Отчаяние

Потерянная Лирианна без всяких эмоций упала на постель и стала усердно глядеть в одну точку, пытаясь собраться с мыслями. В груди болезненно заныло, заклокотало что-то недоброе, словно часы, отсчитывающие время до самого ее конца. Да, любить тяжело, и, как бы глупые поэты ни славили эти «светлые» чувства, пока любовь в ее жизни приносила только неизмеримо сильную боль и нескончаемые страдания. Ее супруг любил — но, поглядите, он от этого и испытывал страшные муки, медленно, словно тающая свеча, затухая. Она любила супруга — но и здесь не было и тени окрыляющего чувства счастья, воспеваемого во многих романсах, которые она часто исполняла на своих концертах. Лирианна неспешно поднялась с тяжёлым вздохом и подошла к зеркалу в резной серебристой раме у стены. На нее устало смотрели безжизненные глаза из-под растрёпанной малиновой челки. Женщина расправила чуть помятое сиреневое платье, выпрямилась, вытерла редкие слезы и развернулась, направляясь прочь из Дворца Весны и хватая по какой-то ведомой лишь одному Богу причине арфу. Еле волоча ноги, Лирианна плелась по Садам, бесчувственно наступая на прекрасные цветы. Она не замечала ничего вокруг; в голове прокручивалась лишь одна мысль: «Он оставил меня, разбил мне сердце, отобрал детей». Ее любовь становилась такой сильной, что почти граничила с ненавистью, но раз за разом, когда вот-вот все эти чувства выплеснутся из чаши терпения, она себя останавливала, одергивала. Нет, она не хочет боли Амадею, не хочет мести. Она ни за что бы не хотела, чтобы ее любимый человек страдал, пусть он и причинил ей столько мук. Женщина присела под цветочный навес перголы, расположила небольшую арфу на коленях и начала играть. Сначала торопливо, неуверенно, порывисто, но вскоре ее мелодия успокоилась, вошла в такт и приобрела необыкновенно печальный оттенок. У Лирианны была одна способность, поражавшая ангелов многие годы: она умела говорить музыкой, и этому ещё в дореволюционные времена научила Ами, готовившегося, как она сейчас это понимает, таким образом признаться в своих чувствах возлюбленному. Лира уже не чувствует за это обиды, нет, наоборот, ей при этих воспоминаниях о маленьком счастливом Ами невольно хочется улыбнуться. Теперь Ами уже нет. Лирианна может рассказать, что угодно, с помощью музыки. Может поведать невероятную приключенческую историю, может описать глубину чувств между Солнцем и Луной, и все ее прекрасно поймут, каждую ее фразу, каждое ее слово. То был язык сердца, и, когда сердце пело, играла и арфа, открывая душу хозяйки и рассказывая другим о том, что ее тревожит. И сейчас арфа пела. Каждая ее струна с неимоверной печалью отзывалась на прикосновения изящных пальцев Лирианны, а та, склонив голову, тихо подпевала инструменту. Эту мелодию, эти слова когда-то давно, здесь, в Эдемском саду, она услышала от Амадея и навсегда запомнила. И эти воспоминания, приятные и одновременно чрезмерно болезненные, вызывали чувства не менее страшные, чем вся любовь ее. На грудь давило что-то тяжёлое, сдавливало, перекрывало дыхание, и чувствовался будто бы треск, едва слышный звон. Постепенно сознание уходило, но Лирианна во что бы то ни стало хотела допеть до последних строк, доиграть до самой последней ноты, поэтому продолжала играть, задевая струны арфы. Медленно, неторопливо отстукивали часы времени ее последние секунды жизни, но женщина, будучи уже мертвой, все ещё будто бы хотела пропеть: «Я люблю — и потому живу я».

***

Амадей узнал о смерти Лирианны вечером, позже других — слухи быстро распространялись, но до заснеженных земель Зимы все доходило куда медленнее. Он был поражен тем, что душевная боль может оказаться сильнее жизни, настолько, что приведет к погибели; кроме того, он не мог уложить в голове мысль, что бедная Лирианна так страдала, так любила его и детей, что просто не вынесла этих мук и умерла. Или, может быть, ее убили? Этого варианта он тоже не мог не допускать. Но это не умаляло его непосредственной вины. Он понимал, что поступил чересчур жестоко с матерью его любимых детей, со своей женой, в браке с которой он пробыл столько тысяч лет. Но, довелось бы ему вернуться в прошлое и исправить то, что он совершил, поступил бы он по-другому? Вряд ли, и Амадей это понимал. Малыш Кэрил — ему было не больше четырех лет — уже ждал отца в постели, рядом с сестрой.  — Мама снова на работе? — спросил маленький ангел, и Эния так же, как и он, уставилась большими глазками на папу.  — Она вчера, во Дворце Всеотца, обещала прийти, — напомнила девочка.  — Нет, — растерянно произнес Амадей, присаживаясь рядом с детьми; он погладил обоих по голове, в это время подбирая нужные слова. — Ваша мама, она… она не придет.  — А когда придет? — Кэрил приподнялся с подушек и поглядел на отца; Эния почувствовала что-то неладное, нехорошее в голосе папы, потому заранее напряглась, приготовилась к неприятным вестям.  — Вы давно просили, чтобы я рассказал вам сказку, — чуть помолчав, перевел тему Амадей, укрывая детей одеялом потеплее и ложась рядом. — Слушайте, пока я не передумал. Давным-давно, когда нас с вами ещё не было, Закат полюбил Рассвет… Кэрил, уже забыв про то, что мама, как и обещала, не пришла, стал внимательно слушать сказку, ведь отец так редко проводил с ними время. Эния нехотя отвлеклась от темы матери, но, вполуха слушая историю, все ещё размышляла о том, что же могло такого произойти.  — Рассвет был чудесен, прекрасен, он предвещал, что Солнце вот-вот превнесет жизнь в окружение, что все будет объято лучами его. Закат же, наоборот, сулил только наступающий холод, тьму и беспокойные кошмары, он чувствовал себя порочным, недостойным Рассвета.  — В конце сказки они все равно будут вместе, — вздохнула Эния, теряя интерес.  — Мне бы тоже хотелось в это верить, — вздохнул Амадей, осторожно поглаживая засыпающего Кэрила по голове. — Увы, им не суждено быть вместе. Закат, приносящий с собой лишь мрак и тени, и вправду не достоин прекраснейшего Рассвета.  — А так Рассвет ему сказал? — задумалась Эния, почесав кончик носа.  — Нет. Просто… Закат совершил в жизни множество нехороших вещей, часто поступал совсем не правильно. Он и до сих пор продолжает совершать ошибку за ошибкой… Поэтому Закат не может даже надеяться на любовь Рассвета.  — А вдруг Рассвет любит его и таким?  — Спи, Эния, — Амадей убедился, что дочь лежит удобно и в тепле, и поднялся с постели. — Завтра… завтра предстоит долгий день.