Днём не видно звёзд (экстры)

— Сколько-ж ещё тетрадей этих… — женщина покрутила в руках красную ручку. Бросила взгляд на окно, что выходило на калитку, ведущую к выходу со школьной территории. Внезапно её глаза округлились. — Люд, кил кунта! Ты глянь-ка, там Азовцев что ли с Ахматовой идёт?       Другая женщина оторвалась от своей стопки тетрадей, поднялась из-за стола и сделала пару шагов к окну, стуча каблуками по деревянному полу учительской. Опёрлась руками о подоконник, чтобы лучше разглядеть удаляющихся лицеистов. — Аннé! И правда! Он ещё и сумку её несёт! — она вытаращила глаза. — Юлашкинчен Ахматова лайӑхрах вӗренме пуҫлать! Маттур Андрей, ну маттур. Вӑл лайӑх ача, — одобрительно кивнула учительница. — Вӑл ҫав бандиткӑна юратса пӑрахнӑ пулмалла! Ачана ҫӑлас пулать, Зина! — всплеснула руками другая.       Зина лишь махнула на Люду рукой. — Ӗнен лайӑххине — вара вӗсен пурте лайӑх пулать.

***

— По-моему, это мне надо твой портфельчик носить до дома после школы, — в глаза ей бросился его омерзительно-чистый и наглаженный красный галстучек, повязанный на шее под таким же омерзительно-чистым, накрахмаленным воротничком рубашки. — Ну нет, тебя ж твои Чапаевские сразу… ну, нехорошо это, Лер, — почти сразу после приветствия он подхватил спортивную сумку Леры, с которой та вечно таскалась в школу. Так что обе руки были заняты. — Да я шучу, Андрейка, не кипятись, — она потянулась, пока они вышли из дворов от школы на главную улицу, чтобы перейти дорогу. Взору открылась широкая Волга, обрамлённая балюстрадами набережной с той и с другой стороны. — И не с Чапаевскими я… они там, на Гражданке тусуются, и рано мне пока к ним. Это-о всё потом. А мы маленькие, но гордые, на.       Весеннее, апрельское солнце середины дня уже заметно пригревало, снег давно сошёл и где-то даже зацвела ранняя зелень. Природе Чувашской было всё равно на перестройку, на грядущий дефолт и приватизацию, она только старалась оправдать «солнечное» название республики. Да и Лере приятно было иногда ненадолго обо всём забыть — о незаживающих ранах, о собственном плачевном положении и о том, что дома снова нечего есть. Ведь пока она не найдёт, чем себя покормить — никто за неё не побеспокоится. — Кстати, это, Лер… у меня просьба есть. То есть разговор, — Андрей, переложив сумки в одну руку, поправил очки и заправил за ухо прядь невероятно светлых волос, что так очаровательно золотились на свету с подачи того же солнца. Отвернул взгляд в сторону, стал зачем-то разглядывать блестящую вдалеке водную гладь. Неловко было за свою просьбу. — Чё такое? — а Лера как обычно безмятежна. Закатала рукава своего спортивного костюма, да и шла преспокойно. Не замечала, что с Андреем что-то не так. — Ну, я сегодня с утра в школу пришёл, а там Артём… с фингалом и в ссадинах весь. Синий такой, с ума сойти! Венера Азаматовна наругала, мол, позор для пионера с разукрашенными лицом щеголять, — он поджал губу, чуть ссутулился. — Та-ак, — Лера сразу обрела интерес к разговору. — По-мойму, Артёму не Венеры Азаматовны бояться надо, а мамки евоной, — она сплюнула на асфальт. — Его, — поправил Андрей. — Да мне без разницы, эп чӑваш ачи, не обязана ваш русский знать, — она отмахнулась, а Андрей только понурил голову. Он иногда пытался хоть как-то помочь с исправлением табеля. Но если отметки сделать лучше у него ещё как-то получалось, то Лерину речь он пока укротить не мог. — Так ачё, кто ему в рожу-то дал? За какие заслуги? — Он сказал, что кому-то там рубль одолжил, а когда с него потребовали больше, отказал. Вот его и ну… ты поняла, — Андрей вздохнул. Ох как он не любил всё, что связано было с разборками, да и в целом с насилием. Но время было такое, не для пацифистов. — Сказали ещё, что если он не даст сверху ещё три рубля, то и до нас с Мариной с лёгкостью доберутся, — поджал губы. — Во дурак, — Лера шикнула.       