Безвременье.

Джисон открыл глаза, но тут же зажмурился снова. Яркий свет приносил невероятную боль. Вокруг что-то гудело и пищало. Он понял, что не может пошевелиться, тело словно не слушалось его. Он пытался позвать на помощь, но получилось лишь какое-то слабое бормотание. Он снова открыл глаза. Понадобилось время, прежде чем он привык к свету, глаза слезились, но он не мог утереть слезы. Первое, что он увидел, это ничем не примечательный белый потолок. Это не говорило ровным счётом ничего. Он не мог вспомнить, где он. На самом деле он вдруг понял, что вообще ничего не помнит. Он Хан Джисон, ему нужно было найти… найти кого? От попытки вспомнить хоть что-нибудь голова разболелась. В горле пересохло. На лице висела какая-то фигня, которая причиняла ему лютый дискомфорт. Хотелось снять её, но он не мог. Это бессилие вымораживало. Он попытался оглядеться. Хотя бы его руки и ноги были на месте, уже радовало. Это было светлое помещение с несколькими окнами. Оно было смутно похоже на больничную палату, чем, скорее всего, и являлось. В комнату вошла санитарка. Она даже не посмотрела на Джисона, а пошла сразу к окну, на подоконнике которого стояла ваза с цветами. Цветы уже завяли, и она, видимо, собиралась их выкинуть. Он попытался привлечь её внимание, ему хотелось закричать «помогите», но получилось что-то нечленораздельное. Зато это сработало. Хоть и не так, как хотел Джисон. От неожиданности девушка испугалась, она выронила вазу, и та разбилась с оглушительным треском. Этот звук отдавался страшной болью в голове. Она ушла, и, казалось, её не было целую вечность. А потом в палату зашла толпа людей. Хан пытался их сосчитать, но они то и дело мельтешили перед глазами в одинаковых белых халатах. Светили на него фонариком, что-то спрашивали, смотрели показатели, брали кровь и прочее. Он почувствовал, что ужасно устал. Когда он в следующий раз открыл глаза, врачей в палате уже не было. Судя по свету, было либо ранее утро, либо, наоборот, вечерело, сказать было сложно, а часов Хан не видел. Радовало то, что большую часть трубок от него отключили. Печалило, что он так и не вспомнил, как он здесь оказался. Да и вообще в голове был белый лист. Он вдруг понял, что не один в комнате. Среди пищания аппаратов он услышал чужое мерное дыхание. С трудом повернув голову влево, он увидел человека. Рядом с его кроватью на стуле кто-то сидел. Это был мужчина, сложно было сказать сколько ему лет. У него были длинные волосы, собранные в небрежный хвост на затылке. Пряди на висках были с проседью, что придавало ему в возрасте. Но на лицо старым он не выглядел. Его голова была опущена, веки закрыты. По всей видимости, он спал. Хан пытался всмотреться в его лицо, но не мог понять, кто это. Его вещи были великоваты, словно он сильно похудел, но не успел изменить гардероб, кожа бледная, губы потрескавшиеся. Он выглядел измучено, поэтому Хану не хотелось его будить. Продолжая его рассматривать, он заметил, что рядом с мужчиной стояла трость. «Он плохо ходит?» Он очнулся от того, что кто-то держит его за руку. И не просто держит, ему разминали пальцы, сустав за суставом. Ощущения были приятные, по крайней мере он хоть что-то чувствовал. Но сознание быстро уплывало от него. Он просыпался так ещё несколько раз. Иногда мужчина дремал на соседнем стуле, иногда его не было, но его трость стояла, значит он был недалеко. Иногда он просыпался от того, что его переворачивают или протирают ему лицо влажным платком. Все движения были бережные, словно Хан был хрустальным и мог рассыпаться в любой момент. Он почему-то понимал, что медсестры о нём так заботиться не будут, а врачи тем более. Им всё нужно быстро. Они быстро и грубо кололи уколы, также быстро и больно чем-то кололи ему ноги. Он вдруг вспомнил, что раньше сильно боялся иголок. Теперь из него откачали кучу крови и иглы больше не казались такой уж большой проблемой. Он опять почувствовал прикосновение к своей руке. Чьи-то пальцы мягко сгибали и разгибали его кулак. В этот раз он наконец-то смог пошевелить рукой. Он поднял руку и положил свою ладонь на чужую, слегка сгибая пальцы. Сверху его тут же накрыли второй ладонью и крепко сжали. Мужчина