Безвременье.

«Ты умираешь, я постепенно

Уйду за тобою, уйду непременно.

Всё тленно,

Но ты этого не понимаешь».

Мёртвые дельфины.

Погода ухудшалась, и к Новому году метель, казалось, достигла своего пика. Она отрезала и без того изолированный городок от внешнего мира. Снег покрывал город, а ветер намел сугробы, которые стали непроходимыми. Коммунальные службы не работали, и это было неудивительно. Те, кто был здоров, если таковые ещё оставались, прятались в своих домах, наивно полагая, что это защитит их. Нужно было отдать должное Минхёку: его методы действительно работали. Нет средства эффективнее, чем публичная массовая казнь органов правопорядка. Минхёк был жесток и беспощаден в достижении своих целей. Он ни перед чем не останавливался и не боялся использовать самые гнусные, ужасные и бесчеловечные методы. Его рука не дрогнула, когда он совершал это преступление. Убив отряд полицейских, он окончательно сломил волю местных жителей. Даже самые ярые бунтовщики попрятались в страхе. В канун Нового года город словно полностью вымер. Минхо шёл по пустынной улице, и холодный ветер резал его лицо острыми снежинками. Если бы у него был шарф, он мог бы укрыться за ним, но у него не было времени искать его перед выходом. Прошло уже несколько дней с тех пор, как он на коленях умолял Минхёка отпустить Джисона. Удивительно, что он ещё не убил его. У него было столько возможностей, но каждый раз он оставлял его в живых. Часть Минхо хотела верить, что в нём ещё осталось что-то человечное, что он понимает, как важен ему этот парень. Но другая часть, отвечающая за реализм в его жизни, была уверена: он видит в Хане лишь рычаг давления. Не больше. Ему было безразлично, что такое ценность человеческой жизни, привязанность и любовь. Через Хана он мог влиять на Минхо, вертеть им, как ему захочется, и только поэтому мальчик-белка был до сих пор жив. Пока он был выгоден. Ему предстояло произвести очень сложные тонкие манипуляции. Нужно было обесценить Джисона ровно настолько, насколько потребуется, чтобы его отпустили живым. Переборщит, и он застрелит его на месте. Нет, нужно было сделать так, чтобы ему позволили уйти и не мешаться под ногами. Чтобы он был живой, где-то там. Пока он будет жив и в безопасности, Минхо сделает всё, что требуется. Только в таком варианте они все получат то, что нужно. Джисон — жизнь, а Минхёк — свою послушную любимую игрушку. Это было нехорошо. То, какие ехидные взгляды кидал на него Старший, ему тоже не нравилось. Сегодня он резко куда-то ушёл. Не сказал ни слова, только тихонько посмеивался да напевал себе под нос. Минхо, конечно же, тут же пошёл за ним. Они шли уже несколько кварталов, он был уверен, что тот заметил слежку. Сложно прятаться, когда вы одни на пустой улице, а хруст снега под ногами раздается гулким эхом вокруг. Однако, он ни разу не обернулся, не остановился и не окликнул его. Позволяя молча следовать за ним. Он хотел, чтобы Минхо шёл за ним. В конце улицы он замечает ещё одну фигуру. Высокий, немного нескладный парнишка в дурацкой красной шапке. Он узнает в нём Принца. Тот переминается с ноги на ногу, нервничает. Минхо осматривается, но Джисона нигде не видит. Как и остальных ребят. Принц что-то говорит Минхёку, доносится эхо его голоса, но слова разобрать не удается. Через плечо Минхёка он смотрит прямо на него. Заметил, но виду не подал. Он пропускает старшего в магазин. Под его ногами теперь хрустят осколки стекла, а не снег. Всё, что раньше там продавалось, вынесли подчистую, не оставив даже бесплатной газеты. Он выжидает пару минут, пока Минхёк скроется в глубине магазина, и подходит ближе. Подросток, шмыгая носом, перекрывает ему проход. Это выглядит комично, их сила явно не равна. — Извините, я не могу вас пустить. — Вы глупые дети, даже не представляете, что творите. — У нас всё под контролем, — бубнит долговязый. Минхо хватается за голову. — Джисон там? — Не могу вам сказать. — Слушай сюда. — Он старается говорить как можно тише, но страх заставляет его быть злым. Ему всегда говорили, что у него тяжелый взгляд. Видимо, сейчас он выглядел действительно страшным, потому что парень перед ним совсем стушевался, он словно ужался и даже стал ниже, чем был. — Всё, что вы там придумали, это полная хрень. Ничего из этого не сработает. — Мы нашли выход. — Что? — Мы нашли выход отсюда, мы можем уйти, все мы. Вы можете пойти с нами. — Уж поверь мне, забор — это не то, что меня здесь держит. Я могу уйти в любой момент, но если вы сейчас же не прекратите, есть большая вероятность, что Джисон уйдёт отсюда только по частям! Парень перед ним побледнел. Очевидно, такая перспектива ему не нравилась. Он отступил в сторону. — Вот и чудно. — Процедил Минхо сквозь зубы. — Что… Что нам делать? Он остановился и посмотрел на него. — Я всё решу. А если вы действительно нашли выход — убирайтесь отсюда. И когда выйдете, встретьте его у выезда с города, свяжите и сделайте так, чтобы он ни за что сюда не вернулся. Он уже решил, что сделает всё, лишь бы Хан ушёл отсюда живым. Нужно было сделать так, чтобы он не вернулся обратно. Даже если он возненавидит его, пусть убирается и не мешается под ногами. Вся его уверенность развалилась, стоило им встретиться взглядом на той чёртовой крыше. Мальчик с растрёпанными волосами и ни каплей страха в глазах. На его чёлке таяли снежинки, его щёки были красными, ни то от холода, ни то от выпитого пива. Он больше не был похож на испуганного подростка, но на молодого уверенного мужчину, который отчаялся и готов пойти на всё, чтобы защитить близких ему людей. Такая перемена сносила с ног похлеще любого декабрьского ветра. Они не виделись всего несколько дней, но сейчас Ли готов был умереть, лишь бы парень посмотрел на него ещё раз. Но всё его внимание уже было приковано к другому человеку. Он пришёл сюда не ради Минхо, и тот прекрасно это понимал. Между ними ничего нет и быть просто не может. Слишком разными дорогами шли их судьбы, пересеклись на короткое время и обязаны разойтись навсегда. — Так ты говоришь, что у меня есть дочь, и она в этом городе? Услышанное вызвало шок. Пятнадцать лет назад, когда он был совсем ребенком, он повсюду таскался за Минхёком. Как щенок, виляя хвостиком и заглядываясь с восхищением. Однако подробности сексуальной жизни старшего ещё не интересовали его. Всё в голове переворачивалось, мозг работал на сто десять процентов, кровь не справлялась с перекачкой кислорода. Он тяжело вдохнул. «У Минхёка может быть семья…» Эта мысль пока ещё только зарождалась на периферии, слабым отблеском маяка на горизонте в бушующий шторм… На секунду, всего на секунду он позволил себе подумать об этом. О том, что это может быть шансом на его свободу. «Если Минхёк переключится…» Но все эти мысли разбились об его смех. Если бы можно было убивать глазами, Джисона бы здесь уже не было. Настолько яростно смотрел на него Минхёк. Почему-то эта новость ужасно его разозлила. Оставалось только гадать, что происходит у него в голове. И как это вообще вышло? Он не говорил Минхо почему выбрал этот город, сослался на логистику, и удобное расположение, но если он действительно искал ген, который может контролировать безумие? Подумать только… «Если он найдёт его, эксперимент можно будет закончить… "