Разбираться в делах какой-то жертвы аборта не хотелось, но если дело хоть краем касалось Андрея… тут, на Кирпичке, каждый малолетка знал, что есть определённые люди, за которыми могут стоять другие, более весомые определённые люди. Андрея, хотел он того или нет, в лицо знали многие, даже на других улицах. Во многом из-за Леры, ну или «Ахмата», как её обычно называли на районе. — Ладно, не боись, Андрейка, решим проблему. Нормалёк всё будет, — она легонько толкнула его в бок. Лера представляла, к кому сегодня пойдёт после того, как закинет домой сумку. Соваться на Нижний проспект в одиночку не хотелось, но слышала она о них всё больше и всё больше плохого. Артёмка был не первым на Лериной памяти, с кого некие хулиганы пытались стрясти деньги. Надо будет подтянуть Шныря и Наглого, а дальше видно будет, какой масштаб бедствия. Решено. — Спасибо, Лер.       Они остановились у подъезда обветшалой двухэтажки где-то на улице Афанасьева в городе Чебоксары. В дворе, на только отремонтированной площадке, резвились дошколята. Солнечные лучи пробивалось через ветви пока голых деревьев с кое-где проступившими почками, рисовали на дворовой пыли забавные узоры. Лера вдохнула свежий, несущий тепло и весну воздух. Несмотря ни на что, весна была хорошей. Лучше, чем зима. Тогда всё как-то тяжелее. А Лера не любила сложно жить. Хотя и приходилось. — Без проблем. Тогда с тебя домашка по физике, — она сунула руки в карманы олимпийки, переминаясь с носка на пятку. Запрокинула голову, прикрыв глаза и наслаждаясь ласковым солнцем. На жизненном пути оно улыбалось ей как-то редко. По сути всего один раз, как раз зимой. Когда она встретила Андрея. — Хорошо, — он уже отдал Лере сумку, но всё не уходил. — Тогда до встречи, — сказал такой интонацией, будто ждал ещё чего-то. — Давай, свидимся завтра, — она открыла глаза, взглянула на Андрея, что стоял на расстоянии приличного шага. Взгляд невольно обвёл его с головы до ног. И как ему не надоедает носить постоянно этот уродский галстук?       Им было уже по шестнадцать, а Андрей так и не перешагнул на следующую ступень и не стал комсомольцем: едва он достиг верхнего пионерского рубежа в четырнадцать лет, всё в одночасье рухнуло. Советский Союз распался, ВЛКСМ распустили, и выше шагать было уже некуда. А обязаловка как была, так и осталась. Учителя ещё не смирились, что ничего привычного больше нет. Да и пионерия сама по себе никуда не делась. Что делать — никто не знал, поэтому все просто продолжали по инерции заниматься тем же самым невзирая на то, что некоторые пионеры были уже слишком взрослыми.       Лера нахмурилась. Форма эта ещё с портфелем… прям маменькин отличничек. Но поэтому, наверно, она и не бросила его однажды на растерзание улицы.       Потому что он был другой.       Они постояли ещё пару мгновений в тишине. Никто и не сдвинулся с места. — Ну чё ещё? — Лера выгнула бровь. — А ты? — из-под толстых линз прямоугольных очков на неё уставились такие красивые, блин, голубые глазки.       Лера сжала губы. Тяжело устоять. Она бросила беглый взгляд по сторонам: никого на расстоянии метров двадцати вокруг. — Ладно, иди сюда, — она буквально дёрнула его за красный галстук к себе, быстро сняла с чужого носа очки и поцеловала как-то не слишком нежно, но попыталась сделать это мягче. Целоваться Лера тоже умела плохо, до сих пор училась на Андрее. А он только рад, вцепился ей в рукав мёртвой хваткой и держит.       Она выдохнула ему в губы, тут же отступила на шаг назад и всучила назад очки. — Всё, шуруй, — бросила она и, не оборачиваясь, зашла в подъезд. — До завтра, Лера! — донёсся вслед счастливый голос.