прижал его руку к своему лицу и поцеловал его в кончики пальцев. Этот жест был настолько личным, настолько интимным, что Хан был совершенно сбит с толку. Он увидел, что мужчина молча плакал. Он оставил ещё несколько поцелуев на его руке, на костяшках, на запястье. Хану стало неловко. Он не мог выдернуть руку, сил не хватало, но и принимать поцелуи от незнакомца было странно. — Хани, ты очнулся. Джисон смотрел на него, но не узнавал. Судя по тому, как он вел себя с ним, они были близки. Может, были родственниками или друзьями. Хотя вряд ли бы друзья стали целовать друг другу руки… Слишком много вопросов. — Кто ты? — Это было первое, что он произнёс, в этот раз его бубнение сложилось во вполне осознанную речь, человеческую и почти понятную. — Ты не узнаешь меня? Я так сильно изменился за это время? — Он попытался улыбнуться сквозь слёзы, но Хан видел, что он нервничает. — Я вас не знаю. — Слова давались тяжело. Горло было сухим, он закашлялся. Незнакомец тут же поднес ему стакан воды. Он держал его, пока Хан пытался пить. Он с трудом сделал несколько глотков, а потом иссушил полстакана. Жажда была настолько сильной. — Я позову врача. — Сказал мужчина. После этого он его больше не видел. Все последующие разы, когда он просыпался, возле него суетились медсестры или врачи. Несколько раз к нему даже водили группу студентов. Время шло, он оставался в сознании всё дольше и дольше. Но продолжал быстро уставать. Он не понимал, сколько дней уже здесь находится. Но на его подоконнике продолжали с регулярностью менять букеты. И это, кажется, уже был пятый. Ему нравилось рассматривать цветы, они приятно пахли и всегда были очень красивые. Это были пышные букеты. Тот, кто их присылал, должно быть, тратил на них уйму денег. Он наконец-то смог заговорить нормально. Как только это произошло, его было не заткнуть. Он начал без умолку болтать с медсестрами. Он быстро выяснил, что пробыл в коме почти 13 месяцев. Это был довольно долгий срок. Медсестра сказала, что его привезли сюда с переохлаждением, Джисон утонул в озере и несколько минут был мертв. А потом очнулся и тут же впал в кому. Поначалу врачи не строили никаких прогнозов, но когда он не очнулся в первые месяцы, все подумали, что он не выкарабкается. Главный врач сказал, что ему безумно повезло. Выйти из комы вот так, не оставшись в вегетативном состоянии, это случай один на миллион. Видимо, сыграло роль, что ему правильно оказали первую помощь, вовремя привезли в больницу, а дальше уже справлялся его молодой здоровый организм. К сожалению, он потерял почти всю свою память. Он помнил только своё имя и базовые навыки. Хорошо хоть не забыл, как дышать. На этот счёт у врачей тоже не было никаких прогнозов. Память могла как вернуться, так и нет. — А тот мужчина, который приходил, кто он? — Спросил он у медсестры. — Айщ, а вы и его не помните, да? Хан кивнул. — Это господин Ли Минхо. — Ли Минхо… — Он попробовал имя на вкус. — Ли Мин Хо. — Ну как? Вспомнили что-то? — Я смотрел дораму с Ли Минхо. «Наследники». — Он усмехнулся. — Но это явно не он. — И то правда. — Ну а этот Ли Минхо, он кто? Кем он мне приходится? — Хмм. — Протянула она. — Сложно сказать, но в документах указано, что он ваш опекун. А больше мы ничего не знаем. — Она пожала плечами. И убрала из вазы увядший цветок. — Опекун? А мои родители? Или другие родственники? Кто-нибудь ещё меня навещал? Или, может, спрашивал обо мне? Она грустно посмотрела на него. — Больше никого не было. Мы не знаем, есть ли у вас другие родственники. Господин Ли очень скрытный человек. Но он очень сильно переживал за вас. И заботился. Сначала он приходил раз в неделю. Но ему очень не нравилась работа персонала, и он начал приходить каждый день, буквально поселился в больнице, мы ему даже койку выдали. Спал здесь же. Делал вам все уходовые процедуры, врачей подпускал только для медицинских вмешательств. «Ого, он так заботился о нём». — Подумал Хан. — «Если они были настолько близки, почему же он совсем не мог его вспомнить? Совсем ничего. Никакой информации». — Когда ему сказали, что вы открыли глаза, он вообще перестал от вас уходить. Сел на стул и не сдвигался с места. Нам приходилось