***

Феликс чувствовал себя загнанным в угол, но при этом никогда раньше он не чувствовал себя настолько свободным. Этот парадокс одновременно пугал и удивлял его. Перед глазами застыла картинка горящей церкви. Крики страха и боли. Она сгорела до самого фундамента. Все реликвии, которые его предки бережно охраняли долгие годы, сгорели. Все книги, писания и учения, вся их библиотека развеялась пеплом. Это вызывало мысль, что, возможно, они будут последним поколением этой церкви. Больше никаких жертв. Его отец станет последней. Хоть Феликс и вытащил его из церкви, тот получил кошмарные, просто чудовищные ожоги. Остальная паства обошлась парой синяков и царапин, да кто-то надышался дымом. Но с такими ожогами, как у старшего Ли… Медсестра сразу предупредила, что обычно такие пациенты не выживают. Он чувствовал стыд, ведь от этих слов ему стало легче дышать. К сожалению, вместе с литературой и прочим также сгорели все улики, которые бы указывали на причастность церкви к ритуальным убийствам. Хотя вопрос суда оставался открытым. Возможно ли справедливое правосудие в нынешних обстоятельствах или всё так и останется на усмотрении Господа? Ещё большим ударом для Феликса оказалось то, что, вернувшись из больницы, он не застал дома мать. Конечно, он догадывался, что её там не будет. Но из-за всех сил хотел верить в то, что он ошибается. Родительская комната была пуста, все её вещи, включая уличную одежду и обувь, были небрежно растолканы по шкафам. Мать, любящая порядок, знающая цену своим вещам, никогда не позволяла себе такого к ним отношения. Во всём этом виделась отцовская рука. Само по себе это значило только одно. Его матери больше нет. И он тому виной. Она решилась перечить мужу ради сына. И вот чем это закончилось. Без капли сожаления он избавился от неё. И точно так же собирается избавиться и от него. Принести его в жертву ради мнимой благой цели. Но сейчас церкви больше нет, отец в больнице, и есть в душе смутная надежда, что он оттуда не вернется… Находясь в своих мыслях, он не сразу заметил, что в его комнате добавилось вещей. На спинке стула висел чехол для одежды. А на столе стояла небольшая подарочная коробка, перевязанная красной лентой. Она словно кричала о своей торжественности, можно было подумать, что это новогодний подарок. Он поднялся с кровати и дрожащими руками поднял коробку. Узел развязался с легкостью, стоило лишь потянуть за ленту, как она упала на пол. Коробочка была увесистой, несмотря на свой небольшой размер. Он слегка потряс её, и внутри что-то глухо побрякивало. Феликс подцепил крышку пальцем. Внутри лежали деревянные красные бусы. Казалось, даже температура в комнате стала ниже. Внутренности начало скручивать. Скорее всего, в чехле была пошитая для него обрядовая одежда. Он вытащил бусы, бросив коробку на стол. Он вдруг понял, что не дышит уже какое-то время. Но вдох сделать сейчас казалось чем-то очень сложным. Эти бусы выглядели знакомо, он пытался вспомнить, где мог бы видеть их раньше… Возможно, на иллюстрациях в церковных книгах или в альбомах его семьи. Это было не важно. То, к чему он шёл всю свою жизнь, сейчас было у него в руках. Ответ на все вопросы, что его мучили. Он надел на себя бусы, несколько раз перекрутив их, и встал перед зеркалом. Это украшение — всё, что связывало его с длинной родовой историей. Стоило попытаться найти ответы внутри себя. А так ли он хотел стать искуплением для этого мира? В последние дни он всё больше и больше думал о том, что ему не хочется умирать. Почему вообще он должен за всех отдуваться? Если этот мир действительно погрязнет в грехах, то почему бы всем остальным тоже немного не пострадать? Кристофер появился так же, как и обычно. Даже зная, что дом опустел, он упорно игнорировал входную дверь. Словно взбираться к нему через окно стало неким ритуалом. Впервые за долгое время Феликс вдруг понял, что действительно ждал их встречи. Поверить только, сколько всего должно было произойти, прежде чем он понял, чего хочет на самом деле. Такая простая и глупая мысль, сейчас он не понимал, как мог гнать её от себя, ведь всё было очевидно. Парень ввалился к нему в комнату, снег сыпался на пол и тут же впитывался в ковровое покрытие, оставляя мокрые пятна. Вид у Чана был уставший, а лицо запачкано, словно он добывал уголь. — Где тебя черти носили? — Он подошёл и попытался аккуратно стереть грязь с его лица. Его кожа была холодной и обветренной. — Я так рад, что с тобой всё хорошо. Я должен был это предвидеть, всё к этому шло, но я был уверен, что у меня ещё есть время всё решить, найти выход… Чан молча прижал его к себе и запустил руку в его отросшие волосы. Он не дал ему договорить, только показывал всем видом, что не сердится на него. — Скажи мне, что ты готов уйти со мной прямо сейчас. Потому что мы расчистили выход, те туннели под церковью. Если ты не пойдёшь со мной, я уведу тебя силой. Мне бы очень не хотелось этого делать. — Я всё решил… — Прежде чем ты ответишь, я должен сказать тебе правду. Хан Джисон родился раньше тебя на день. Ты никогда не был первым ребенком нового тысячелетия в вашей пастве. Ты никогда не должен был стать жертвой. Тебе больше не нужно тащить на себе эту ношу. Мы можем спокойно уйти отсюда. Что-то трещало в его голове. Возможно, так рвались красные узы, которые связывали его с его якобы «предназначением». Он уже знал, что мать Хана была прихожанкой их церкви. По факту, даже если бы она ушла и родила ребенка, и он был бы первенцем, его бы всё равно забрали, она бы ничего не смогла с этим сделать, но ей каким-то образом удалось скрыть дату его рождения… Феликс никогда не был человеком, который должен был умереть… Это всегда был кто-то другой… — Скажи мне, что мы уходим? — Он взял его за руки, так нежно, и смотрел на него, словно Феликс был главным сокровищем его жизни. Он мог бы не ввязываться в это, уйти без него, жить спокойно и никогда не вспоминать, но он снова и снова возвращался, как бы Феликс не старался его оттолкнуть. Но сейчас всё было иначе, у него был ответ на его вопрос, он был готов ответить ему… Снизу раздался грохот, словно входную дверь выбили ногой. А затем раздался крик, полный боли, так кричал человек, который, должно быть, испытывал невыносимые страдания. — Феликс! — Отец кричал его имя. — Время пришло! Ликс в ужасе посмотрел на Кристофера, который уже был готов сорваться вниз и добить пастыря. — Уходи! — Что? Нет! Я не брошу тебя! — И не надо. Встретимся на выходе из туннеля. Жди меня, я всё улажу и приду. Я положу этому конец. — Давай уйдём сейчас, он ранен и не догонит нас. — Он явно пришёл не один. Они не отпустят меня так просто. — Он схватил Чана за руки и заглянул ему в глаза. — Поверь мне, теперь я чётко знаю, чего я хочу, и самоубийство не входит в мои планы, но я должен разобраться с этим сам. Только так я смогу уйти отсюда. А потом мы встретимся и будем вместе. — Он смазано чмокнул его в уголок губы, отпустил руки и жестом показал ему уходить. Нехотя Чан подчинился, он слегка задержал на нем взгляд, прежде чем спрыгнуть и побежать как можно дальше от дома. На входе уже собралась вся паства. Целая куча людей пришла, чтобы поддержать священника, который едва мог передвигаться самостоятельно. Мужчины и женщины, напуганные и обозленные пожаром, пришли, чтобы положить конец страданиям, выпавшим на их долю. Они пришли совершить то, что так долго ждали, пустить молодую невинную кровь. Пришёл даже Кай. Он смотрел на него с неодобрением. На отца было страшно смотреть, его лицо было полностью обмотано бинтами, когда-то белая ткань была пропитана кровью и чем-то отвратительно желтым. Было видно только его глаза, налитые кровавой яростью. Ничто, даже собственные увечья, не встанут между ним и его священным долгом. Его вера была крепче стали, и хоть он испытывал невообразимую боль, для него она смешалась с экстазом сладостного ожидания. Ожидания момента, когда он наконец-то убьёт своего единственного сына.

