Сосуд

Если Полый не чудовище, то кто он? Если не демоны воют и извиваются адским пламенем в его нутре, то кто? Если не пластины собственных ребер раздирают его изнутри… … если. если. если. Заело безмолвную пасть под маской на «если». Нож меж коготков трясется, дрожит, режет глаза белыми бликами на исцарапанной стали; сквозь пыльный полумрак комнаты и густую дымку подсознания Полый не способен различить ничего, кроме холодного оскала лезвия. — Брат! брат-брат-брат, — слово искажается, вздрагивает, само на себя наслаивается, звонким эхом соскальзывает с краешков глазниц на виски — стискивает их так, что он, цепенея, с каждым мгновением сжимает нож лишь крепче. Алый шарф на шее пахнет металлом и солью. Полый оборачивается к сестре слишком невовремя: слишком поздно и вместе с тем слишком рано. Ведь стоит ему хоть краем взгляда уцепиться за Хорнет… (Хорнет сидит в углу, свернувшись эмбрионом. Ее темные-темные сетчатые глаза сверкают под маской; они сверкают злобой, болью и грязным, слишком грязным для ребенка животным страхом. Хорнет ведь не глупая. Хорнет ведь знает, что обычно следует за похищением девочки какими-нибудь «чужими злыми дядями». Поэтому Хорнет вздрагивает, держит за спиной острую вязальную спицу и вскрикивает: «Брат!».) — … брат! Сза… … стоит зацепиться краем взгляда — и он уже ощущает стянутость в глотке и то, как ноет глубокая и несомненно свежая царапина на его холке. Задние лапки по чужой воле отрываются от дощатого пола, передние — резко сжимаются от подступившего комом к горлу страха, голова не слушается и не поворачивается в сторону схватившего его жука. Жук ничего не говорит. Полый лишь ощущает на себе его тяжелый взгляд. — Мальчишка какой? Низкий голос с трудом пробивается сквозь загустевший воздух. Чужие когти холодом скользят сначала по горящим трясущимся ребрам, а потом по маске. — Он не Ткач. — Убей. убей? Хорнет жмется в стенку. Полый ловит чей-то смазанный силуэт боковым зрением и закрывает глаза. Шаги слышно. конец? Конец. Нож-то у этого жука намного больше и, вероятно, острее — Полый чувствует тяжесть и холод его лезвия на своем плече. У ребенка слишком мало сил, чтобы выбраться, поэтому жук сильно не торопится: острие медленно скользит по ткани рубашки, надрезая ее по шву. Судя по всему, вскроет глотку или, в особом случае, срежет его голову — шея-то тонкая, ни сил, ни ума много не надо. Полый вновь открывает глаза и опускает голову. Не хочет видеть, как схватят его сестру, которую он — как он думал — мог бы сберечь. Страх и ярость не спасут тебя, если ты мал и слаб. Побеждают не надежда, не желание, не жажда жизни — побеждает грубая сила. Ворот рубашки давит на горло, а острое лезвие слегка врезается в плечо, но он не кричит и не стонет. (Он ведь немой. Совсем-совсем. Но как же сильно ему хочется сейчас не пускать под маской слезу отчаяния, а по-животному реветь до хрипоты. Он хочет зареветь, но легкие лишь скручиваются в спазме.) Густой, плотный воздух прорезает голос — это крик. Не его. И все-таки — крик. От боли кричит кто-то впереди, и Полый невольно поднимает голову. С кончика спицы стекает красновато-коричневая кровь, каплет на белое платье, расходится по нежной ткани грязными пятнами. Хорнет бросает короткий взгляд на брата и пробивается вперед, рогами ударяя грузный силуэт меж ребер и заставляя тот с грохотом рухнуть на пол — в этот же момент Полый чувствует, как лезвие чужого ножа соскальзывает вниз, проламывая хитин на предплечье. Больно. Больно-больно-больно. Невыносимо больно. Глаза жмурятся до онемения век, искры и зеленые пятна распускаются в них лепестками БОЛИ. (Больно.) Полый рвется из сильной хватки так неистово, что очень быстро оказывается у ближайшей стенки — удар об нее отдается треском в маске и — снова, господи, прости, снова — болью. В глазу. Но эта боль — другая. Эта боль заставляет внутренних демонов подняться вновь, потому что Хорнет больше не зовет брата. Хорнет вонзает спицу в голову своего соперника хладнокровно — настолько хладнокровно, что от состояния, граничащего меж страхом, гневом и безумием, ее потряхивает. Она безмолвна и решительна. Но жук, который держал Полого, приближается именно к ней; Полый не видит этого, но слышит своим обострившимся до ужаса слухом. Он слышит, как циркулирует в его теле обжигающая кровь, слышит, как бьется сердце, слышит, как шипит кислота в его желудке. Слышит, как демоны воют и извиваются адским пламенем в его нутре СНОВА. Полый ничего не видит. Полый кричать не может. Зато Полый может встать и кинуться подбитым, но отчего-то таким сильным зверем на того, кто… НЕ ТРОГАЙ ЕЕ. Тело дрожит и горит. К горлу подступает кислый тошнотный ком, когда он видит собственную лапку на полу, но это… это же уже… не важно. Не важно. Не важно. Не-важно-не-важно-не-важно. НЕ ТРОГАЙ. Полый, сжимая коготками туповатый нож и роняя на пол вязкую кипящую кровь, прорывается к тому-кто-не-посмеет-тронуть. Задние лапки подкашиваются, не слушаются, алый шарф пахнет металлом и солью. НЕ СМЕЙ. Полый с размаху наносит удар и чувствует, как на расколотую маску летят ошметки крови. Кровь-кровь-кровь. Крови слишком много. Кровь. Полый не видит, не слышит и не чувствует ничего, кроме КРОВИ. Она такая… липкая… горячая. В нескольких миллиметрах от шеи пролетает острое лезвие, но Полый вовремя подается назад и… и снова удар. Глубокий, жадный, яростный: острие пробивает тонкий хитин на брюхе, скользит внутрь — и вот уже лапка погружается в с треском разорвавшуюся рану. Плоть бьется в жирном теле, коготки скользят по гладкой пленке на каком-то органе. Он вырывает из вязкого нутра ВРАГА трясущуюся лапку вместе с ножом и, прикрывая ей — окровавленной и будто бы сросшейся с рукоятью — пробитый осколком маски глаз. Сквозь пелену боли, тумана и грязи он смотрит, как жук падает и корчится, рычит, хватается за рану, ворочается, извивается. А затем Полый склоняется медленно-медленно, вдавливает его голову коленом в пол и режет его глотку. не смей. Полый задыхается. Хорнет, покачиваясь, поднимается с тела того, кого убила. Она роняет спицу в лужу крови. (СЛИШКОМ МНОГО КРОВИ.) — Брат… Ее голос дрожит. Полый падает.

