ещё не скоро освободят, – громкость голоса он немного понизил, но слова всё ещё слетали с дрожащих губ хрупкими осколками страха. – Не завтра, не послезавтра, и даже, может, не через неделю. Нужно психологически настроиться на длительное пребывание бок о бок с террористами.       «Но помнить, что в конечном итоге всё равно мы будет освобождены», – хотелось добавить ему, но Марк не стал. Он сам не знал, почему. Лишь на секунду зажмурил глаза, вдохнув побольше воздуха, дав себе дополнительные пару секунд, чтобы собраться с мыслями, и продолжил.       – Мы должны установить с террористами контакт. Разговаривать не обязательно, но нельзя кричать, возмущаться, плакать и провоцировать их. Это вызывает агрессию. А нам не нужна агрессия. Вы поняли?       Он выглядел очень возбуждённым, хотя и пытался это скрыть, утихомирить своё разбушевавшееся чувство страха. Чонло упорно не хотел подавать никаких признаков того, что он внимает чужим словам; а Донхёк медленно кивнул головой, потому что слова Марка пугали его до ужаса где-то в глубине души.       – Настраивайтесь на то, что некоторое время мы будем существовать без еды и воды. Воздух тоже нужно экономить, поэтому двигайтесь меньше. Мы также должны заставлять работать мозг, иначе потеряем контроль. Вспоминайте книги, фильмы, решайте в уме задачки, какие можете, в общем, не замыкайтесь в себе.       – Окей, окей, – пробурчал Чонло, не глядя ему в глаза. – Давай тогда лучше подумаем о том, что делать с Джено, а не будем нагнетать лишнюю тревогу.       Казалось, Марка не устроили его слова, но в этот раз он решил не спорить и не ворчать; отвёл взгляд, осознал, глаза его уже свыклись с темнотой, вновь поймал себя на мысли, что они в полнейшей жопе, а потом – наконец-то – заставил себя соображать.       – Мне так жаль его, – произнёс он, словно хруст тонкого стекла где-то в отдалении, пугающий по ночам так, что больше никогда спать не захочется. – В самом отвратительном смысле этого слова.       – Мне хочется просто хорошенько врезать ему, – отчеканил Чонло, руку сжимая в кулак вплоть до просвета вен. – И ещё раз, и ещё раз, и ещё раз... Пока кровь не пойдёт.       – Нет, – Марк тут же покачал головой. – Так не пойдёт. Мы не должны ненавидеть его, ведь это именно то, чего он хочет. Мы должны... – он несколько секунд мялся перед тем, как всё-таки сконцентрироваться на мыслях: – мы должны обмануть его?       Голос Донхёка раздался в темноте так неожиданно и будто неуместно, что, казалось, даже несчастный старый скелет в углу вздрогнул:       – А может, просто поговорить с ним?       Звучало неправдоподобно, а ещё – сумасшедше, но Донхёк, впрочем, был сумасшедшим тоже. Марк оглядел его характерным взглядом – ты это серьёзно? – и его хватило лишь на сухую ухмылку и опущенный взгляд. Ещё никогда чужая простота не раздражала его так сильно.       Они продолжили сидеть в темноте; точнее, сидели из них только двое. Марк так и ходил их стороны в сторону, смакуя в уме все приходящие ему в голову идеи насчёт Джено. Как им обмануть его? Возможно ли это вообще? Можно ли как-то сбежать отсюда, избежав участи стать в прямом смысле рабом этого психа? Как скоро прибудет снаряд?       А если Джено будет сопротивляться (а Марк, зная его, был уверен, что – будет), убьют ли его?..       – Ты же сам сказал экономить воздух, – возмутился вдруг Чонло так, словно он находился у себя в комнате и кто-то мешал ему спать. – Хватит ходить туда-сюда, это ничем не поможет.       – Двигаться всё равно надо, – начал Марк, как вдруг резко замолчал. Это вызвало недоумение на чужом лице:       – Ты чё?       – Он идёт!       Секунда – и скрипнула противно дверь, пуская в и без того не самое тёплое помещение ещё больше холода.       – Я уже пришёл.       Это был Джено. Его пропитанный злостью и приправленный насмешкой голос можно было узнать с первой секунды; он шагнул за порог и лёгким движением, словно на ветру, оказался внутри пропахшей формалином анатомички. В руках у него дребезжал ключ.       – Ну как вы, собачки мои?       Бросил, и вся эта лёгкость тут же выветрелась из него. Марк в одну секунду почувствовал самую сильную злость, какую когда-либо испытывал. Он бы хотел всё это бросить, послать Джено к чёрту или отчитать, как и делал всегда, но тот, мать его, держал всё под своим неусыпным контролем. Это больше не был тот Джено, которого Марк знал.       – Псина тут только одна, – прошипел он, недвусмысленно глядя на парня.       – Джемина тут вроде нет... – Джено с демонстративной насмешкой оглянулся по сторонам, затем снова пронзил старшего ледяным взглядом. – Кстати, где он? Ты-то ведь знаешь, Марк, не так ли?       Глаза Джено были нихера не яркими, они резали острыми лезвиями и сжигали в холодном огне, но Марк приноровился и в зрачки его глядел со злостью. Злость переполняла его, но до ненависти, той самой ненависти, что была опасна, ещё было недостаточно. По крайней мере, он хотел так думать.       – Знаешь, Джено, мне кажется, – выдал то, что всегда, всю чёртову жизнь хотелось сказать, – что ты перепутал взрослую жизнь с детством.       Джено выглядел гораздо внушительнее, чем обычно, излучал власть и, казалось, походил на какого-то дикого зверя. Такой дерзкий, раздражающе хитрый и чертовски опасный. Хищник. Готовый напасть исподтишка, перерезать глотку и швырнуть на твёрдую землю, раздирая острыми когтями прямо в районе сердца. Такой бесстрашный и непобедимый. Но иногда Марк слышал призрачный плач и звон невидимых цепей, сковывающих запястья.       – А мне кажется, – прорычал Джено, – что ты перепутал меня с каким-то старым другом, с которым, ты думаешь, можешь общаться в таком тоне.       Он смотрел на Марка с вызовом, не опускал взгляда ни на секунду, из кожи вон лез, только чтобы перекрыть чужое дыхание. Сумасшедший.       – Я лишь пришёл проведать вас. Посмотреть, не откинулись ли вы ещё за те несколько часов, что провели без воды, – приглушённая усмешка. – А ещё я просто не могу похвастаться, что наконец-то вырвался из системы, винтиками которой вы ещё остаётесь, надеясь, что другие такие же винтики спасут вас отсюда.       – Ты что, считаешь себя каким-то особенным? – Марк уничижительно сощурился. Он знал, что Донхёк и Чонло, стоящие позади, были согласны с ним, несмотря на то, что невидимо молчали.       – Да нет, – Джено повёл плечом, – просто я, в отличие от вас, смог выбраться из системы, которая ограничивает свободу.       – А ещё система запрещает колоться героином и убивать людей на улице, – заявил Марк, в его голосе сквозило хлипкое отвращение. – Это тоже заговор против свободных личностей?       Но на эти слова, брошенные с отточенной язвительностью, Джено лишь хмыкнул. В окружающей полутьме его глаза блестели, как половинки луны.       – Хах. Я попрошу Тэёна выбить тебе зубы и зашить рот.       Чёртов паршивец, палец в рот не клади – руку откусит. Ладонь Марка сжалась в кулак, губы поддались, и всё это был плохой знак; Чонло, похоже, заметил это, потому что тихо подошёл и с осторожностью подтолкнул того в плечо:       – Марк?       Джено улыбался так, будто внутри него были демоны. Лицо было погружено в тень, лишь хищный оскал был виден донельзя отчетливо. Игра слишком затянулась, но он не мог завершить её; вернее, не хотел. Впервые кто-то подошёл слишком близко, дышал в спину, и азарт затягивал в безумие, из которого одна дорога — в ад. Впервые он не был уверен в своей безоговорочной победе, и это будоражило, заставляло с оскалом растягивать губы в пугающей улыбке, пока Марк стоял напротив и, казалось, сходил с ума от... Ненависти?       – Марк!       Он ощутил удар по лопатке, а после осознал, что только что едва ли не пересёк грань – бокал внутри него почти до краёв наполнился ненавистью. Марк помотал головой, стараясь выгнать все опасные мысли из головы, но над ухом звучал полный издёвки голос Джено:       – Что? Ненавидишь меня?       – Нет, – выдал сходу. – Просто ты меня злишь, – отчеканил; голос – натянутая электрическая проволока. – И пугаешь. Ты сбился с пути, Джено.       – Не думаю, – отрезал тот. – Все пути ведут в одно место. И если вы будете сопротивляться, то ваша дорога значительно сократится.       Марку казалось, что парень, стоящий напротив него, был лишь жалким подобием, размытой карикатурой того мальчика, которого он встретил на первом курсе: он помнил, что тот обожал иностранную поэзию, длинные чёрные пальто и ментоловые сигареты. Но теперь пачка сигарет в его руках сменилась на острые зубцы ключа, одно движение – и всё закончится здесь, он всадит этот прибор в шею, ровно туда, где слышен стук, напоминающий бой часов, что отмеряют последние мгновения жизни. Они оба прекрасно знали: ставки принимаются только чужими жизнями, и если ты хочешь жить – то подчиняйся. Даже не думай прервать раунд и выйти из игры. Почему ты не хочешь подчиняться? Джено оглядел Марка с ног до головы, но тот ни на секунду не вздрогнул. Почему ты не подчиняешься мне, тварь? Когда ему это, наконец, надоело, он лишь пропел сухое:       – А теперь я могу пожелать вам лишь кошмарных снов.       И, напоследок натянув демонстративно скалящуюся улыбку, Джено ушёл, не забыв громко хлопнуть дверью. Мерзкие слова распадались, холод снова охватывал тело, если вообще когда-либо отпускал его. В глазах Марка так и застывает чужая улыбка, истинно дьявольская.       Впрочем, если бы Джено действительно заключил сделку с дьяволом, Марк бы не удивился. Ведь никто никогда и подумать не мог, что он возьмёт и устроит настоящий терракт, с настоящим оружием и настоящей кровью. Маленькие мальчики не кричат с воодушевлением, когда их спрашивают, что они мечтают поубивать всех на этой чёртовой голубой планете только потому, что им однажды просто не повезло. Доктора были бы ради изучить такого человека от и до, списать всё на поехавшего на нервной почве отца и выписать один-другой рецепт таблеток, но, к сожалению, сейчас пациент был занят более важными делами.       Как бы то ни было, стоило Джено только выйти за порог, как Марка тут же охватил дичайший страх. Ему не хотелось верить в это – дрожащие руки, подрагивающие губы – и не хотелось ни в коем случае признавать свой страх, свою слабость, свою ничтожность. Он ведь был рождён, чтобы быть сильным. Чтобы всё только самое лучшее делать, быть всегда на первом месте и впереди всех. Это не было прописано в плане его жизни, отсутствовало в расписании его двадцати с лишним лет: едва не сдохнуть от рук поехавшего одногруппника. Какого чёрта? Он ведь так много не успел сделать, не закончил столько дел. Где-то там, дома, осталась непокормленной кошка, а на полке завалялся незаконченный реферат по биологии...       Марку почему-то казалось, что больше никто, кроме него, не осознаёт всей серьёзности ситуации.       – Вот он сволочь... – бурчал где-то на периферии сознания Чонло. Так обыденно и поверхносто бурчал, будто бы и правда: это не ему ногу прострелили сегодня, а кому-то другому. Джено вообще просто играет.       И, стоило этим мыслям оборваться, как Марку вдруг показалось, что весь мир просто взял и застыл. Он видел, как Чонло раздосадованно пинает воздух, а потом хватается за больную ногу. Видел, как Донхёк бросается ему на плечи. Ещё и приговаривает что-то в утешение, и голос у него ненастоящий.       И всё, что было до этого момента, в один миг перестало существовать. Только темнота: позволив ей влиться в белки глаз однажды, уже никогда не сможешь с ней расстаться. Подводя черту, Марк мог бы утверждать, что прошлого ровным счётом не существовало никогда. Ему в голову почему-то пришёл тот момент, когда они с Донхёком сидели на поле за спортивной площадкой, грелись в лучах солнца, вдыхали полный пыли тёплый воздух и болтали о... О чём они болтали? Он уже не помнил; чувствовал только, что это было очень и очень больно.       Почему-то всё казалось таким бессмысленным.       Может, вся его жизнь всегда была бессмысленной. Это сам Марк зачем-то выдумывал ей всякие смыслы. Какое имели значение его отличные оценки сейчас, когда они в заложниках, а на кону – жизнь? Какое имел значение его статус, если он не мог сохранить ему эту самую жизнь? А огромный круг общения – принёс ли он ему хоть что-то? Здорово быть душой компании, старостой, всегда и во всём успевающим, да и просто с головы до ног идеальным человеком?       Он вспомнил про тот листок, конверт, который таскал в портфеле вот уже несколько месяцев. Там лежало письмо, которое Марк написал как-то раз, когда пришёл поздно вечером домой после прогулки с Донхёком. После того, как они побродили по городу, заглянув в каждый грязный уголок, под сводами телебашен, заглядываясь на самые высокие крыши, убегая вслед за птицами, слетевшими с проводов. Донхёк постоянно говорил о том, что хотел убежать. А Марк говорил, что он ещё не готов. (Но думал: вот он, я. Что ещё нужно?) В тот вечер он взял чистый лист, схватился за ручку и корявым, беглым почерком вывел:       «Бежим?».       