***

В растерянности, совершенно сбитый с толку, как и с ног, он поднялся с земли. Запоздалое осознание ситуации убивало. Он стоял на дороге, совершенно один, не считая вооруженного караула позади. Отца не было. Минхо рядом не было. Он остался по ту сторону. Совсем один. «Минхо, дурак, что ты наделал?» Он развернулся и сквозь прутья решетчатых ворот увидел его. Голова опущена, смотрит в землю, не поднимая взгляда. Хан было бросился обратно, но военные тут же вскинули свои ружья и направили их прямо на него. — Ещё шаг, и они будут стрелять. — Подал голос Минхёк. Он выглядел до жути довольным. — Где мой отец? — Мёртв. Я убил его! Джисон старался не поддаваться панике, проклятые слёзы так и норовили устроить Ниагарский водопад из его глазниц. Стоило ему только услышать эту фразу. То, с какой лёгкостью он об этом говорил. Хан тут же вспомнил гору трупов на аллее. Он мог. Ему не хотелось в это верить, но, скорее всего, Минхёк действительно сделал это. Он не видел его тела. Пока он не видел тела — его отец жив. Он будет держать эту мысль у себя в голове из-за всех сил. А пореветь он ещё всегда успеет. Не нужно сейчас давать ему повод для очередного оргазма. Он сильнее прикусил щёки, тут же почувствовав солоноватый привкус крови во рту. Эта боль была ничем по сравнению с той, которую он испытывал в своём сердце. — Хотя бы отпустите Минхо! Вы не можете держать его там, он ведь ваш брат, проявите хоть каплю сострадания! — Крикнул Джисон. Минхёк тут же рассмеялся. — Убирайся, Хан Джисон. Кто ты такой, чтобы решать за меня, что мне делать? — Вот каким был ответ Минхо. Холодный, резкий и грубый. От этого ответа внутренности кружились как на американских горках. Минхёк продолжал смеяться. — Подожди, как ты его назвал? Мой кто? Брат? Он? Ты сказал ему, что я твой брат? — спросил он, уже обращаясь к Минхо. — Господи, Лино, ты самый лицемерный человек, которого я знаю. Минхо опустил взгляд. Вся его поза так и кричала о вине и стыде. Но за что? Хан не понимал, что происходит. — Просто уходи! — Крикнул Минхо. — Нет, нет, подожди, мне стало интересно! — Отсмеявшись, сказал старший Ли. — Ты думал, что мы братья? — У вас одна фамилия, разве нет? Один слог в имени. — О, у нас действительно одна фамилия. Да вот только она ему не принадлежит. — Прекрати. Ему не нужно об этом знать. О, разве ты не сказал, что будешь моим послушным щеночком? Не ты ли умолял меня на коленях? Мне больше нравилось, когда ты был снизу, так что заткни свою пасть и не порть всё веселье. Я хочу, чтобы он знал всё о тебе. Хочу, чтобы он знал, кто ты есть на самом деле. Пусть он почувствует отвращение. Поймёт, насколько ты омерзителен. Хан даже сделать ничего не мог. Стоит ему не так пошевелиться, и его превратят в решето. Всё, что ему оставалось, это молчать и покорно слушать. — Знаешь ли ты, что твой милый Минхо, которого ты так отчаянно хочешь вытащить, женат на моей сестре? Это её фамилию он носит. Мою фамилию! Он был настолько глупым и испорченным, что не мог определиться между ней и мной, от чего прыгал из постели в постель. Но даже этого ему было мало. Ему надо было напиться в хлам и поехать катать их на машине. Мою сестру и его брата. Вся правая половина машины в смятку, а на нём ни царапинки. Его бедный несчастный брат до сих пор лежит в коме, а то, что смогли собрать от моей сестры, уже давно сгнило в гробу! — Он вдруг со всей силы толкнул Минхо так, что тот упал на землю, даже не сопротивляясь. Минхёк пинал по нему с такой неистовой злостью, но тот даже не пытался прикрыться. Хан как стоял на месте, так и упал на колени. Он хотел когда-нибудь узнать всю его историю и был уверен, что готов принять любое его прошлое, но правда оказалась настолько шокирующей, что он не понимал, что ему делать дальше. Он просто избалованный чеболь, который угробил всё, что нам было дорого! Его родители потеряли все свои деньги, пытаясь спасти своего младшего ребенка. И всё без толку. Он забрал мою сестру, так что теперь по гроб жизни будет моей собственностью. Вот кто он такой. Моя собственность, слышишь? Хана трясло, как при ознобе, словно его голым выставили на улицу в минус тридцать. Сердце бешено колотилось, как такое вообще могло быть возможным? А знаешь, почему ты сейчас там, а не здесь? Потому что он на коленях приполз ко мне и умолял меня тебя отпустить. Это чудовище, блять, ещё способно на какие-то чувства. Уёбывай нахуй, Хан Джисон. И живи теперь с этой мыслью. Он поднялся и пошёл прочь. Совершенно подавленный и полностью разбитый. Больше всего на свете сейчас ему бы хотелось не существовать. Не чувствовать ничего из того, что он чувствовал сейчас. Наверное, ко всему прочему, он ещё был невероятно глупым. Потому что он уже прекрасно знал, куда пойдёт дальше.