***

      Лера открыла дверь квартиры, прошла в затхлое помещение, где ремонта не было будто со времён Молотова. А может так оно и было, Лере не особо интересно. Даже обои переклеить она не могла по финансовым причинам. Прошла в одну из двух комнат, бросила сумку в угол и упала на диван с расправленной постелью. Уставилась в потолок. Мысли шли как-то туго, а на отколупавшейся кое-где потолочной побелке тоже игралось солнце. Оно в апреле в Чебоксарах было везде: на тротуаре, в окнах квартиры… и на волосах Андрея, ещё красиво подсвечивало его глаза. А вот Лера почему-то постоянно оказывалась в тени даже самым светлым июлем.       Она потянулась к столу, нащупала пачку дешманских сигарет и достала себе один столбик. Иногда в голову приходило осознание, что так, как в её жизни, быть не должно. Должно быть, наверно, как у Андрея. Или как у Артёма с Маринкой. Даже как у Наглого, который Жека на самом деле. Их родаки любили, лелеяли там, даже если денег не было. Им есть куда и к кому вернуться. Лера так же наощупь нашла спички, прикурила.       А она, Лера Ахматова — сирота. Квартира от предков досталась, но их в её жизни не было как будто с самого начала. Была только улица, вечная борьба за выживание и всё такое. Пока остальные одноклассницы обсуждали дискотеки, косметику и мальчиков, Лере ещё в детстве пришлось забыть о своей половой принадлежности. Как можно лучше притвориться пацаном, доказать, что она тоже чего-то стоит. В результате таких разборок её иногда ждала больница, когда забирали с новым переломом. Порою травмпункт ждал других, а её — побег. В худшем случае детская комната милиции. Но и оттуда получалось улизнуть. Государству было как-то не до Леры, никто в детдом не забрал, вот и жила себе одна.       Лера стряхнула пепел в толстую, стеклянную пепельницу, поднялась. Тут же её встретило собственное отражение в зеркале напротив дивана. Она посмотрела на словно чужое, осунувшееся лицо. Красивой Лера себя не считала. Примерным и покладистым характером тоже никогда не отличалась. Оттого не понимала, зачем сдалась Андрею. Ведь вокруг куча хорошеньких, длинноногих и умных пионерок с шелковистыми длинными косами. На которых смотришь — и сразу пробирает восхищение и зависть. Ему была нужна такая же, как он сам. «‎Спортсменка, комсомолка и просто красавица» — как любила говорить Венера Азаматовна. Из всего этого в Лере была разве что спортсменка, и то с натяжкой. — Харе страдать, чё как баба, — фыркнула она вслух, затушила бычок. Нужно идти, Андрейкины проблемы решать. Может, заодно и рубль на продукты надыбает.       Поднялась, скинула олимпийку и бросила на кровать. Надела другую (всего их у неё было две), переделала хвост. Подумала, что надо, может, подстричься. А то и за волосы оттаскать могут. Но это потом. Умывшись напоследок, Лера вышла из квартиры.       Первым делом она по расписанию устроила на пятаке сбор с пацанами. Собирались «Московские» в заброшенном гараже на Московском проспекте, недалеко от главной дороги. Там недалеко были и турники, чтобы совмещать приятное с полезным. Но сначала нужно было попетлять по дворам. Так что дорогу к заветному месту знали только избранные. Объяснить в чём сыр-бор труда не составило, решили не брать с собой шелуху и пойти на разговор втроём. А их будут ждать, Лера знала.

***

— Влюблённая волчица уже не хищница, — прыснул Шнырь, пока они спускались к Нижнему проспекту, чтобы решить возникшую с Университетскими проблему — те постоянно ошивались по заброшкам недалеко от института Яковлева, одного из лучших в Чебоксарах. Собственно, оттуда и название. — Кирик, — Лера резко остановилась, обернулась на друга. — Завались, — смерив его самым строгим в его недолгой жизни взглядом, она обернулась и молча пошла дальше. — Так они реально уже заебали. Помаленьку двигают свою территорию и думают, что им всё сойдёт с рук, пока Джокер на халтуру уехал, — Наглый нагнал Леру, встав на её защиту. — Мы-то сейчас войну не будем развязывать, а? Со старшими ничего не обговорив. — Да какая там война, на них дунешь — разлетятся сразу. В крысу всегда всё делали. Так и щас разбегутся. Только и могут, что с пионерчиков трясти деньги мамкины, — Лера сплюнула на асфальт. — И старших у нас нет, мы сами себе старшие. — Да я не о том. Если там реально какая-то жёсткая тема, то с нас же за всё спросят, когда придётся Афанасьевских и Герценов подключать? — Мы пока только поговорить, — она пощупала рубцы на костяшках пальцев. Зажили с последней разборки. — Даже если реально жёсткая тема, то её явно не наши начали. Давить Кирпичку они первые стали, а мы просто лопнем этот пузырь.       