Сосуд

Просыпаться в теле кого-то живого слишком страшно, если ты всю свою жизнь пробыл ходячим мертвецом. Страшно открывать настоящий — один — глаз. Страшно осознавать, что дышишь. Страшно схватиться одной лапкой за другую и почувствовать тепло. Страшно слышать биение собственного сердца в груди. Страшно наконец-то ощутить себя не_в_цепях. Но страшнейшее из всего этого — страшного — Грезы; чужие Грезы, чужие мечты, чужой разум… теплый гладкий камень под ним, эфирно легкие ловцы снов, колесами и шестернями кружащиеся в сладком, точно нектар, золотистом воздухе. Он воздух этот в настоящие живые легкие не вдыхает, а медленно втягивает. Лапки, одновременно его и чужие, слегка подрагивают, но по какой-то причине ему вместе со страхом приятно. Почему Полый вообще оказался кем-то другим? Он отсеивает этот вопрос в тот же момент, как задается оным, ведь на самом деле ответа получать не желает. Он же не способен понять этот мир. Если такое произошло — значит, такое возможно, и этого знания ему достаточно. Разве что он хочет знать, кем именно он стал. Он же не привык жить без смысла и конкретной функции: он существует, чтобы делать что-либо необходимое этому миру. Как Сосуд он когда-то хранил Халлоунест, что должен был стоять вечно, но не простоял и пары тысячелетий. Только вот кто он т е п е р ь, что от него требуется о т н ы н е? Он готов выполнять это, чем бы оно ни оказалось. Комплекс "я-чья-то-вещь" не позволяет ему расслабится ни на минуту без четкого понимания, кому и зачем он мог бы оказаться нужен. Только вот здесь, в Грезах, нет ни единой лужи, ни единого зеркала, ни единой поверхности, в которой Полый мог бы разглядеть свое новое отражение. Он лишь смотрит на слишком маленькие для истинного своего обличья лапки, чувствует, как передние слабы и как нижние заплетаются в слишком длинной накидке. Чувствует один-единственный огромный глаз и короткую шею. Чувствует странное, внезапное облегчение… ах, накидка темно-синяя, сшитая из теплой плотной ткани. Видно, ее обладатель часто мерз. И, видно, этот самый обладатель очень любил Короля, потому что Полый замечает на тыльной стороне ладони символ Бледного, выжженный на хитине. Выжигание на теле, должно быть, больно… насколько же это надо было ценить, насколько обожать?.. но сейчас, в момент, когда он пришел в чужое тело лишь комом спутанного сознания, шрам этот уже перестал ощущаться. Полый пытается вспомнить, встречал ли он кого-то с такими чертами, когда еще жил в Белом Дворце, и поначалу ему в голову не приходит практически — точнее, абсолютно — ничего. Мелких подданных он в морды не узнавал из-за их одинаковости, а придворные мелькали пред его взглядом слишком быстро, чтоб он запомнил хоть кого-то из них. Может быть... кто-то из них? Из тех, кого никто, в том числе он, не имеет права забывать? Тех, чьи маски и контуры все-таки отложились в его сознании? Имя им — Грезящие. Их трое: Наставница, что спит в Архивах своих; Зверь, что грезит на ложе средь лабиринтов подземной глубинки; Хранитель, что… … в Шпиле своем сквозь сон наблюдает за Городом Слез. Лурьен, подаривший жизнь свою не только народу и не столько потомкам, а самому Королю. Лурьен со спрятанным под волнами синей ткани клеймом. я знал его, — и это все, что Полый говорит себе самому, когда мысль доходит до него окончательно. Он не рад оказаться в теле жука, по доброй воле погубившего себя во имя чужой цели и верящего, что цена не слишком велика. Он не рад, но он оказался. И все, что он должен теперь — это спать служить во имя него во имя любимого (кем-то другим) короля и конечно же помнить. И сочувствовать. По крайней мере, Полому больше не страшно чувствовать себя живым.