***

Они встречаются у туннеля, который расчищали несколько дней без сна, с редкими перерывами на отлить и поесть. Хёнджин и Сынмин рассказывают, что Хана вывезли за территорию города. Чан говорит о том, что будет ждать Феликса на выходе. Чонин просто рад поскорее уйти отсюда. Только Чанбин молчит. Он так и не смог найти Соху и совсем не хочет уходить без неё. В глубине души он уже решил, что проводит парней на выход, а сам вернётся и продолжит её искать. Чанбин идёт первым, в затхлом тоннеле до сих пор пахнет гарью, а ещё сыростью. Время уже было к вечеру. Они уже не раз прошли здесь, когда таскали мусор и разбирали заваленный камнями проход. Но только сейчас он вдруг замечает небольшое свечение от одной из стен. Чуть дальше по проходу через какие-то щели в стене лился свет. Раньше такого не было. Он настороженно остановился и жестом показал парням быть тише. Задержав дыхание, он приседает на корточки и заглядывает в одну из щелей в стене. Возможно, раньше здесь был проход, сейчас только тонкая стенка отделяет их от того, что происходит в соседнем помещении. От неожиданности он с шумом выдыхает набранный воздух. То, что он увидел, пугает его. — Что там такое? — спрашивает Чан. — Что ты увидел? — Ничего. Там ничего нет. Нам нужно уходить. Чанбин тянет его за рукав, пытаясь увести подальше, но тот понимает, что что-то не так. Он вырывает руку и сам заглядывает в щель. Свет исходил от факелов, развешанных по всему помещению. Внутри происходило что-то из ряда вон выходящее. Десять молодых девушек, не старше, чем они сами, сидели на коленях, образуя собой круг. Они были полностью обнажены, неровный свет от факелов выхватывал их фигуры в темноте. Юные, прекрасные, пышущие жизнью. Напротив каждой из них стояла чаша из металла. Они что-то держали в руках, но Чан не мог рассмотреть, что именно. Однако долго гадать, что это, им не пришлось. Девушки синхронно, как по сигналу, поднимают правую руку и зажатым орудием перерезают себе горло. Кровь заливает их обнаженные тела. Ножи настолько острые, что не встречают ни малейшего сопротивления, проходя по упругой коже как по маслу. Чан смотрит, не в силах оторвать взгляд. Завороженный их синхронностью, испуганный до чёртиков, всё естество буквально кричит, что нужно бежать, но он стоит, словно прикованный. Шёпот в голове настойчиво пытается напомнить ему, где его место. Со спины к каждой девушке подошло по человеку в белых рясах, их лица закрывали простые белые маски. Каждый из них поднял чашу, в которую лилась девичья кровь. Девушки падали одна за другой, и когда все они были мертвы, один из людей в белом перелил кровь из своей чаши в чашу соседа, и так они прошли по кругу, пока вся кровь не скопилась в руках начавшего. Всё происходило в полной темноте, лишь тихое журчание льющейся крови и полифония вдохов и выдохов. Лишние люди ушли в тень, и в это время в круг из мёртвых девушек вошла ещё одна фигура. И хоть на нём было платье, расшитое золотом, по плечам было прекрасно видно, что это мужчина. Его лицо было также спрятано за маской, но не такой, как у остальных. На нём была громоздкая деревянная маска, которая закрывала верхнюю половину лица, оставляя видимыми только губы и подбородок. От неё кругом расходились ветки, как лучи солнца. Должно быть, она была очень тяжелой. На шее у человека висели три ряда алых, как кровь, бус, а его руки были связаны красными лентами. Чана начало трясти мелкой дрожью. Чанбин чувствовал это своим плечом. Он начал догадываться, что происходит. — Эти бусы. Я видел их у Феликса. — Шептал он. — Это же оно самое. Тот самый обряд. Это мой Феликс! Мы должны что-то сделать. Он собирается закричать. Привлечь их внимание, остановить этот ужас, но кто-то неожиданно закрывает ему рот рукой. Вместо крика получается лишь сдавленное мычание. Он пытается вырваться, но хватка такая крепкая. Всё, что ему остается, это смотреть дальше, не в силах никак помешать. Человек с чашей обмакивает руку в кровь и вырисовывает на маске какие-то символы. После чего он подносит чашу к его губам. «Маска» делает глоток. Чанбину кажется, что его сейчас стошнит. Оставшуюся кровь разливают кругом. На небольшой красной подушке им подносят клинок. Лезвие сверкает в отблесках факелов. Чан прокусывает руку, которая его держит. Во рту тут же появляется солоноватый вкус крови. Чанбин охает, но не теряется. Секунда, глухой стук, и Чан лежит без сознания, не успев