А потом всё как-то забылось, стёрлось и потерялось. Он даже не помнил, где лежит этот листок, куда он дел его после того, как Джисон увидел, как схватил, готовый выведать все секреты. Но мысли всегда оставались в голове, от них она тяжелелатяжелела – побег, побег, побег, побег, побег...       Он больше не выдерживал. Если бы Марк не скрывал эмоции, то – он уверен – слёзы бы уже задушили его. Закуси губу, держи себя в руках, что хочешь делай, но – не дрожи.       – Хэчан.       Он намеренно позвал Донхёка по его выдуманному имени, и звал по нему всегда, потому что это имя для них двоих много значило. Мама назвала его Донхёком, а потом мама поклялась, что убьёт его – и он стал солнцем, потому что солнце никто и ничто убить не могло. А Марк, он... Он так и оставался Марком. Всегда и везде. Его бесила собственная поверхностность и статичность.       Чонло с трудом отцепил Донхёка, жмущегося к спине, от себя. Тот, будто опомнившись, но только наполовину, с вопросом в глазах глянул на Марка. В темноте его собственные омуты светились, и казалось даже, будто там и впрямь поселилось солнце. Так странно.       Да хуй со всем этим, думал Марк. Мне уже нечего терять. Никому из нас уже нечего терять. Потому что на самом деле никому из нас ничего в этой жизни не принадлежит.       – Короче, я...       Он нервно сглотнул, ещё раз напомнив себе, что теперь уже стало плевать не риски, на неудачи и возможные потери. На последствия. Да кого вообще это коробит. И, уловив знакомый взгляд Донхёка, уверенно продолжил, будто током пробило:       – Я люблю тебя.       Выдохнул так, будто наконец-то выдал всё, что когда-либо хотел сказать. Чувства смешались, но облегчение перевешивало всё остальное: всякое смущение, сожаление, стыд и страх. Ему было плевать на недоумение Донхёка, который ещё не до конца успел осознать сказанное, на шок Чонло, быстро сменившийся на довольство, а потом, как не странно, обратно на шок.       И Марк лёг, уставший до невозможности, до сухости в горле и спазма в ногах, прямо на холодный кол, сразу отвернувшись к стене, и глухо выдохнул:       – Давайте просто попробуем поспать.       И пусть всё окажется чёртовым сном.       

◄◙►

             Ему было страшно.       Бояться самого себя давно вошло в привычку. Страх быстро переходил в отрицание, оно — в ненависть, а затем и в полное игнорирование своей обратной стороны.       Метро жужжало и гудело. Было очень людно, муравейник трещал по швам: цветастая одежда, словно на модном шоу, целующиеся парочки на каждые пять метров эскалатора, недовольные взгляды, полные злости и ненависти ко всему миру. Обычные люди ехали с работы или на работу, с кричащими детьми, которых забрали из школы или садика, где-то толпились фриковатые компании подростков. Яркий свет в вагоне так мешал заснуть.       Джисон крепко-крепко сжимал руку Джемина. Здесь, в этом душном поезде, никто не знал, что они чудом спаслись из колледжа, оккупированного террористами. Хотелось просто громко закричать: помогите! Подать хоть какой-то знак, что им нужна помощь, что им страшно, что там, в том здании, ещё остались люди, которых нужно спасти. Но они оба знали, что никто ничем не мог им помочь.       Джисон за этот день выстрадался так, что хотелось лечь прямо в вагоне метро и заснуть. И лучше всего на плече Джемина, и лучше всего не просыпаясь до того момента, пока всё страшное не закончится и не вырулится хоть как-то. Не будет на его грудную клетку давить, ломая там рёбра, не будет его топить в омуте неизвестности, таком страшном и глубоком, не будет убивать его. Потому что Джисон уже не выдерживал, горя желанием просто сломаться; но не мог даже просто-напросто положить свою чёртову голову на чужое чёртово плечо.       Да, он правда справлялся, да, выглядело неплохо. Но сам чувствовал – ещё секунда, и его сердце перестанет биться, сорвётся вниз и разобьётся. В целом, просто отвратительно.       Поднимались по эскалатору, всё ещё держась за руки; Джемин стоял впереди, потому что он ещё пока понимал, куда именно им надо. Джисон лишь следовал за ним, как ребёнок за отцом. Он в одну секунду забыл все карты метро, все станции и переходы, забыл всё не свете; не забыл только, кто такой этот На Джемин.       Когда вышли, было уже так темно, что хоть глаз выколи. Ночь над головами съедала помутневшие зрачки. Пахло дымом от автомобилей, горячей выпечкой, должно быть, продававшейся по вечерней скидке, и вездесущей зеленью – аромат лета. Возможно, раньше Джемина волновало бы, что о нём подумают люди, когда увидят, как он идёт, сцепившись с парнем за руки; но сейчас ему было плевать. Плевать на всё.       Дом Ренджуна в конце улицы походил на некий маяк, который завывал к себе все заблудшие души. В отличие от всех других домов по этой аллее, он не был ни уютным, ни комфортным, ни каким-либо ещё, кроме как – холодным и враждебным. А ещё жутким.       Даже деревья, растущие возле входа, хмурились в неприветливом оскале, своими ветвями норовя зацепиться за кожу, проткнуть её древесиной. Выдох отдавался невесомым паром, каждое дыхательное движение давалось с трудом. В конце концов, Джемин подошёл к двери первым, и, ни на что не рассчитывая, легонько толкнул её. Она, к удивлению, сразу же поддалась, и с тихим, характерным скрипом открылась.       Он прошёл вперёд, тяня Джисона за собой. Их руки были сцеплены подобно цепи, которую невозможно было разъединить, и которая спасала в самые тяжёлые секунды. К тому моменту, как ноги Джисона перешагнули порог, он уже более-менее пришёл в себя.       И всё равно ноги словно приросли к полу, как будто само нутро натужно заскрипело – умоляло повернуть назад, пока ещё не поздно. Но разве они имели право отступать? Джисон надеялся, что да, но Джемин был уверен, что нет; и потому, смекнула, что в прошлый раз они нашли Ренджуна на втором этаже, сейчас, не тратя много времени на раздумья, они направились туда же.       Дом казался абсолютно пустынным и, что там, мёртвым – хотя Джисону то и дело казалось, что на него из темноты глядит пара пытливых глаз. На втором этаже, почему-то, пахло засохшими розами и ещё немного – гранатовым соком. Холод тьмы под потолком навевал лишь тревогу, сковывал конечности, и, когда они подошли к той самой, нужной им, комнате, Джисон незаметно поёжился.       