Катящееся к горизонту солнце больше не выглядело добрым и ласковым, оно тоже чувствовало напряжение каждой мышцы, что были в Лере, Жене и Кирилле. Ведь грядущий разговор мог действительно остаться разговором, а мог обернуться чем-то куда более серьёзным. Лера никогда не боялась старших с других улиц, хотя каждый там был взрослее её как минимум лет на пять. Чем увереннее и спокойнее стелишь, тем лучше можно оценить соперника и исход разговора. Пацаны этого не понимали, они легко зверели и лезли в драку. Им не хватало женской руки — Лериной, в частности. На горле.       Они дошли до нужного места без затруднений. Лера постучала по погнутой, со вмятинами железной двери их новой конуры. Оттуда спустя время высунулась какая-то опухшая рожа. — Опа, леди. Сколько в час? — рожа икнула, показавшись полностью.       Баб в уличных кругах терпели редко. Понятия каждого новоиспечённого бандита твердили ему, что он по определению сильнее любой женщины. А Лера могла доказать обратное, Виктор Палыч из школьного кружка по борьбе не даст соврать. Ей приходилось тяжелее среднестатистического пацана, но она быстро ставила на место тех, кто считал себя слишком умным, чтобы с ней считаться. — Завались. Я Лера Ахмат, Московская. Зови Лома, — она спокойно стояла напротив рожи, а руки в кармане олимпийки уже мысленно тянулись к этой опухоли, чтобы научить её уму-разуму.       Рожа заметно афигела с такой наглости. Но послушно скрылась, едва заслышала прозвище Леры. Спустя минуту к ним вышла такая же тройка во главе с каким-то щеглом. Она быстро оглядела его: одет простенько, лицо небритое, глаза впалые и какие-то глупые. Плечи расправлены, явно не чувствует в Лере угрозы. А зря. — Какая приятная встреча. А Джокер у нас теперь баб на разборки отправляет? — молодой человек, уже заметно ощетинившийся, сделал к компании пару вальяжных шагов. — А Лом с каких-то пор сам боится выйти поговорить и отправляет вафлёров, — Лера улыбнулась. — Нехорошо получается, что вы наших пионеров щемите, а к нам прийти в гости не хотите, — она склонила голову набок.       Под «нами» она имела ввиду не только своих ребят, но Афанасьевских и Герценов, группировки по численности их превосходящие, с которыми они были в относительном содружестве. Именно Лера в своё время не дала двум гигантам проглотить Московских. — Не по-пацански как-то.       Человек напротив сощурился, состроил отвращённую гримасу. Он понял, в чём дело и оскорбление ему не сильно понравилось. Слово за слово, напряжение всё росло и росло, и любое неосторожное слово могло вызвать взрыв. — Не по понятиям наших обманывать, и впрягаться за чушпанов тоже, — выплюнул он. — Не по-пацански. — Заливай больше, — шикнул Шнырь. — За своих всегда впрягаемся. Ловко вы отвлекаете нас от того, что асфальт чужой оттяпать хотите, а? — И стрелочка у вас хорошо поворачивается, — оскалился Наглый.       Воздух вокруг буквально искрился. Вдалеке слышался весёлый визг детей, шелестели под ногами листья, оставшиеся с прошлой осени. Солнце закрывала девятиэтажная хрущёвка, отбрасывающая на лица большую, недобрую тень. В тени Лера всегда была своей.       Оппонент немного помолчал, пробуя на языке слова. — Давайте так. Сейчас сделаем вид, что этого разговора не было. Мы забываем про вашего чушпана, вы про нас. И отправьте на разговор кого-то посерьёзнее хиленькой бабы, — на его лице появилась хищная улыбка.       Кровь забурлила внутри, застучала в висках, заставляя кулаки сжаться сами собой. Дыхание стало тяжелее, сердце рвалось прочь из груди. Глаза непроизвольно сощурились, заставляя мозг быстро-быстро думать. Оценить вероятность. Мгновения молчания превратились в минуты, в часы, тягучую бесконечность, где Лера была наедине со своим разрастающимся неистовым гневом.       Выбор нужно сделать…       Сейчас.       