закричать и выдать их. Чанбин стоит ошалевший, словно сам не понимает, что именно он сделал. Он продолжает прижимать к себе биту. — Что ты наделал? — шепчет Хёнджин. Сынмин наклоняется, чтобы проверить его пульс. — Жить будет. Давайте, я возьму за руки, возьмите кто-нибудь ноги. И надо убираться отсюда. Чанбин последний раз прислоняется к отверстию, но Феликсу было не помочь. Кровь растекается по его обрядовому платью, из груди торчит рукоятка кинжала. Он медленно оседает на пол. Маска до последнего держится на его голове, не давая им даже на прощание увидеть его лицо. В груди всё сжимается от ужаса происходящего. У них не получилось. Он должен был уйти вместе с ними, но вместо этого он навсегда останется здесь. Всё было как в тумане, когда они покидали туннель, всё происходящее шокировало до глубины души. Он ещё не отошёл от произошедшего в парке, когда он сам своими руками убил человека, и вот на его глазах убивают его друга. Да, они были мало знакомы с Феликсом, но это было не важно. Важно было то, что он мертв, а Чан висит на них без сознания, потому что он только что ударил его по голове. Во всём этом он даже не удивился, увидев Джисона, который из последних сил бежал через заснеженный лес, проваливаясь в снег по колено, падая и снова вставая. Он задыхался, то и дело хватаясь за грудь, пытаясь набрать в легкие хоть немного воздуха. — Что с Чаном? — единственное, что он смог произнести. — Живой. — Ответил Чанбин. — В отличие от его парня. — Добавил Сынмин. — О, господи, Феликс! — К Джисону медленно приходило осознание. — Боже. Чёрт, чёрт, чёрт! — Он кипел, пинал снег, а его красное лицо стало ещё более красным. Ни шапки, ни шарфика на нем давно не было. Вероятно, они слетели ещё по дороге. — Я должен вернуться туда. — Ещё чего! — Мне нужно найти Минхо! И Папу! Я не уйду без них! Он попытался сделать рывок, чтобы побежать дальше, но его тут же перехватил Хёнджин. Он был выше на две головы и обладал довольно развитой мускулатурой, что было огромным преимуществом перед маленьким и слабым Ханом. — Ты никуда не пойдёшь! — Он вцепился в него со всей силы, преграждая ему путь. — Ты не понимаешь! Я нужен ему! — Он уже бросил тебя! — Мне плевать! — В этот момент Хан со всей своей силы толкнул Хёнджина, который тут же потерял равновесие и упал прямо в снег. — Я его там не оставлю. Пока остальные пытались поднять Хёнджина, и не дать упасть Чану, Хан уже скрывался в туннеле, крикнув напоследок слова извинений. — Он просто кинул нас всех? — Удивился Чанбин. — С такой лёгкостью? — Его там убьют. — Лицо Хёнджина посерело. — Я должен был его остановить. — Ну и плевать на него. Нам нужно позаботиться о себе. — Сынмин старался сохранять хладнокровие. — Мы все там кого-то потеряли или оставили. Я думал, мы в ответе друг за друга. И выбраться должны отсюда вместе. Вот почему я пошёл, хоть и не хочу уходить без Сохи. В этот момент что-то в голове Чонина щёлкнуло. Невидимая лампочка зажглась. — Я… Кажется, я знаю, где она. Чанбин налетел тут же налетел на него, он схватил его за плечи и начал трясти. — Почему ты раньше не сказал об этом? Где она? Кажется, она работает в больнице, в которую меня привезли после пожара в церкви. Я думаю, я слышал её голос, но не уверен. — Я верну её! А потом найду этого придурка, и его тоже верну! Ян не мог этого объяснить, но чем дольше он смотрел на удивленное лицо Чанбина, тем больше вспоминал. Не только ближайшее прошлое. Сначала он вспомнил голос Сохи в больнице после пожара, а затем забытые воспоминания словно потоком нахлынули на него. Он вспомнил, как долгое время следил за Чанбином в школе, а потом и за его родителями. Мысли цепочкой за цепочкой выстраивались в единую хронологию, во всём наконец-то появилась логика. Всё было связано. Семья Со, церковь, организация. Та дрянь, что они выращивали и поставляли в церковь, была и основой для препарата, который организация вкалывала людям. Когда он понял это, Чанбина уже и след простыл. Но эта информация была слишком важной, чтобы он оставался здесь. Ведь если так получается, Минхо сам того не понимая вывел противоядие для препарата. Тот порошок, что он дал Чану… — Я должен пойти с ними! — Сказав это, в его глазах резко потемнело. — Ну уж нет. Если понадобится, я всех вас вырублю и вытащу отсюда. — Сынмин угрожающе похлопал битой в руках, его послание, адресованное одному лишь оставшемуся в себе Хёнджину, выглядело грозно.