Но до цели оставалось совсем немного, не время было пугаться. Шагая во мрак холодной комнаты, Джемин почему-то был уверен, что Ренджун именно здесь. Он словно на автомате включил свет, нащупав пальцами выключатель на стенке. Свет мгновенно озарил комнату, резанув по глазам, но...       Ренджуна там не было.       – Что вам надо?       Джемин и Джисон синхронно вздрогнули, заслышав знакомый голос. Ренджун, будто подкравшись незаметной мышью, стоял прямо позади них.       – Ренджун! – Джемин с мимолётные облегчением выдохнул, опустив плечи. – Я рад, что с тобой всё в порядке. Но...       Ну, это было грубо сказано. Круги под глазами, тонкие-тонкие и до ужаса бледные запястья рук, зеленоватый оттенок кожи... Он почти сливался со стенами. Они были зелёного цвета, потому что как-то в детстве Ренджун услышал, что зелёный развивает чувство прекрасного.       – Зачем вы пришли?       Он выглядел очень сонным и уставшим. Должно быть, не спал долгое время, чтобы не мучиться чужими кошмарами. От одного только взгляда на него становилось не по себе, набрасывалась на плечи усталость и тянуло в лёгких. Джисон чуть попятился назад; ему казалось, что холод, исходящий от Ренджуна, ещё больше замораживает кожу, источает куда больший страх-страх-страх. Джемин неверно прочистил горло, ощутив всю его сухость, и осторожно спросил:       – ...Ты не знаешь, что случилось?       – Нет, – тут же пощурился Ренджун. – А что случилось? – он внимательно оглядел Джисона, в голосе скользнула нотка настороженности. – И почему ты такой... Встревоженный? – И тут, словно контакты наконец сомкнулись, осознание пронзило его болезненной стрелой. – О нет! Только не говорите, что...       Голос пропал, ему не хватило сил закончить это откровенно дурацкое предложение. А Джемин, в общем-то, и сам всё понял. Но решил всё же озвучить, словно в этом содержался некий вердикт:       – Джено совершил теракт.       Озвучив это, он почувствовал пробежавшие по спине мурашки. Действительно ли это случилось? Неужели всё настолько серьёзно?.. Ренджун выглядел так, будто всё ещё не хотел верить в это. Джемин, впрочем, и сам ещё не до конца поверил.       – К-какой сегодня день?.. – с трудом выдавил из себя Ренджун, взгляд его как-то странно забегал.       – Девятнадцатое июня, – с неменьшими усилиями отчеканил Джемин. – День соревнований.       – Нет...       Ренджун содрогнулся всем телом, так, будто в этих словах Джемина прозвучало некое заклинание или, быть может, проклятье. Отзвенел в отдалении колокол, ознаменовал окончание торжества; все вороны с кладбища разлетелись, оставив лишь пустую неплодородную почву. Взгляд Ренджуна стал пустым, прямо таки мертвенным. Исчез оттуда всякий смысл, прежде такой ему присущий, исчезла глубина, оставив плавать лишь неверие на поверхности... Он сделал шаг в сторону.       – Неужели... Д-девятнадцатое...       На ватных ногах Ренджун куда-то пошёл, стремительно ускользая взглядом. Джемину стало не по себе, потому что всегда, когда тот находился в таком потерянном состоянии, это не предвещало ничего хорошего.       – Ренджун?       Он тут же пошёл за парнем, успев вовремя схватить за руку, и одним жестом заставил посмотреть себе в глаза. В чужих мутных зрачках Джемин видел лишь только собственное отражение и больше ничего; сковывающая темнота холодного коридора.       – Что это значит? Ты всё это время знал? Ты знал, что это случится девятнадцатого июня?       – Д-да... – вопросы сыпались как снег, что бывает в конце декабря в их городе, и всё же Ренджун не скрывал, что всё это время он знал, знал всю правду.       Именно на этот факт Джемин и разозлился; как-то неосознанно, как если бы злость была чем-то ощутимым, свинцовым и тяжёлым. Он почувствовал, как наливаются этим металлом его конечности, как тяжелеет голос.       – И ты ничего не сказал? Ты молчал всё это время?       – Я...       – Почему?       В глазах Ренджуна блеснула боль. Он выглядел таким хрупким, но в то же время устойчивым, не теряющим равновесия; гораздо более стабильным, чем тот же Джемин.       – Я не мог предать Джено...       – Ты издеваешься?!       Джемин ещё крепче сжал его запястье, совершенно не контролируя ни одну чёртову эмоцию; как вдруг почувствовал на плече руку Джисона. Это было настолько неожиданно, что он просто замер.       – Хён.       Одного только этого слова, слетевшего с губ такой успокаивающей мелодией, хватило, чтобы заставить Джемина ослабить хватку, а потом и вовсе отпустить чужую руку. Он весь как-то сжался, поник взглядом. Выдохнул. Джисон, убедившись, что всё наконец-то в порядке, успокоился и сам; а потом столкнулся взглядами с Ренджуном.       – Скажи, Ренджун, – произнёс он ровным голосом, пусть и слегка охрипшим, и даже чувствовал, как постепенно отпускает его шок. – Ты действительно любишь его?       Ренджун сглотнул проблески неуверенности.       – Я люблю его, но я боюсь его.       Звучало слишком искренне, чтобы поставить эти слова под сомнения. А потом раздалось всё тем же голосом, но в два раза громче:       – Я люблю его больше всего на свете.       По груди вдруг словно что-то резануло. Джисон потопил взгляд где-то в глубокой-глубокой темноте.       – Значит, мы не должны ему навредить.       Звучало вполне логично, быть может, даже излишне логично. И Джемина, судя по собравшимся к переносице бровям, это не устраивало.       – Стоп, давайте разберемся.       – Давайте я сам вам всё расскажу, – прервал его Ренджун, видимо, уже смекнувший, что к чему. – Отвечу на любой вопрос, который вы зададите. Но для начала давайте съездим в магазин, – он чуть опустил взгляд, спрятав его за отросшими тонкими волосами. – У меня закончился кофе.       – Хорошо, – чуть помедлив, с ноткой недоверчивости согласила Джемин, – мы съездим. Но не в магазин, а в аптеку. За снотворным и успокаивающим чаем.       Ренджун, впрочем, не возражал: с одной стороны потому, что он знал, что с Джемином спорить бесполезно, с другой – потому, что и сам не отрицал, что кофе ему вовсе не нужен, а вот поспать – очень даже. Сам Джемин, в свою очередь, сканировал Ренджуна по-прежнему каким-то странным взглядом, а потом этот же взгляд перевёл на Джисона – так, как будто бы это младший только что всё это предложил, а не он сам.       