силой уводить его поесть и принять душ. — А где он сейчас? Почему он больше не приходит? — Не знаю, возможно, увидел, что вам лучше, и решил вернуться на работу? У него, должно быть, хорошая должность. Он платит такие счета за палату и лечение, ещё и цветы отправляет каждую неделю. «Цветы тоже от него… Ну да, а кто ещё, если больше никто не приходил». — На самом деле, он очень расстроился, когда вы не узнали его. Я впервые видела его таким. Весь сжался, глаза на мокром месте. На следующей неделе его начнут заново учить ходить, ну, наверное, сначала стоять или слезать с кровати, он не знал, как это будет происходить. Но очень волновался. Он уже шевелил пальцами на ногах, мог приподнять ногу. Врач сказал, это хорошо, восстановление проходит отлично. Ещё немного, и он будет бегать, а может, даже быстрее прежнего. Хан не знал, много ли он бегал раньше. Любил ли он бег? А может, он был музыкантом? Писал песни, мечтал стать айдолом? Одно он знал, после такого долгого лежания он точно займётся спортом. Ему хотелось двигаться. Выйти на улицу, вдохнуть свежий воздух, посмотреть на цветение сакуры. Да просто по-человечески сходить в туалет самостоятельно. Какая это, оказывается, роскошь — передвижение. Хан ждал физиотерапевта, когда дверь палаты открылась, и внутрь вошёл мужчина с тростью. Ли Минхо, как он теперь знал. Он шёл немного хромая, опираясь правой рукой на трость. В левой он держал букет цветов. Этот букет отличался от остальных. Он был скромнее, но не менее красивый. Они встретились взглядами. — Это космеи. — Сказал Минхо. — Сейчас как раз сезон их цветения. Я подумал, тебе понравится. — Он поставил цветы в специально подготовленную для них вазу. Медсестра только сегодня убрала завядшие и налила свежую воду, зная, что новый букет будет как по расписанию. — Ли Минхо? — Спросил Хан. Мужчина тут же бросил на него взгляд полный надежды. — Мне сказали, так вас зовут. — А. Ну да, конечно. — Он поджал губы и кивнул. А затем поковылял к своему обычному стулу. — Я должен извиниться за то, что пропал. У тебя, наверное, столько вопросов. — Просто уйма, кто вы? Кто я? Как я сюда попал? Почему я был в коме? Где мои родители, я что, сирота? — Он смотрел на него умоляющим взглядом. Это было странно и страшно — не помнить ничего о своей жизни. Не взялся же он из ниоткуда в 18 лет. Он ведь где-то родился, кто-то его растил, он чем-то занимался, может быть, любил кого-то. — Не всё сразу, я на всё отвечу. Но сначала я должен кое о чём с тобой поговорить. — О чём? — Хан нахмурился. — Когда я понял, что ты ничего не помнишь, я задумался, а может оно и к лучшему? — Что ты имеешь в виду? Он тяжело вздохнул. — Джисон, дело в том, что ты прошёл через ужасные вещи. События настолько страшные и шокирующие, что могут просто свести с ума. Жить после такого очень тяжело. Ты многое пережил, много боли и ужаса. Поэтому, когда врач сказал, что чтобы вспомнить тебе нужны знакомые лица рядом, вещи и обстановка. И я подумал, может будет лучше, если ты не вспомнишь. А просто начнёшь жить заново. Я боялся, если буду рядом и ты будешь видеть моё лицо, то воспоминания начнут возвращаться к тебе. Поэтому я перестал приходить. Минхо взял его за руку, и Хан хотел отстраниться, вспоминая тот поцелуй в пальцы. Но видел, что он нуждается в этом. Мужчина говорил, едва сдерживая слёзы, очевидно, ему было очень тяжело. Вырви сейчас Хан руку, и тот, кажется, совсем расклеится. — Я долго думал над этим. — продолжил Минхо. — И понял, что, наверное, это очень эгоистично с моей стороны. Вот так оставить тебя, когда тебе нужна помощь. Да, здесь хорошие врачи, но ты ведь совсем один и проходишь через это в одиночку. И я не знаю, как поступить. Я чувствую, что должен быть рядом, когда ты восстанавливаешься, я должен помочь тебе, а потом забрать тебя домой. — Вы мне ничего не должны. — сказал Хан. — Ты не понимаешь, потому что не помнишь. — Так расскажите мне, кто вы? В каких мы отношениях? Почему вы платите за мою палату? — Твой отец просил меня присматривать за тобой. — Он сказал это смотря в пол. — А где мой отец сейчас? — Он тоже лежит в больнице и сейчас не может с тобой связаться. — Он тоже утонул? Мы что, какая-то