***

Оборачиваясь назад и вспоминая этот день, Хан не раз назовёт это своим самым импульсивным поступком. Он всегда был обычным парнем. Всегда на задворках, тихий, никому лишнего слова не скажет. Он никогда не боролся за то, что было ему дорого. И всегда отступал, когда препятствие казалось ему непреодолимым. Он принимал насмешки в классе как должное и не впутывался в неприятности. Хан тихо сидел дома, в безопасности, в своём мире. Его жизнь по середине: не слишком хорошие оценки, но и не плохие, не слишком хорошая внешность, но и не страшная, хорошие друзья, но их немного, понятное будущее, ровные амбиции. Джисон же бежал сквозь снежную бурю, чтобы удержать одного особенного человека. У Джисона рушился мир, у него не было безопасного пространства, возможно, уже не было отца, и, возможно, его друзья его не простят, не факт, что он вообще выживет. Но если это его последний день, он не хотел провести его крысой, поджимающей хвост. В своей короткой жизни… Хотя бы раз… Всего один раз он поступит так, как действительно хочет. Пространство застыло, как диорама. На искусственном снегу, среди фигурок людей и моделей машин, криво склеенных домиков и косых фонарей стоял он. Человек, чья улыбка запускала безжизненное сердце, чей смех качал кровь по венам, а редкие прикосновения возвращали тепло коже. — Ли Минхо хён! — крик рвался наружу из глубины души. На Минхо лица не было. Только смесь страха, сожаления и боли. Но, несмотря на всё это, он тут же ринулся к Хану. Обхватывая его в объятия, словно это была единственная возможность хоть как-то его защитить. — Что ты здесь делаешь, глупая белка? — Я пришёл за тобой! — Он цеплялся за него в ответ. — Минхёк уже всё тебе рассказал. — Мне плевать, мы выберемся отсюда, а потом обсудим это. Может быть, я сошёл с ума. Хочешь, назови это стокгольмским синдромом. Я готов закрыть глаза на всё ради тебя. Даже если меня обвинят вместе с тобой, я хочу быть рядом и держать тебя за руку. — Ты совсем ребенок. Ты ничего не понимаешь. — Это моё решение. Я больше не отпущу тебя, я не буду убегать. Есть такая фраза: «Прошлое — это только пролог». Я вижу тебя настоящего, ты уже с лихвой искупил свою вину, пора жить сейчас и сегодня. Если ты только поверишь мне, я обещаю, что залечу все твои раны, я всегда буду рядом, я больше не позволю тебе страдать. Минхо схватил его за руки и поцеловал в замёрзшие пальцы. Он не думал, что Хан вернётся за ним. Он не рассматривал такой вариант. Никто никогда не выбирал его по-настоящему. — Да, действительно, больше не позволишь. Хан вдруг резко почувствовал острую боль в шее. Минхёк появился из ниоткуда. Они были так увлечены друг другом, что совершенно не слышали его шагов. Джисон сразу понял, что произошло. Когда он схватился за шею, шприц ещё торчал в ней. Он вытянул его, брызнув несколькими каплями крови вокруг. У шприца была толстая большая игла, а сам он был с металлическим корпусом, как из фильма ужасов. Несмотря на холод, металл был тёплым, видимо, Минхёк держал его в руках, подбирая удачный момент. — Нет! Что ты сделал? — Минхо кинулся на него, но специалист умело увернулся, лишь полы его не застегнутого пальто подняли снежную пыль. — Ровно то, что обещал. Хотя вру. Я еще ничего не сделал. — Он достал из кармана некое устройство, оно выглядело как пульт, но с одной кнопкой. — А вот сейчас сделаю. Остальное произошло быстро. Минхо вытащил свой пистолет и направил его на Минхёка, он выстрелил ему в руку в надежде, что тот выронит пульт, но он успел нажать на кнопку. Зажимая рану, он смеялся, и его смех резал Джисону уши. — Мне было приказано уничтожить тут всё. — Сказал он. — Так что, раз я истекаю кровью, мы умрём здесь все вместе. — Он продолжал смеяться, но уже оседая на землю. Кровь пропитала дорогую одежду и стекала на снег отвратительными пятнами. — Это будет на твоей совести, Ли Минхо! Если бы она была жива, она бы никогда не позволила нам это сделать. Ни нам, ни отцу, никому. Ничего бы из этого не случилось. — Хён… У меня голова горит… — сказал Хан шёпотом. Он почувствовал это, как только