В миг Лера ударила его кулаком в челюсть. Пацаны сразу подхватили, бросились на соперников. Они слишком близко к чужому логову, в любой момент на подмогу может выскочить ещё десять таких же, и тогда станет сложно. Лера сразу отрезала рылу возможность кричать: хорошенько наступила на трахею. А дальше всё как в тумане: новые удары, резь в челюсти, чужой кулак, прилетевший сначала в нос, потом в бровь. Тихо сделать всё не вышло. Возня поднялась серьёзная. Кровь шумела в ушах, подначивая бить сильнее, резче, злее. Они всегда пытались уронить её достоинство. И всегда за это получали. — Менты!       Пять букв словно молотом ударили по голове. — Узнаю, что вы на наш район суётесь — зарою! — рявкнула Лера напоследок.       Взгляд её затуманился, она махнула пацанам рукой и все тут же сорвались прочь со двора, врассыпную вверх по проспекту. Схема на такой случай была отработанная, встречались всегда на пятаке, только доходили разными путями. Ноги несли её сами, прочь от дубинок, газовых гранат и бесконечных допросов под лампой.       «Зачем ты это сделала?»       Лёгкие начало жечь от долгого бега. Она вся в крови, нельзя сбавлять шаг, пока не увидел кто-то другой.       Лера перешла на шаг, когда они оказались на Кирпичке. Взглянула на руки — те немного дрожали и снова были измазаны в крови. Зашла поглубже во дворы, остановилась у какой-то витрины, взглянула в отражение на стекле. Поняла, что бровь разбита, из носа сочится кровь, по всему лицу новые ссадины. Вот твари… Лера сжала губы, побрела дальше. Выглянула из-за угла, тихо выругалась и спряталась обратно за дом. Возле их пятака бродили менты. Видимо, сегодня назначили патруль. Значит, встретится с пацанами получится только завтра, а щас надо кабанчиком домой. Лера развернулась, сплюнула на асфальт кровавую слюну и быстрым шагом пошла вдоль бесконечных хрущёвок и сталинок в сторону улицы Афанасьева.

***

— Алло, здравствуйте. Это Марина, а можно Андрея? — Ой, здравствуй, Марина. Да, сейчас позову.       Лера стояла в коридоре, приложив трубку к уху и накручивая телефонный провод на палец. В соседней комнате из приёмника играла, кажется, Татьяна Буланова. — Алло, Марин? Что случилось? — на другом конце послышался обеспокоенный, по-странному родной голос. — Это Лера. Приходи, — Лерин же тон напротив, почему-то сразу похолодел. — Лера? — пару мгновений в трубке было тихо. — Поздно очень, меня мама не пустит, — зашептал Андрей.       Ахматова побарабанила пальцами по тумбе, подбирая слова. — Это важно. Возьми с собой эту свою… ну как её, с крестом. — Аптечку что ли? — Ага.       На другом конце снова повисла тишина. — Ладно, что-нибудь придумаю. Жди.       И сразу послышались гудки.       Лера положила трубку на станцию, вернулась в комнату и села на на постель. Татьяна Буланова продолжала нашёптывать свою заунывную «Не плачь», но она не вслушивалась. Лера только чувствовала, что желудок снова прилип к спине. Последний раз поесть перепало вчера днём. За окном стемнело, город погрузился в привычные и понятные Лере ночные сумерки. Слабо горела лампочка под потолком, явно уже на закате своего срока службы. Радиоприёмник поскрипывал и иногда шелестел, но функцию свою в целом исполнял. Думать снова тяжело, в голове пустота. Лера потянулась к пачке сигарет. Как-то странно. Есть нечего, зато сигареты всегда есть. Закурила.       Спустя минут двадцать в дверь постучали. Андрей жил в пяти минутах ходьбы от Леры: видимо, остальное время потратил на придумывание плана побега. Но Андрейка всегда был мозговитым, так что она и не сомневалась, что ему удастся улизнуть из дома.       Едва дверь открылась и Андрей увидел побитую Леру, лицо его приняло самый жалостливый на белом свете вид. У них была приличная разница в росте — почти полголовы — так что при взгляде сверху вниз он выглядел ещё более жалобно. — Заходи, — махнула рукой Лера, проходя вглубь тёмной квартирки. Андрей разулся и пошёл следом. Оставил аптечку и сумку на диване, сходил помыл руки. Лера в это время всё так же сидела на постели, смотрела теперь тупо в стену. Олимпийку почти сразу после возвращения застирала от крови, так что осталась в одной чёрной майке.       Андрей вернулся, попутно вытирая руки о штаны. Остановился перед Лерой. Оба молчали. — Никто вас больше не тронет, — сухо обронила она, опустив голову. — Всё решили.       «Наверно» — пронеслось в голове. Скорее всего, впереди их ждали ещё большие проблемы. Но думать об этом не хотелось. — Да я вижу, — Андрей наклонился, взял Леру за подбородок и поднял её лицо к себе, осмотрел. Кровь кое-где успела запечься, но обработать всё же стоило. — Голодная? — взглянул в её потемневшие зелёные глаза, всегда напоминающие ему какую-то мглистую болотную топь. Такую густую, мрачную и бесконечно глубокую, таящую много разного внутри. — Очень. — Есть что-то дома?       