Сосуд

Последние дни своего заточения Полый проводит в забвении: тусклые отголоски реальности, слышимые и ощущаемые им раньше, в один момент пропадают, оставляя после себя лишь ватное покалывание в разуме. Ему кажется, что он одновременно спит и бодрствует — точно призрак его теперь покачивается в цепях, а сам он ни в Грезах, ни в Храме, а где-то между. Испытываемое им ощущение похоже на то самое чувство, когда в нескольких миллиметрах от шеи, свистя, проносится острие чьего-то гвоздя. Только длится оно словно вечно. И он не чувствует даже конвульсий, в которых все это время под звон цепей искажается, трескаясь и пуская на пол ядовитый сок чумного гноя, его тело. Но в один момент он приходит в себя. Он приходит в себя на липком от засохшего гноя полу, единственной оставшейся лапкой держась за растрескавшееся, но по-прежнему острое лезвие гвоздя. Гвоздь накрепко вбит в землю, а по ржавой стали подтекают разводы пустоты. Ему, кажется, наконец-то, спустя долгое время, становится больно. Хоть немного. Флер забвения, подобный блужданию по беспространственному безвременью, медленно спадает с его древнего тела, и он, поднимая взгляд вверх, вдруг понимает: во-первых, он все еще видит только одной глазницей, а, во-вторых, сеть бледных чар уже давно ссыпалась с потолка, как облупленная краска. Боль в последней ладони очень-очень слабая, врата открыты, а от опухолей остались лишь слабо кровоточащие ранки-трещинки. А еще он не может фокусироваться — души нет. Наверное, прос… _потерял_, пока висел в этой каменной тюрьме наедине с Лучезарностью и собственными галлюцинациями. Кстати, о Лучезарности. Полый ее исчезновению не то чтобы не удивляется — он, скорее, вообще не осознает, что это произошло… что это, точнее, вообще возможно; он не знает, что думать и чувствовать на этот счет, и потому не думает и не чувствует ничего. То, что она погибла, было бы на его месте очевидным для любого, но думать, почему, как и зачем, он не намерен. Ему не до этого. Не до того, до чего, казалось бы, должно быть. Потому что он слышит тихие шаги где-то в конце темного длинного коридора, более не запертого и не запечатанного. И то, что он все еще не один, ему куда важнее, чем причины гибели богини. Та все равно составляла ему компанию лишь от безысходности. И, если бы могла, убила бы при первой же возможности, каким бы ласковым и теплым порой ни казался ее голос. Однако понимание ситуации, пробывшее с ним до самого конца, все-таки помогло ему не привязаться к богине. Или не помогло… раз он, сказавший себе, что не думает и не чувствует по этому поводу ничего, сидит сейчас в луже собственного гноя и размышляет, почему же ему ну-настолько-вот-сильно-все-равно-что-ха-тьфу и что ему так-хорошо-помогло-к-гадине-не-привязаться. Полый (НЕТ, НЕТ, НЕТ, НИКОГДА НЕ) будет скучать?.. Но пока тихие маленькие шажки не испарились, не оказались игрой слуха и разума, он находит в себе силы подняться — перехватывает гвоздь старый за рукоять, опирается на него, как на посох, и резким усилием встает. В этот момент шея и спина больно похрустывают, но это ничего страшного. Страшно будет, если он вновь погрязнет в своих сомнительных думах (сколько-сколько сотен лет он на них УЖЕ потратил?) и упустит шанс. Меньше всего он желает быть один. В давящей гудящей тьме, в тишине, разрываемой лишь режущим биением чумного сердца. Он… он даже тогда ненавидел оставаться в полном одиночестве, поэтому сейчас он, шумно волоча за собой гвоздь, хитином хрустя, бежит по бесконечному коридору. Он бежит по нему, хромая и почти спотыкаясь, будто бы себе прошлому навстречу. Ему кажется, что мерцание бледных символов на монолитах оживает, идя ему навстречу, — но это короткое воспоминание (он был таким статным, гордым и _сверкающим_, когда медленно шел сюда, а теперь побитый, изломанный _он же_ бежит к выходу.) обрывается, стоит ему осознать, что от старой магии не осталось ничего. Что он ступает по самой тьме к голубому свету врат. И когда он останавливается, смазанный алый силуэт — он не может поначалу различить его, поскольку с трудом не жмурится от яркости светомушьих фонарей — кричит ему знакомым голосом: — Стой где стоишь! И лязгает металл. Полый рефлекторно прячется за клинком, блокируя ненанесенный удар. Силуэт, поделенный стальной линией надвое, проясняется тем больше, чем дольше он смотрит. хорнет. Имя сестры откалывается от внутренней стороны маски, скользит по пустому горлу и встает колом. Она его не слышит. И, кажется, не узнае- — ... Полый? Ее голова склоняется набок, а поблескивающая, точно леска, нить иглы с плавностью пера оседает на пол. … я… хорнет… я тебя не… Его не слышат и не слушают, а он все равно запинается, пока покорно опускает гвоздь. Острие звенькает, ударившись о камень. — Так ты жив, — взбудораженно продолжает она. — И даже меня узнаешь. К концу короткой фразы ее голос становится привычно спокойным. Полый едва ли понимает, почему это заставляет его вздрогнуть и лишь пристальнее уставиться на маленькую фигурку сестры. — Пойдем, в таком случае. Я не могу оставить тебя здесь… в таком состоянии. … куда? Хорнет разворачивается к нему спиной и иглу прячет на ремешок, перекинутый через плечи. Эхо тех самых маленьких тихих шажков вновь слышится ему… и почему-то воспринимается почти что по-прежнему. Он не один, и поэтому — не страшно. И как будто ему не должно быть все равно, куда идти. Ему должно быть все равно. Ему должно быть все равно, и поэтому он, с тем же скрипом и тем же усердием волоча за собой по земле гвоздь, следует за ней. Уже не бежит, но все еще малость прихрамывает. — В Грязьмуте много пустых домов, в конечном итоге. И там есть другие жуки. Полый пропускает эти слова мимо понимания, но не мимо слуха. Ему так приятно вновь слышать ее голос… так приятно действительно его узнавать. Ему действительно плевать, куда идти и что делать дальше. Ему действительно не хочется вновь погружаться в излишние теперь раздумья. Ему действительно важно лишь то, что у него есть хоть кто-то. Пока он идет, остатки былых забвения и боли слетают с его накидки невидимой пылью и оседают наземь вслед за капельками пустотной не-крови, и он знает, что будет делать дальше, пока совсем не очнется. Он будет просто делать то, что говорит Хорнет.