Было очень темно, когда они вышли на улицу. Машина Ренджуна стояла в тени дерева, она была из разряда недорогих и достаточно простеньких, Джемин не привык на таких ездить; но он сам вызвался сесть за руль, аргументируя тем, что Ренджуну опасно водить в таком состоянии, а у Джисона нет прав. Машина завелась, и уже через пару минут они гнали по ночному городу, заштрихованному заводским дымом и покрытому блеском разнообразных кричащих вывесок. Ренджун попросил Джемина отвезти их в какую-то определённую аптеку, которая находилась хрен знает где, да ещё и петлять приходилось через все эти светофоры, спешные автомобили и загадочных пешеходов; и у Рена было двадцать минут, чтобы расставить всё по полочкам.       – Джено планировал это уже достаточно давно, – рассказывал он, сидя на заднем сидении, и казалось, будто ему было совершенно всё равно, слушают его или нет: он говорил сам с собой. – Сначала он смутно себе это представлял. Потом как-то так получилось, что нашёл Сто двадцать семь. Преступную группировку, которая занималась незаконным сбытом и продажей оружия. Джено сначала купил у них два пистолета, а потом всё как-то завертелось, закрутилось, и вот: они уже стали друзьями. Как-то раз Джено и меня с ними познакомил, но я ещё тогда заметил, с какой кровожадностью смотрел их лидер, Ли Тэён, мне в глаза. – На некоторое время Ренджун замолчал, будто собирался с мыслями, распавшимися, в одну кучу. – А потом Джено словно в какой-то момент закрылся, перестал рассказывать мне о Сто двадцать семь. Да и о своём плане говорил меньше. Мне приходилось вытягивать всё это из него. Я сам выведал, что Джено планировал настоящий теракт, в который собирался завлечь Сто двадцать семь. Он говорил, что это не будут бессмысленные убийства, он говорил, что вообще никого убивать не собирается. Его целью был именно захват заложников, потому что за них, во-первых, будет бороться государство, а значит, оно выслушает всё, что Джено скажет. А во-вторых, он планировал и сам «поработать» с заложниками. Сказал, что попробует перевести их на свою сторону. Для него это не так уж сложно, учитывая, что многие его либо ненавидели давно, либо возненавидели уже после теракта, а значит, попадут под влияние его проклятья и будут ему подчиняться. Джено сказал, что заставит всех полюбить свои проклятья.       Джемин и Джисон – оба – молчали. Казалось, что каждый из них думал о чём-то своём. Когда миновали светофор, витрины горящие задребезжали на периферии зрения чем-то изысканным, Ренджун продолжил:       – Потом я как-то узнал, что Джено наметился на девятнадцатое июня. Я точно не уверен, почему, но вроде бы это день рождения его отца. Джено ненавидит своего отца. У них очень плохие отношения. Это его отец привил ему ненависть ко всему миру и такую отчуждённость от всех. Ну, я, конечно, не психолог, но я уверен в этом.       Джемин как-то демонстративно вздохнул. Дорожные знаки пестрели перед лобовым стеклом, и перед очередным пешеходным переходом он затормозил. Не выдержал, бросил грубо:       – Если ты знал, почему ты ничего не сделал?       – А что я мог сделать? – Ренджун бросил отчасти обиженный, задетый какой-то взгляд в зеркало, где попытался уловить эмоции на лице Джемина. – В полиции бы меня послали. В администрации колледжа тоже. Никто бы мне не поверил. Люди никогда не замечают знаков настоящего террориста, списывают всё это на тяжёлый характер.       – Ты мог остановить Джено! – голос совершенно случайно вырвался криком, и Джемин содрогнулся от собственной внезапной и совершенно не объяснимой злости. – Ты мог сделать хоть что-то!       – Я был... Как бы сказать, – Ренджун чуть сощурился и отвернулся, пытаясь подобрать нужные слова. – Ну, в изменённом состоянии сознания. Я ничего не осознавал и ни о чём не думал.       – То есть тебя вообще не волновало, что мужики в ружьями и пистолетами ворвутся к нам в колледж, – голос Джемина будто рычал, и когда последний человек закончил переходить дорогу, он резко-резко стартанул; Джисона, сидящего рядом, даже вжало в кресло. – Всё, что тебя волновало – это грёбаный Джено. Я не знал, что ты такой эгоист.       – Я не эгоист! – возразил Ренджун; судя по выражению его лица, он действительно принимал эти слова близко к сердцу. – Мне жаль, что я ничего не сделал. Я мог рассказать вам, предупредить вас. Но когда мы с Джено поссорились, я просто... Мне жаль. Я совсем потерял счёт времени.       Джемин промолчал; хотя в его глазах словно горела мысль о том, что если Бог существует, то – он надеется – Ренджуна накажет. Джисон смерил его презрительным взглядом, но тому было ни горячо, ни холодно. Мчали как молния: не хватало только открытых окон и попутного ветерка. На поворотах, где забор, ограждающий газон, уже знатно подкосился, заносило довольно сильно. Фонари превращались в мелькающие размытые точки, соединённые цепочкой света. Небо гудело, нависало тёмным покрывалом; звёзд было ни черта не видно.       Когда Джемину в голову вдруг почему-то пришла сцена, где они с Джено жарким летом в каком-то безызвестном поле, местоположение которого он уже забыл, занимались сексом, его чуть не вырвало. Он довольно резко надавил на газ, машина затормозила и в секунду остановилась; все внутренности скрутило.       – Мне нужно подышать.       Джисон, естественно, не мог ничего не заподозрить. Когда Джемин вышел из машины, младший тут же сорвался вслед за ним, перед этим бросив Ренджуну быстрое и хрупкое: «Подожди здесь, я сейчас».       Было по-ночному свежо, даже прохладно, в сравнении со знойным солнечным полуднем. Ветерок слегка колыхал кончики волос, волнами проходился по кофте, окутывал оголённые участки кожи умиротворительной прохладой. Джемин стоял спиной к машине, возле самого бордюра посреди безлюдной улицы, на которой они остановились. Джисон точно не был уверен, но, кажется, тот вдыхал ночной воздух и глядел на тёмное небо; поэтому младший встал рядом с ним и принялся делать то же самое. Где-то вдалеке жужжали автомобили и переливались цветным светом неоновые вывески магазинов.       – Джемин, – выдохнул Джисон паром на пропитанный дымом воздух. – Почему ты вдруг стал таким злым?       – Тебе кажется, – отрезал тут же тот как-то холодно, не отводя взгляд от мрачного горизонта.       – Нет, мне не кажется. В чём дело?       Джемин не мог ему врать. Он это знал. Джисон сканировал его как открытую книгу, и соврать было просто-напросто невозможно.       – Да я... – Джемин вздохнул, позволив всей злости, которая ему самому была не по нраву, улетучиться куда-то в чёрные облака. – Поверить не могу, что Ренджун всё это время знал и ничего не сказал. Он мог предотвратить это.       – Но он любит Джено, – Джисон взглянул на него, казалось, что звёзды на небе внезапно выползли из-под завесы тьмы и упали в его глаза. – Ренджун – хороший человек. Значит, и Джено тоже хороший человек.       Джемин глянул на него в ответ, но остался неуязвим чужим блестящим взглядом; только сухо усмехнулся и потрепал младшего по спутанным волосам, как какого-то ребёнка.       – О, Боже, мой маленький мышонок, – прошептал. – Какой ты наивный. Ты ведь сейчас не серьёзно?       Но Джисон, кажется, был всё-таки настроен серьёзно; он ловким движением убрал чужую руку от своей головы и спросил прямо, даже как-то броско и, может, чуть-чуть, нагло:       – А если бы я запланировал нечто подобное, ты бы пошёл и рассказал об этом всем?       Джемин на секунду замер. Казалось, что он врал всей своей сущностью, когда выдавил из себя:       – Думаю, да...       – А если бы меня, скажем, повязали? Сдал бы меня полиции?       Теперь на «подумать» понадобилось куда больше времени, чем секунда. Джемин опустил взгляд, явно о чём-то размышляя, затем нервно сглотнул – Джисон заметил это по движению кадыка – и, подняв взгляд обратно, заявил как-то твёрдо, но с ноткой усмешки:       – Слушай, нет смысла сравнивать эти две ситуации. Джено и Ренджун встречаются. А мы с тобой просто друзья.       Как же откровенно фальшиво звучало.       Джисон многозначительно покачал головой, после чего позвал его жестом обратно в машину. Выражение на его лице было непонятным; а может быть, это Джемин просто взял и отказался его понимать. Он даже не сразу заметил, как Ренджун нагло опустил стекло и, высунув чуть-чуть голову за пределы окна, бросил:       – Ты сейчас под птичий помёт попадёшь.       А ведь над ними действительно летали вороны. Словно на кладбище. Только сейчас заметив это, Джемин, не желающий чувствовать себя испачканным памятником на могиле, тут же сел обратно за руль. Перед тем, как машина наконец тронулась, он услышал над самым ухом голос Ренджуна:       – Сначала в себе разберись, а потом других осуждай.       Город пестрел и золотился, встречные автомобили встречались всё реже, всё чаще в окнах мелькающих мимо жилых домов гас свет. Зазывающие вывески уже конкретно надоели утомлённому сознанию, но оставалось проехать всего один район, поэтому Джемин держался.       – Джено сказал, что его цель – это заставить всех полюбить свои проклятья. – Ренджун продолжил свой рассказ; в тёмном стекле он уловил собственное отражение. Поверить не мог, что выглядел таким хрупким и болезненным. – С помощью колледжа он хочет докричаться до властей, а потом уже, через СМИ, до всего остального мира, насколько это вообще возможно. На самом деле, Джено вообще никого и ничего не боится.       – А что Джено собирался делать с теми, кто, скажем, не полюбит своё проклятье, не попадётся под его собственное или, например, уже нашёл своего соулмейта? – спросил вдруг Джисон, который, судя по всему, единственный здесь был искренне заинтересован. Ренджун в одну секунду весь как-то сник.       – Я как-то задал ему этот вопрос, но так и не получил внятного ответа.       Когда название заветной аптеки уже вылезло в паре метров, Джемин надавил на тормоз. Машина остановилась слишком резко и внезапно, но ему, казалось, было плевать. Он бросил лишь:       – Приехали. – Потом обернулся к заднему сидению, но глядел не на Ренджуна, а куда-то мимо. – Честно, Ренджун, рядом с твоим домом столько аптек. Почему именно эта?       – У них самое дешёвое, – не задумываясь, выдал тот. – И мне скидки, так как я постоянный посетитель. Идите, я подожду в машине.       Джемин, казалось, едва удержался от того, чтобы закатить глаза. Тем не менее, из машины всё же вышел и даже дверью не хлопнул. Быстрым шагом направился к аптеке, над котором ярко светила вывеска, и у самого входа его догнал Джисон, который тут же пробурчал что-то вроде:       – Хён, пожалуйста, контролируй себя.       – Это ты себя контролируй, – хладнокровно выдал тот. – Нельзя быть таким добрым. Тебя обманут.       – Нельзя быть таким чёрствым.       Когда они открыли дверь и зашли в аптеку, над головами прозвенел колокольчик. Их встретил добродушный взгляд кассирши и фраза: «Я вас слушаю» в застывших глазах.       – Здравствуйте, самое мощное снотворное, что у вас есть, – отозвался Джемин заготовленной фразой, затем обернулся к Джисону и добавил полушёпотом: – Лучше быть чёрствым, чем таким доверчивым и наивным.       – Нет, так ты сделаешь себе только хуже, – деловито заметил Джисон. Затем вежливо обратился к кассирше: – И ромашковый чай, пожалуйста.       Девушка кивнула, а через минуту уже появилась у кассы с дорогим и на вид качественным снотворным и упаковкой чая с изображением ромашек. Вышло всё это запредельно дорого, но у Джемина было достаточно денег; он быстро расплатился, забрал всё и поторопился обратно на улицу. Джисон последовал за ним как собачка, когда вдруг воздух холодный врезался в лицо и он услышал:       – Хуже уже некуда. Нет ничего хуже, чем ожидать от человека чего-то хорошего, а потом получить нож в спину.       – Не суди по Джено, – вырвалось само собой. Вырвалось без подтекста, без насмешки, без чего-либо негативного.       Но Джемин всё равно замер. Он почувствовал себя так, будто его нагло провоцируют, но не собирался поддаваться на эти уловки. Только взглянул на Джисона с некой претензией и протянул:       – Хочешь поссориться?       – Извини, – виновато пробормотал тот, поджав губы. – Сболтнул лишнего.       Джемин бы сказал, что всё нормально, вообще окей, без проблем, не извиняйся; но не стал. Сам не знал, почему. Когда они подошли к машине, то заметили, что внутри никого не было; и только потом обратили внимание на Ренджуна, который стоял позади автомобиля и, судя по задранной вверх голове, смотрел на звёзды. Вернее, пытался их рассмотреть.       – Ренджун? – позвал Джисон, потому что Джемин, очевидно, его звать не собирался.       – Я знаю, что вы против Джено, – проговорил Ренджун; в его голосе звучала твёрдая настойчивость, и это было даже странно. Он не оборачивался, только глядел в одну точку где-то там, наверху. – Но дайте ему шанс. Пожалуйста, просто дайте ему шанс.       В этот раз Джемин уже не удержался от того, чтобы закатить глаза. Он в два шага сравнялся с Ренджуном и прямо перед его глазами потряс пакетом с лекарствами.       – Смотри, видишь? – явственно и сухо. – Это я потратился на тебя, а не Джено.       – Ты всегда был таким.       В глазах Ренджуна, стоило ему только произнести эти слова, промелькнула какая-то непонятная, глубинная мудрость; он вдруг взглянул на Джемина, заставив того вздрогнуть. Звёзды плясали над их головами, пусть их даже было не видно, пусть густые облака скрывали всю их ярчайшую энергию. Они бы могли так смотреть друг на друга ещё долго: Ренджун – прямо, пытаясь проникнуть куда-то внутрь, Джемин – отчасти испуганно, отчасти даже виновато. Но голос Джисона их всё же прервал:       – Давайте уже просто сядем в машину и поедем домой.       И Джемин, в самом деле, уже готов был последовать его совету, и развернулся даже; как вдруг услышал голос Ренджуна, интонация которого резко переменилась на шутливую:       – Что, думаешь, ты такой крутой с этими своими длинным ногами?       Казалось, в этот момент он думал: «Так вот, на что Джено повёлся. Его ноги». Конечно, он старался разбавить атмосферу; но Джемин, как бы ни пытался это скрыть, всё равно был разозлён, расстроен и – напуган. Самая ужасная смесь эмоций, которые ему только приходилось испытывать в своей жизни.       Дорога обратно пролетела в полнейшем молчании.       Было уже за полночь, когда Джемин и Джисон только закончили раскладывать на полу свои спальные места. К счастью, у Ренджуна нашлось целых два матраса, одеяла и подушки, что весьма удивительно. Сам парень, уже принявший душ и снотворное, с кружкой ромашкового чая в руках заглянул в комнату, сказал, что если парням что-то понадобиться, пусть позовут, и пожелал спокойной ночи. Когда он собирался уже пойти в свою спальню, Джемин вдруг спохватился и, оторвавшись от раскладывания одеяла, спросил:       – о, Рен, можно взять у тебя бумагу и ручку?       – Конечно, – тут же отозвался уставший, но добрый голос. – Там, на столе. Ну всё, я пошёл. Спасибо за медикаменты, я верну деньги.       – Считай, что уже вернул, – улыбнулся Джемин; удивительно, как сильно поменялось его настроение с тех пор, как они сидели в машине. – Приятных снов.       – Да, приятных снов, – вторил ему Джисон прямо перед тем, как Ренджун уже закрыл дверь.       На комнату опустился мягкий голубой свет: Джемин выключил противную лампу и включил ночник. Довольно забавный, в форме полумесяца. Джисон наблюдал, как старший берёт чистый лист и садится за письменный низенький стол. И он, естественно, из любопытства тут же подполз к парню, словно кот к хозяину.       – Что ты делаешь? – спросил.       – Хочу разобраться в себе.       Не то, что бы ответ его устраивал, но Джисон знал, что больше он не получит: поэтому только вернулся к постели, и, почувствовав вдруг усталость и тяжесть во всём теле, тут же рухнулся на неё. Отвернулся к стене, на которую причудливым голубым узором ложились блики. Закрыл глаза – темнота, его любимая темнота – и выдохнул тихо, даже не думая, что Джемин услышит:       – Я бы хотел быть с тобой и в дальнейшем.       Но он услышал; услышал, и сердце у него замерло. Возможно, что-то внутри, какая-то натянутая струна, была задета; и Джемин медленно, будто робототично, отложил ручку в сторону. Затем он обернулся на Джисона, и показалось вдруг, что он так далеко, невыносимо далеко, как те самые звёзды на небе; и поэтому он решил подползти ближе.       – Так почему ты не можешь? – спросил.       – Потому что я не знаю, что будет завтра.       – А если я скажу, что завтра всё будет хорошо?       Молчание. Глухое, холодное, неприятное молчание, оно знаменовало собой отторжение реальность, замыкание в собственных мыслях. Джисону честно хотелось ответить хоть что-нибудь, но язык просто-напросто не шевелился; дрожь пробрала всё тело.       Внезапно он ощутил тёплую руку Джемина, ткань перчатки, нежными волнами поглаживающую его по спине.       – Спи, мышонок, – проронил Джемин; его голос звучал тихо и там близко-близко, будто он нависал над самой головой и шептал в ухо. – Сегодня был такой стресс. Тебе нужно поспать. И чтоб без кошмаров, ладно?       Джисону просто хотелось плакать. Все внутренности сжались до ужасающих пределов, сердце забилось как при панической атаке, с губ сорвалось:       – Я люблю...       Но голос будто пропал. И он, нервно сглотнув, мысленно душа себя руками, отчаянно продолжил:       – ...Хорошие сны.       Джемин, напоследок оглянув парня, убедившись, что он хорошо укрылся одеялом, наконец, с облегчением выдохнул. Затем потянулся обратно к столу, схватил ручку и бросил то, что вертелось в мыслях:       – Я тоже люблю хорошие сны. Я вообще люблю спать. Спокойной ночи, мышонок.              А вот Ренджун спать совсем не любил.       Небо серебрило, где-то на востоке уже поднималось бледно-фиолетовое солнце, когда он вдруг понял, что фиолетового солнца не бывает. А значит, это место было чем-то нереальным, воображаемым. А значит, это было сном.       Первой мыслью было: надеюсь, это не кошмар. Впрочем, яркое солнце и цветастое небо вряд ли походили на кошмар, но Ренджун знал, что местность бывает обманчива. Затем он, вникнув в пустоту окружающего пространства – смесь пастельных тонов, серебра и жидких кристаллов – попытался понять, в чей же сон его занесло сегодня. Может, это Чонло в глубине души обожает нежные оттенки, а может, Донхёку снится очередная наркомания-             Джено?!       Едва завидев знакомый силуэт где-то в дали, Ренджун тут же сорвался с места. Как это обычно и бывает во снах, бежать он старался со всех сил, но по ощущениям двигался как улитка. Чёрт возьми, он так давно не попадал во сны Джено. Даже не мог вспомнить, когда это было в последний раз. Чёрт возьми, он вообще так давно не видел Джено!       – Джено!       Он позвал так громко, как только мог, и Джено, к счастью, всё-таки услышал. В одну секунду расстояние между ними, казавшееся несколькими метрами, сократилось до несчастных сантиметров. За такую абсурдность податливость силе мысли Ренджун и любил мир снов.       – Джено! – он тут же схватил парня за плечи, буквально впившись в них. – Джено, послушай меня внимательно! Запомни всё, что я сейчас скажу!       Джено глядел на него совершенно спокойно, без капли удивления или радости. Казалось, он пребывал где-то глубоко в своих мыслях. Это и не удивительно; он ведь не знал, что находится во сне.       – А ты веришь в реинкарнацию?       