семья заядлых рыбаков? Какого чёрта происходит-то, а? Я ничего не понимаю. — Я бы всё тебе рассказал, но я боюсь, что твоя память вернется и это сломает тебя. — Неужели всё было настолько плохо? У меня что, совсем не было радостных моментов? Всё мое прошлое — беспросветная тьма? — Нет, конечно. Но… — Тогда дайте мне самому решать. Вы не представляете, какого это. Когда ты ничего не знаешь о самом себе. Это убивает меня. Если вы расскажете мне, я буду готов к тому, что вспомню. Мне будет проще принять это, чем если вы промолчите, а воспоминания всё равно вернутся, разве нет? — А характер у тебя всё тот же. Как всегда такой храбрый. Я обещаю, что всё тебе расскажу. Со временем. Пообещай мне, что ты встанешь на ноги и начнёшь ходить самостоятельно. Как только это произойдёт, я заберу тебя домой и всё тебе расскажу. Я буду рядом с тобой, пока ты начинаешь жить заново. Не важно, вспомнишь ты меня или нет. Я буду рядом и буду помогать тебе столько, сколько потребуется, пока ты не поймёшь, что я тебе больше не нужен. А дальше всё будет так, как ты сам решишь. Это было нечестное соглашение. Он хотел знать правду здесь и сейчас, но выбора у него не было. Если Минхо опять решит уйти, он не сможет найти его, и тогда точно никогда ничего не узнает. — Хорошо. Я обещаю. — Тогда и я не буду отставать от тебя. — Он указал на свою ногу. — Будем работать вместе. В следующий раз, когда я приду, я буду выглядеть по-другому. Пора привести себя в порядок. Кто знает, может ты увидишь меня, каким я был при нашем знакомстве, и вспомнишь меня. Минхо сдержал своё обещание. На следующую физиотерапию он пришёл в новом образе. Новом для Хана, но для Минхо, видимо, старым. Он подстригся, закрасил свою седину. Гладко выбрил лицо и поправил брови. Он выглядел ухоженнее. На нём был надет халат для посетителей, из-под которого был виден небесно-голубой свитер. Он даже улыбнулся ему, когда зашёл. Хан не мог оторвать взгляд. Это была самая очаровательная улыбка, которую он только видел. Хотя какой у него был опыт? Он с трудом угадывал в этом молодом парне того неопрятного осунувшегося мужчину. Минхо был по-настоящему красив. Слегка худоват и с уставшим взглядом. Хан вдруг подумал, что даже трость его не портит. Она придавала ему какой-то аристократичный вид, как ни есть молодой наследник королевской крови. Сейчас ничего не отвлекало его от того, чтобы рассмотреть его черты лица. Они были идеальными: острый нос, пухлые губы, выразительные глаза. Сердце Хана забилось быстрее, прибор, к которому он был подключен, тут же сдал его с потрохами. Минхо посмотрел на него и усмехнулся. Хан смотрел на него в этом халате, и в голове появились странные картинки. Минхо в похожем халате, но в другом месте, он что-то говорил ему. Хан ухватился за эту картинку. Он видел, но не слышал, а потом в голове словно прибавили звука, и он расслышал. — Обычно так и происходит, люди сначала просто дружат, а потом не просто дружат. — Повторил он за иллюзорным Минхо в его голове. — Разве ты не говорил мне что-то подобное? — Спросил у него Хан вместо приветствия. Лицо Минхо вытянулось. Кажется, он сам пытался вспомнить, говорил ли что-то такое. — Вообще фраза, конечно, вполне в моём духе. Но врать не буду, я не помню… — Точно говорил. Ты тогда тоже был в халате, а ещё на тебе были… эээ… Ты был… эээ… Твои… эээ. — Он не знал, как подобрать слова. И надо ли их подбирать. Потому что Минхо, которого он вспомнил, выглядел немного иначе. Он вспомнил его широкие бёдра, обтянутые узкими брюками. Сейчас же Минхо был худее килограмм на десять. Он словно иссох. — Так мои… что? — Спросил Минхо. Хан густо покраснел. Аппарат снова начал пищать, сигнализируя о его учащённом сердцебиении. — Нет, говори, возможно, это важно. — Поддразнивал Ли. Минхо, как и обещал, ходил с ним на каждую терапию. Иногда, когда им давали парные упражнения, Хан вдруг вспоминал разные странные картинки. Вот Минхо протягивает ему швабру, а вот они стоят близко-близко и от кого-то прячутся. Постепенно он начал понимать, что они были ближе друг к другу, чем ему казалось. Он знал, что им ещё предстоит долгий разговор на эту тему. Но почему-то это его совсем не пугало.