Она помотала головой. — Укҫа ҫук, — коротко ответила. — Понятно, — протянул Андрей. — Я тебе там принёс гречки с колбасой. Маме сказал, что Марине срочно понадобилась дополнительная помощь в приюте, где она помогает иногда, ну я рассказывал. — Это хорошо, — Лера сразу оживилась, даже немного улыбнулась. Но безмятежность ещё не вернулась. Она хотела было встать, но он не дал. — Сначала обработаем, — твёрдо сказал он.       Лера расслабилась. — Так точно, товарищ Азовцев, — хмыкнула.       И Андрей принялся смачивать вату перекисью и промакивать раны Леры. Руки, коленки, даже шею как-то умудрилась зацепить. Видеть её лицо таким искалеченным ему всегда хотелось меньше всего. Учитывая ещё, что всё это… из-за него. От такой мысли стало ещё более тошно. Но он не мог отказать и не прийти. Даже если не получилось бы придумать предлог, чтобы уйти в такое позднее время — сбежал бы. Хоть как-то отплатить ей, помочь в ответ.       Андрей раньше был далёк от всего криминального, от всего грязного и кровавого, в чём Лера варилась ежедневно. Насилия никогда не любил и даже слышать о таком не хотел. Но с появлением Ахматовой всё встало с ног на голову и вот, он сам стоит и помогает бандитке залечить раны. Не хотелось признавать, но в какой-то степени ему было даже выгодно оставаться рядом с ней, хотя он оставался не поэтому. Но таким как он — хилым и «примерным» чушпанам, не состоящим ни в какой банде, жизни обычно не давали. До недавнего времени он сам иногда приходил домой побитым и вечно без денег. А Лера его защитила… зачем-то. Андрей не знал, с какой целью она тогда спасла его от шпаны.       Любить Леру было тяжело. Иногда она была весёлой и жизнерадостной, иногда как сейчас… задумчивая, тихая и какая-то маняще-таинственная в своей закрытости, словно какая-то загадка, к которой Андрею нужно подобрать решение. Иногда она целовала его первая, иногда и вовсе отталкивала. Он не знал, в каких они отношениях и есть ли у них вообще какие-то отношения. Ему порою казалось, что любить Лера не умеет. Вот он закончил обрабатывать раны, наклеил на подбородок лейкопластырь и оставил маленький поцелуй на щеке — а она резко развернулась, глаза их пересеклись и Андрея ошпарило чужим суровым взглядом. — Чтобы быстрее зажило, — немедленно оправдался он за свой поступок.       Андрей никогда не знал, какую реакцию вызовет его действие. Но Лера была… другой. Именно поэтому он оставался. Поэтому носил её сумку после школы, помогал с уроками и чувствовал обязательства. Лера однажды обмолвилась парой слов о своём детстве, так Андрей узнал, что выросла она почти на улице. Этим он объяснил себе такое… странное её поведение. Казанский феномен быстро распространился по всему СССР, а уж до близкой к Татарстану Чувашии он дошёл особенно быстро. Появились свои авторитеты, группировки, понятия. А Лера была неизменной частью этого жестокого и беспощадного мира. Но она помогала Андрею, хотя ответная выгода, которую он мог дать, была крайне маленькой. — Спасибо, Андрейка, — губы Леры растянулись в отдалённое подобие улыбки, хотя глаза были такими же измученными и равнодушными. Теперь она смотрела на него снизу вверх, пока сидела на диване.       Зрительный контакт продолжился в тишине. Андрей разглядывал лицо Леры, испещрённое новыми ссадинами и старыми шрамами. Он думал, какой бы она была, будь обычной девочкой. Наверно как Артём была бы. Взбалмошная, лёгкая на подъём, уверенная в себе. И он бы всё равно её любил. А эта Лера была серьёзной, очень. И видела гораздо больше плохого, чем все остальные. Иногда жестокая и чёрствая, иногда пыталась быть нежной. Андрею странно было думать, что она такая же, как и все остальные бандиты. Она озлобленная на обычных людей, не брезгует насилием, даже считает его правильным. Ведь «‎Пацаны выкладывались на все сто. Наша жизнь по минутам расписана — спорт, сборы, набеги, войны. Мы сами себе не принадлежим. А вы не с улицы, живёте в свое удовольствие. За это и пиздим» — так Лера однажды сказала.‎ Но Андрей успешно закрывал на это глаза, и на то, что она могла в любой момент поступить с ним так же, как с любым другим человеком не с улицы. Потому что любил.       