разноцветный самокат

      его изящные пальцы являлись к нему в ночи, они обвивали шею, касались матовой кожи и обжигали ее холодом, душили и оставляли после себя синие отметины, доставляли удовольствие и глухую боль одновременно. его черные, под покровом сапфирового неба, глаза смотрели прямо в душу, жгли без сожаления все внутренности, обливали их кислотой и не давали вздохнуть, заставляли задыхаться и молить о пощаде. его хищный оскал так и кричал «беги, глупец», но он не мог — ноги прирастали к земле, корни обвивали щиколотки, и он только наблюдал как в очередной раз его разрывают, не жалеют, наслаждаются муками, выпивают всю жизнь и бросают бездыханное тело в завядшие пионы. удаляющиеся шаги отдавались ритмичной болью в сердце.       он знал, что все повторится, всегда повторялось, но никогда не было легче. слезы щипали глаза, а горло саднило. томас ненавидел ньюта, ненавидел так же сильно как и любил. ньют убивал его — во сне и наяву, а томас только удобнее подставлялся под острые клыки. он знал, прекрасно знал, в чем погряз с головой, тонул, захлебывался, но никогда не мог всплыть на поверхность. и с каждой встречей с этими безжалостными глазами погружался лишь глубже, вымазываясь в вязкой горькой черноте. вот сегодня, сегодня я точно прекращу это. нет, не прекратишь. каждый раз все заканчивалось одинаково: смятые простыни, стоны-всхлипы, глаза, искрящиеся от переполняющих их чувств, и полное равнодушие в глазах напротив, холодное «до встречи» и п у с т о т а, жестокая, тихая, коварная. томас знал кто он для ньюта — игрушка, вещь, развлечение, он так же знал, что рано или поздно это все надоедает и заменяется чем-то новым, поэтому жизнь его сопровождалась вечным страхом стать ненужным. его всегда держали на расстоянии, на таком, что, если захочешь совершить побег, тебя тут же словят и поставят на место, отругают и скажут дальше догорать, а ты виновато опустишь голову и кивнешь, послушно выполняя все указания. ньют не любил его, он вообще никого не любил помимо себя, но ньют был ужасным собственником, и, когда на его игрушку покушались, сразу же выставлял напоказ клыки, посильнее прижимал игрушку к себе, шептал на ухо, опаляя его ледяным дыханием, слова угрозы и любви одновременно, а когда претендент на игрушку исчезал, то вновь отталкивал подальше. томас был ничейным, брошенным, потерянным, ньют лишил его личности, лишил его блеска в глазах, лишил права на счастье, приковал к себе, но никогда не подпускал ближе. жизнь уже давно потеряла все цвета, и он видел только в серых тонах. он так желал взаимной любви, так желал согреться от вечного холода в карих омутах, так желал растопить сердце кая, но, кажется кай был совсем не заколдован, кай был такой на самом деле, и в их сказке — кай убивал герду.       ньют был хищником, а томас добычей. ньют был лисом, а томас зайцем, зайцем у которого не получилось удрать, а лис-то садистом оказался. каждый день причинял зайцу боль, заставлял задыхаться, лить слезы и упивался этим. заяц два года пробыл в заложниках, заяц отчаянно желал свободы, но он был повязан с лисом и не мог и шагу ступить. заяц любил лиса, а тот любил лишь себя.       но даже глупцы рано или поздно ступают на верную тропу. сердце разрывает, сердце хочет обратно в холод и сырость, но разум победил, захватил трон и больше не отдаст свою власть.       — о чем ты хотел поговорить? быстрее только, я опаздываю, — безжалостные глаза садятся напротив тех, в которых уже перегорели искры чувств, но те настолько любят себя, что и не заметили.       — нам надо прекратить, — голос осипший, тихий, но твердый.       — прекратить? что прекратить? — конечно он не понимает.       — все, что между нами происходит, — томас даже не может дать всему этому хаосу название.       — а что между нами? — хищный оскал опять появляется на розоватых губах, но глаза не меняются, совсем, как же это пугает его.       — я не знаю, ньют, но с меня хватит, я устал.       — думаешь, кроме меня, на тебя кто-нибудь посмотрит? — томас знает, что сейчас будет. в голове разум, сидящий на троне, громко повторяет, как мантру, одно и то же слово: выдержи. — да ты никто. в тебе нет ничего во что можно влюбиться. я нужен тебе.       он переходит на шепот, а томасу ужасно хочется зажмуриться, но он выдержит. не в этот раз, ньют.       — я — твой смысл жить, ведь так? без меня ты — ничто.       —знаешь, ты прав — он тяжело сглатывает, голос уже не такой твердый, а ньют довольно хмыкает, — но думаю я все-таки попытаюсь.       томас встает из-за стола, в ушах звон, разум радостно хлопает в ладоши, сердце кричит, плачет, рвется обратно, но он идет, идет и даже не слышит шквал ругательств в его спину, не слышит угрозы, не слышит вопли о самоубийстве и это, наверное, к лучшему, ведь он так же не слышит и фальшивые «я люблю тебя», ведь если бы услышал — вернулся.       добыче удалось сбежать от хищника. томас свободен.