специалист нажал кнопку. Жжение распространялось от места укола всё выше и выше. Словно горячая жидкость по его венам, она растекалась, обжигая кожу изнутри. Он покачнулся, но Минхо вовремя его подхватил. — Мы что-нибудь придумаем. Должен быть способ, время ещё есть. На эти слова специалист лишь громче рассмеялся. Он уже полностью лежал на снегу и смотрел в небо. Всё тело Хана горело. Его выжигало изнутри, словно каждую клетку тела вытаскивали из организма, жарили на костре и вставляли обратно. Ему вдруг захотелось закричать. Но не от боли. Этот чёртов урод лежал там и смеялся. Он смеялся! Хан почувствовал это странное, животное ощущение, когда ты хочешь перегрызть кому-то глотку собственными зубами. Он вдруг представил, как впивается в его бледную тощую шею и вырывает из неё хороший кусок мяса, как специалист бьётся в судороге и плюётся кровью, как воздух выходит из дыры в шее. Как горячая кровь стекает по лицу, а во рту образовывается металлический привкус крови. Он был так зол на всех. Минхёк будет только первым, дальше он достанет всех. Кого именно всех сейчас было совершенно неважно. Он готов был убить каждого, кто встанет у него на пути. Всех, кто попадется. Он всё-таки закричал. Ни то крик, ни то рык вырвался из его рта. Это чувство придало облегчение, поэтому он продолжил кричать и рычать. Пока не понял, что его что-то сковывает. Он осмотрелся, кто-то держал его. Какой-то парень, он выглядел испуганно и что-то бормотал себе под нос, но Хан его не слушал. Он представил, как ломает ему руки, которыми он пытается его удержать. А потом ноги, ломает ему каждую часть тела. — Почему так быстро? — кричал этот парень. — Потому что я нажал на кнопку. — Смеясь, отвечал второй, бесячий. — Теперь они все сойдут с ума. Все, кто остался. Он вроде и понимал слова по отдельности, смутно угадывая, о чём идёт речь, но вместе они не значили для него ровным счётом ничего. Сейчас хотелось только вырваться, убежать подальше. Там, где не будет этих скрипучих голосов, не будет боли. Он словно горел заживо. Это сводило с ума, каждое прикосновение причиняло боль, а руки парня держали его так крепко, что это буквально убивало его. Он попытался отбиться, пнул его, вырывался, толкал. А потом вдруг вспомнил, мысль такая яркая и отчетливая. У него в ботинке нож. Ему нужно только вырвать одну руку и дотянуться… И у него это получается. Он больно выворачивает Минхо руку, от чего тот теряет хватку и на секунду отпускает его. Этой секунды оказывается достаточно, чтобы Хан наклонился и вытащил нож. По иронии, это был тот самый нож, который ему подарил Минхо для самообороны. Теперь он обернулся против него самого. Минхо научил его правильной хватке, и это знание закрепилось у него даже на подсознательном уровне. Поэтому просто выбить нож из рук у него не получилось. Он бы никогда не причинил ему боль, поэтому пистолет даже не пытался доставать. Джисон махал ножом как мечом направо и налево. Держать-то он его умел, а прям обращаться с ним — нет. От чего становился ещё более опасным, потому что движения его были непредсказуемые и совершенно оторванные от тактики реального боя. В какой-то момент Джисон почувствовал, как нож с чавкающим звуком входит в плоть. Парень перед ним вскрикнул от боли, прижимая руки к своей ноге. И Хан вдруг узнал этого парня. Всего на пару секунд он видел перед собой Ли Минхо, и к нему пришло осознание того, что он сделал. Он отскочил, и его лицо тут же залило слезами. «О господи, что я наделал?» — Хороший удар, Хан Джисон, не зря я тебя учил. — Он осел на колени, нож вошёл ему прямо в бедро. — Это ты во всём виноват. — Прокричал Джисон. Проблеск сознания покидал его так же быстро, как и появился. Он убьёт его. Выдернет нож и добьет. — Я знаю, бельчонок, я знаю. У Минхо опустились руки. Его лицо было измучено болью, он был готов умереть здесь. А Хан был готов разорвать его в клочья. Он уже поднялся на ноги и собирался кинуться на него, как громкий пронзительный звук оглушил его, вызывая новые приступы боли. — Какого чёрта… — Выдохнул Минхо пытаясь подняться на ноги.