Внезапно Лера поднялась, сократив расстояние меж лицами до неприлично близкого. Она молча смотрела в его глаза, что больше не светились, спрятанные под чёлкой. И всё равно красивые. Светлые. Не такие, как у Леры. И сам Андрей был таким светлым, совсем не похожим ни на кого из её окружения. Он умел любить, заботиться и, кажется, делал это всё для неё. Целовал так мягко, касался так ласково, чутко и искренне. Ей ни за что не хотелось, чтобы он её когда-то оставил и лишил того трепетного ощущения внутри, что наполняло тело в эти моменты. Ей всё ещё иногда было странно, она не всегда знала, как реагировать на выкрутасы Андрея вроде внезапных поцелуев. Но как могла старалась не отпугнуть.       Андрей затаил дыхание: ждал её следующего шага. Лера только отодвинула его в сторону и пошла на кухню. — Давай есть, — донеслось до его ушей.       Она разогрела принесённую еду, живот урчал от вида такой манящей гречки вдвойне. Сели за стол. — Чай есть? — Андрей оглянулся. Кухня была крохотная. Одна тумба, верхний шкафчик, плита и маленький холодильник, небольшой стол да две табуретки. Вот и всё убранство. Ну, ещё лампочка под потолком. Лера мало кого звала домой: ремонт ей крайне не нравился. И Андрей казался ей каким-то лишним на грязной и блёклой картине её жилья. Слишком светлый, слишком опрятный и безупречный. Но он всё равно приходил и его вовсе не смущало, что белые носки тут нещадно пачкались. — Вуоде быф, — Лера мотнула головой в сторону шкафчика, пережёвывая попутно колбасу. О, вкуснее этой еды она ничего в жизни не ела. — Твоя мама — Богиня, — на радостях заявила она, проглотив полтарелки почти не прожёвывая.       Андрей, что уже стоял у плиты с чайником, тихо усмехнулся. — Я передам, — он обернулся, губы украсила скромная улыбка. — Ну, не прям так. Собаки ж это, ҫынла калаҫмаҫҫӗ, — прыснула Лера. Андрей тоже посмеялся, вернулся к ней за стол. — Скажу, что они виляли хвостиком и очень радовались, — он снял очки, протёр линзы уголком свитера, в котором пришёл. Такой бежевый, с коричневыми нитями. Наверно, мягкий.       Лера продолжила заталкивать в рот еду, и в голову пробралась какая-то странная мысль. Ведь она реально как собака. Андрей её подкармливает, по голове гладит и всё такое, а она вон — стережёт, на обидчиков гавкает. Лера повела плечами, колупаясь вилкой в тарелке с оставшейся гречкой. Не, херня.       Кухню снова затопила тишина. В долгой паузе раздавалось только мерное шипение газа на плите. Но это хорошо. За окном давно темно — хотя день теперь прибавляется — из приоткрытой форточки тянуло весной, цветущей под окном черёмухой и чем-то таким тёплым, что не могло вместиться Лере в душу. Недавно Андрей подарил ей несколько тюльпанов. Где взял — не сказал. А она никогда не думала, что однажды эту халупу украсят цветы. Лера душой была ближе к пацанам, а тут цветы, ей, как женщине… Но было неожиданно для себя приятно. Носилась она с этими цветочками только так. Спрашивала даже у Саши, своей единственной подруги, как сделать, чтобы они простояли дольше. И розовые бутоны украшали подоконник уже пятый день, заставляя Леру гордиться своей рукастостью. Вот такая она: и в глаз даст, и за тюльпанами поухаживает.       Вместе с ощущением сытости пришло умиротворение. Андрей разлил чай по сколотым кружкам, откопал где-то пряники столетней давности. Стали грызть, всё так же молча. Разговаривать им всегда было особо не о чем. Хотя Андрей иногда пытался поделиться чем-то из своего вычищенного пионерского мира, у Леры это вызывало только тревогу и отвращение. А про свою жизнь ей рассказать было нечего — да и там сплошная кровь, товарищ неженка от жестокой реальности всегда отфыркивался. Он-то любил книжки всякие мудрёные читать, чего-там выискивать. Такой смышлёный… Лере почему-то нравились умные. Насмотрелась она уже на уличных балбесов. Хотя иногда Андрей был слишком умным, и она переставала понимать смысл сказанных им слов. И всё-таки что-то в этом мальчике с планеты «Идеальность» было. — Я физику принёс, перепишешь? — нарушил молчание он. — Завтра, — Лера постучала пряником об стол — тот оказался каменным — и сунула обратно в пакет. Сейчас думать не хотелось вообще.       За стенами шумели соседи, а в квартире номер двенадцать чаще всего было тихо. Из приёмника в другой комнате зазвучал Виктор Цой со своей негромкой, сдержанно-мирной песней.