Спросил так внезапно, что Ренджун даже опешил от такого вопроса. Затем быстренько собрался с мыслями и настоял:       – Не отвлекайся! Скажи, ты осознаёшь, какое завтра число?       – Двадцатое, – спокойно выдал Джено.       – А месяц?       – Рен, какое это имеет значение? – попытки Ренджуна воззвать к осознанности Джено, чтобы сломать сон, не увенчались успехом. – Ответь мне лучше, что ты думаешь по поводу этого мира? Этой жизни? Доволен ли ты своей жизнью?       – Джено, послушай меня-       – Говорят, у человека много жизней, – но ход мыслей Джено уже было не остановить; он развернулся к пустоте, когда всё вокруг вдруг начало меняться прямо на глазах. – Получается, в прошлой жизни я мог быть не таким мудаком, каким являюсь сейчас. Может быть, я был отличным послушным мальчиком, гордостью колледжа или даже вуза, учился на отлично и все меня любили и хвалили. А в этой жизни я стал ублюдком, опасным для общества. А в следующей, быть может, буду дворовой собакой. И всё это – я, всё это – один и тот же человек. Подумать только...       Серебристую кромку небосвода как рукой сняло, нежно-розовое пространство трансформировалось в куски белых облаков и голубого полотна, блекшего на горизонте. Всё это небо походило на обои windows первого в жизни Ренджуна компа, который он увидел, и то – в доме своего любимого дяди, только вернувшихся из богатых средневосточных стран...       – Джено, мы с Джемином и Джисоном думаем о том, что с тобой делать, – он решил не тянуть время, которого и так обычно было мало и критически не хватало; приступил сразу к делу. – Мне кажется, Джемин хочет напасть на тебя. Если ты позволишь ему это сделать... Нет, если ты позволишь кому угодно напасть на тебя, то у тебя будут проблемы. С полицией, с законом... Думаю, сам знаешь. Я хочу спасти тебя. Хочу не дать тебе совершить ошибку.       Если начало его речи Джено ещё слушал, то под конец он совсем потерял интерес и увлёкся изменчивостью и гибкостью окружающего пространства. Всё вокруг было подвластно мысли, слеплено из хрупких сгустков энергии, раскадровка прошедшего дня с приправой из фантазии и больного воображения. Он заговорил так же внезапно, как прямо перед ним заблестел горизонт:       – Папа всегда говорил мне: «Всё в этом мире изменчиво». Всё меняется, абсолютно всё. Люди, обстоятельства, события, окружение. Всё временно. Ещё Соломон говорил об этом. Как думаешь, мог ли я жить во времена Соломона?       – Джено! Сосредоточься! – Ренджун вновь схватил его за плечи, вцепившись в кожу ещё сильнее, чем прежде. – Ли Джено! У тебя будут проблемы! Ты должен сам отпустить всех заложников! Ты должен просто сдаться! Не совершай ошибку! Не губи себе жизнь!       В этот миг он заметил в чужих глазах проблеск некой безрассудности, отточенного безумия; что-то граничащее с отчаянием. Захотелось даже одёрнуть руки, словно от кипятка; но Джено уже сам оттолкнул Ренджуна. Затем с его губ сорвался смех, приглашённый и небыстрый, но такой отчётливый и...       Пугающий?       – А ведь человеческая личность такая хрупкая, – начал он; совсем рядом с ними вдруг возникло изображение, плохо продуманное и подвижное, какого-то младенца. – Вот, к примеру: этот человек ещё не имеет личности, характера, увлечений, хобби, интересов, политической позиции, религиозной принадлежности, и, быть может, не имеет ещё даже имени. А через двадцать жалких лет – миг в вечности – он уже будет занимать долженственную позицию в бизнес центре, будет увлекаться классический музыкой и по выходным ходить в кинотеатр на новинки, – картинка превратилась, штрих за штрихом, пиксель за пикселем, в какого-то неизвестного мужчину средних лет, похожего на актёра из популярной дорамы или модель с обложек журналов. – Забавно, да? Как всё меняется. Но это всё-таки один и тот же человек.       Ренджун смерил его взглядом, полным непонимания и отторжения.       – Я не понимаю, к чему ты клонишь. Какое сейчас дело до всей этой философии? Джено, ты жить хочешь?       Но ответа не последовало; Джено лишь молча глядел ему в глаза, стеклянные и полные неразборчивых мыслей; глаза человека, зашедшего в тупик.       – А какой я, Ренджун?       – Что?       – Какой я? Есть ли у меня личность? А что, если в один день я проснусь совершенно другим человеком? Допустим, завтра я буду милым и добрым Джено. На один день я стану тихим и спокойным, заведу себе собаку, какого-нибудь самоеда, буду гулять по полю и изучать всякие растения. А на другой день я проснусь уже другим Джено, совсем другим. Я буду гонять в пьяном угаре на машине от ментов. Может быть, собью парочку человек. На третий день я снова буду другим Джено, новым, да и звать меня, может, будут уже даже не Джено...       – БУДЬ ОБЫЧНЫМ ДЖЕНО!       Ренджун не планировал кричать так громко, но каждое малейшее желание во сне трансформировалось во что-то масштабное, преувеличенное и искажённое. Так или иначе, его ничего не волновало: он сдавил пальцы на чужих плечах, заставив Джено смотреть ему и только ему прямо в самые ядра зрачков.       – Прошу, будь обычным Джено! Сосредоточься и не совершай ошибок! Пожалуйста, у нас мало времени! Ооочень мало! Послушай всё, что я скажу!       Но он даже не успел толком договорить, как вдруг пронзило осознаниея: всё вокруг начало исчезать. Небо бледнело, мутнело вплоть до бесцветности, казался нереальным воздух, трёхмерность пространства, собственное тело – всё искажалось и растиралось, дымилось и расщеплялось на атомы.       – О нет... Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет! Чёрт, Джено!       В одну из последних секунд, что неслись скоростным поездом по рельсам времени, Ренджун успел схватить его за руку и крепко-крепко её сжать.       – Запомни, Джено, ты должен сдаться сам!       – Я никогда не сдамся, – отрезал Джено; даже в этот момент, когда он уже просыпался, когда всё вокруг походило на конец света, он оставался упрямым до победного.       – Джено, пожалуйста, послушай-       ...       Звон будильника. Проклятый звон проклятого будильника.       За окном ещё было темно. Ренджун даже не знал, зачем вообще завёл этот будильник. Быть может, он рассчитывал увидеть кошмар и тем самым хотел застраховать себя от участи быть в нём на протяжении долгого времени. А может, он просто забыл отключить свой ежедневный будильник. Какая уже была разница?       Ренджун даже не знал, кто из них находится в большей опасности: он или Джено.       Знал только, что за Джено беспокоится куда больше, чем за себя самого.