***

Словно из ниоткуда, на дороге появилась машина скорой помощи. Её сирена, казалось, громыхала на весь город. Минхо увидел, что сверху к ней изолентой примотаны колонки, чтобы звук был громким. Машина остановилась, с водительского сидения выпрыгнул Чанбин, в то время как Соха уже открывала заднюю дверь. Когда он пробегал мимо Минхёка, то не побрезговал остановиться и пнул его ногой, смачно выругавшись. Минхёк только продолжал смеяться. Уже слабо, очевидно, потеря крови сказывалась, и его сознание было на волоске. — Тащи его внутрь! — Он пытался перекричать сирену. — Пока она орёт, они страдают! — Он указал на Хана, который закрывал уши и корчился от боли. Минхо попытался подняться, но боль в ноге была адской. Только сейчас Чанбин заметил нож, торчащий из его ноги. — Блять. Трижды блядская блять. Невовремя. — Очевидно, он не мог тащить их обоих. Да и с Ханом ему нужна была помощь, ведь даже испытывая боль, он оставался буйным. — Вставай, блять, выбора нет. — Кричал он Минхо. Минхо не помнил, когда последний раз столько матерился. Боль. Ничего кроме боли. Она застилала всё, все чувства, все мысли. Кричала у него в голове. Желание просто лечь и сдохнуть было настолько сильным, что на какое-то время накрыло его с головой, заставив забыть про всю ту любовь, которую он испытывал к Джисону. Но он пришёл сюда ради него, зная всё про его прошлое, он продолжал выбирать его. Разве Минхо мог поступить по-другому? Он сильнее сжал зубы и встал на ноги. Чувствуя, как с каждым шагом нож сдвигается у него внутри, продолжая причинять боль. Вдвоем они смогли затащить Джисона в машину, где Соха пристегнула его к кушетке наручниками. Это и звуки сирены должны были сдержать его, пока они придумают, что делать. Если бы только Чонин был здесь, если бы вспомнил раньше, если бы ему дали сказать… Всё могло бы пойти по-другому. Но Минхо не знал, что от препарата есть противоядие. Единственный способ, который он знал, был остановить сердце Джисона и максимально охладить его тело. Без кровотока и в холоде препарат разрушался и переставал действовать. — Нам придётся его утопить. — Сказал Минхо. — Пиздец блять. — Выругался Чанбин. — Значит надо ехать на озеро. Через лес мы далеко не уедем. Выхода нет. Придётся пробивать пункт охраны и выезжать на дорогу. Он сел за руль. Соху оставил сзади. Спереди ей было небезопасно, хотя сзади было не лучше. Но из двух зол… Он надеялся, что наручники удержат его друга от убийства его девушки. В городе творился полный хаос. Люди убивали друг друга прямо на улицах, массово прыгали с крыш и убивали себя другими способами. Улицы тонули в крови и трупах. По некоторым им приходилось даже ехать. От звуков сирены они все падали и бились в агонии. Пробиваться им особо и не пришлось. Весь пост охраны убежал, как только в городе началась неразбериха. Судя по всему, они все просто уехали, оставив ворота закрытыми. Чанбин резво протаранил их на машине, и они выехали на дорогу, которая вела к местному озеру. Минхо чувствовал, как всё вокруг размывается. У него самого уже разваливалась на части голова от громкости сирен, но теперь мир окончательно начал от него уплывать. Он вот-вот готов был потерять сознание. — Две минуты. Максимум три. — Говорил Минхо. Он надеялся, что Соха его слышит. Хотя голос у него почти перешел на шепот. — Ждёшь. А потом заводишь. — Он кивнул в сторону дефибриллятора. — Поняла? Соха молча кивнула. — Хорошая девочка. — Сказал Минхо, прежде чем сознание покинуло его окончательно. То, что происходило дальше, он уже не видел. Они довольно быстро добрались до озера. Им повезло, что лёд на нём был тонким. Чанбину пришлось приложить все свои силы, чтобы вытащить Джисона и подвести его к воде. Он вырывался и рычал, из его рта уже шла пена, а в уголках глаз скопилась кровь. Он слишком долго держался, видя остальных на улице. Чанбин знал, что процесс от убийств к самоубийству довольно стремителен. Но, видимо, Джисон боролся как мог. Поэтому был просто агрессивной машиной для убийств, что, к сожалению, не было им на руку. Не имея возможности ударить Джисон до крови кусал ему руки, оставляя глубокие раны, но Чанбин старался не обращать на это внимание. Ему предстояло утопить его. Они уже стояли по пояс в холодной воде, когда он понял что пора. Дальше тянуть некуда. Он надавил на Хана, заставляя его погрузится в воду. Он топил своего лучшего друга. Слёзы градом текли по его лицу. — Прости. Прости меня, блять, какой пиздец. Прости, но так надо. Эта картина до конца жизни будет стоять у него в голове. Ни когда он убил того парня на площади, ни горы трупов в городе, нет. Именно эта. Хан Джисон захлёбывается мутной озёрной водой. Его губы синеют, взгляд становится стеклянным. И это всё его рук дело. Он держит его под водой, не давая вздохнуть. Всё вело их к этому моменту. Пророчество всё-таки свершилось. В эту новогоднюю ночь принесли нужную жертву. Хан Джисон умер, земля напиталась кровью от тел в городе. Сошлись в одну точку безумные ученые, странная религия и любовь.

«Будут сомнения, сколько захочешь.

На фига они мне, но только хочешь не хочешь,

Полушария мозга не выдержат разность.

Любовь — как опасность».

Мёртвые дельфины.