***

Их общий отец — врач. Их общий отец ходит в белом, а поверх маски с рогами, подобными короне, носит огромные квадратные очки. Их общий отец смотрит на Полого, когда тот снова открывает глаза… глаз. Один глаз. Внезапно накатившее чувство нехватки чего-то очень важного заставляет его подскочить на кровати и слишком громко выпустить воздух из легких, и он бы, кажется, сошел с ума прямо в этот момент, если бы отец не взял его за лапку. За левую. Вместо правой у Полого теперь перетянутая бинтом зашитая культя. (Самое страшное здесь то, что Полый в с ё э т о помнит.) — Все хорошо, сынок. где хорнет. Это не вопрос — это требование, которое отец не способен услышать. Полый судорожно осматривается и видит сестру спящей — она, свернувшись маленьким клубком в новехоньком розовом платье, погружена в болезненный истощенный сон. Она подрагивает и прижимает к себе во сне его шарф. херра… ее мама… — Хорнет? Херра истекла кровью. Я не смог спасти ее, — с сожалением выдыхает слова отец. — Но с Хорнет все будет хорошо. Она моя дочь. Она будет жить с нами. … хорнет… Полый не знает, почему к его глазам подступают слезы, а к горлу — вновь тошнота. Полый ложится назад. … хорнет.

***

— Это мне? — голос сестры звучит тихо, вяло и чуть хрипло. В последнее время она не разговаривала с ним ни о чем — только смотрела на него безотрывным, неуловимым из-за маски взглядом и прижималась к нему каждый раз вместо того, чтобы плакать. (Она всегда была сильной. Намного сильнее, чем он.) Полый кивает, продолжая протягивать ей свой шарф. Он больше не пахнет металлом и солью — теперь только хвойное мыло и мягкая шерсть. Ветер скользит меж складок красной ткани, теплое летнее солнце уходит куда-то за темно-серую кромку Стен, куда-то далеко из Шиганшины, куда-то в далекий мир за границами… за границами, которые невозможно перейти. (Полый хотел бы попытаться, но… возможно… возможно ли?) да, это тебе. Полый кивает и улыбается — почти вымученно — где-то под керамикой заклеенной маски. — Спасибо… Хорнет неуверенно берет шарф из его лапки и неаккуратно оборачивает его вокруг тонкой шеи. — Спаси… Он поправляет его на ней так, чтобы сильно не болтался. — Спасибо. И обнимает ее. Потому что верит, что все будет хорошо. (Однажды Стены рухнут, но…) Полый верит, что все будет хорошо.