Крыши домов дрожат под тяжестью дней, Небесный пастух пасет облака, Город стреляет в ночь дробью огней, Но ночь сильней, ее власть велика.

      Чай допили, Лера убрала кружки со стола, сразу вымыла всю посуду. Вернулись в комнату. Андрей стал озираться по сторонам в поисках хоть какой-нибудь темы для разговора, но не нашёл. Стал рыться в сумке. — Ну, я пойду тогда. Поздно уже, — он неловко встал посреди комнаты.       Лера застыла у окна, вглядываясь в тёмную улицу. Недавно украли лампочку с единственного во дворе фонаря, так что теперь там хоть глаз выколи. Заслышав, что Андрей стал собираться, она обернулась. — А ты можешь ещё… э-э, на чуток остаться? — ей почему-то очень захотелось к нему прикоснуться, узнать, правда ли его свитер такой мягкий, каким кажется.       В глазах Андрея блеснула мимолётная надежда, он малость подумал. — Могу, если ненадолго, — он осмелел, сделал шаг ближе. И Лера сделала этот шаг.       Спустя мгновение они как-то ненавязчиво и словно это должно было случиться, оказались в объятиях друг друга. Лера обхватила его за торс, и под объёмным свитером, что оказался и правда очень мягким, ощутила щуплое мальчишеское тело. Тихо хмыкнула, ибо она была куда более рельефной в плане мышц. Но даже если он был тщедушнее некуда — всё равно оставался, вроде как, её. Хотя эта мысль тоже была какой-то инородной. Даже если Лера иногда и думала, что Андрею в пару нужна образцовая пионерка, на самом деле она этого не хотела. Она хотела, чтобы он оставался только с ней. Дарил цветы, обнимал и целовал только её. Чтобы всегда оставался таким же преданным, а она могла жадно наслаждаться этим до боли приятным чувством, которое Андрей называл «безусловной любовью». Она была готова сломать кости кому угодно, только бы не лишаться этой самой любви.       И всё ещё было странновато его обнимать. Лера не привыкла обниматься и хотеть каких-то этих телячьих нежностей. Пацанов она не обнимала никогда, Сашу, наверно, всего раз в жизни где-то в начальной школе. А сейчас они в десятом классе, и Лера впервые сама полезла к кому-то со своими соплями. Ну афигеть теперь.       Андрей дышал где-то возле её уха, словно укачивая Леру в своих руках. Он явно ждал этого больше и мысленных терзаний было у него по факту случившегося меньше. Внезапно Лера почувствовала, как чужие пальцы стянули с волос резинку и стали разбирать короткие пряди. От этой выходки внутри всё сжалось, по спине к затылку пробежались мурашки. Как же чётко она ощущала, что сейчас никому не сможет дать отпор. Спина открыта, бей кто хочешь. Но ещё Лера знала, что никто не ударит. Потому что Андрейка — этот хиленький пионер — был рядом. И ей нравилось, даже хотелось быть уязвимой. — Не думай ни о чём, — шепнул он, поглаживая Леру по голове. — Легко сказать, — ответный шёпот медленно растворился в мягких гитарных аккордах, плывущих из приёмника.

Те, кому нечего ждать, отправляются в путь Те, кто спасен, те, кто спасен. Тем, кто ложится спать – Спокойного сна. Спокойная ночь.