***

Чанбин уже битый час копался в бумагах. Отчёты о доходах и расходах никак не хотели сходиться. Он шумно выдохнул и отклонился на спинку стула. Он сидел в когда-то отцовском, а теперь своём кабинете. Впрочем, своим его назвать не получалось. Всё здесь осталось таким, каким отец его обустроил. Он ничего не менял. Первое время он ждал, что они вернутся. Он ждал, когда среди всех тел их не нашли. Ждал, когда они были объявлены пропавшими. Пытался искать их своими силами, но это ни к чему не привело. Он чувствовал, что они живы, но почему-то не хотят выходить с ним на связь. Наверное, они начали заново где-нибудь в Амстердаме. Ему пришлось одному разбираться с их «теневым бизнесом». Благо аппаратура и деньги, которые они оставили, открывали ему простор для фантазии. Он мог бы пойти по их К примеру. У него остались образцы и связи. Все клиенты были записаны. Но он не мог такого допустить. Поэтому он выжег плантации, уничтожил все образцы и семена и основал свою фармацевтическую компанию. А потом ещё год отбивался от бывших клиентов, которые хотели заставить его работать. Пришлось нанять охрану и совсем не красиво разбить несколько черепов. Оказывается, даже если ты хочешь вести честный бизнес, нужно быть ещё хлеще, чем мафия или глава наркокартеля. На него то и дело пытался кто-нибудь напасть. Охраны было недостаточно, если он сам не сможет за себя постоять. Поэтому он ударился в спорт, накачался, прошёл курсы самообороны, а уроки стрельбы, которые дал им шериф Хан, уже не раз спасли его жизнь. Телефон, лежащий у него на столе, завибрировал. На экране высветилось знакомое имя. «У тебя же там пять утра». Он взял трубку. — Привет, хён. — Привет, видел новости? — спросил Кристофер. — Ты про Хана? — Да. И что думаешь? — Да пиздец, что я могу думать? — спросил Чанбин. — Этого стоило ожидать. Он написал книгу, в которой раскрывает заговор правительства и дискредитирует власть. Логично, что в Корее ему житья не дадут. Тут даже я помочь не смогу. — Интересно, куда они уехали? — Не знаю, и знать не хочу. Если ко мне придут, я хотя бы не смогу сказать, где они. — Тоже верно. — Как там мелкий? — спросил Чанбин. — Лучше. Ему наконец-то подобрали лекарства, и он перестал быть таким агрессивным. По крайней мере, он уже год никого не бил. — Звучит отлично. — Он покрутил в руке ручку и бросил взгляд на отчёты. «А чёрт с ними». Папки шумно захлопнулись, он встал со стула, вышел из-за стола и упал на низенький зелёный диванчик. — А как там Соха? — Ну. Мы созваниваемся каждый день, но ты же понимаешь, что это не то. Ей нужно было время, чтобы прийти в себя, и личное пространство. И я дал ей это, но я не думал, что это пространство будет так далеко. Ей ещё два года учиться, но я не знаю, насколько меня ещё так хватит. Ты, кстати, чего не спишь? Всё ещё кошмары мучают? Чан помолчал, а потом спросил: «А тебя?» Чанбин посмотрел на свои руки, покрытые шрамами от укусов, и ничего не ответил. — Я снова слышал шёпот. — Сказал старший. — Ого, давно такого не было. Что на этот раз? — Он обещал мне последний подарок. Чтобы это ни значило. — Звучит жутко. Они говорили по телефону ещё несколько часов, пока Чан не заснул и не начал храпеть ему в трубку. Чанбин усмехнулся. Но улыбка быстро сползла с его лица. Он вдруг почувствовал себя таким одиноким. Уже пять лет он совсем один.

***

Сегодня в раздевалке было особенно многолюдно. Где-то бубнил телик, кто-то что-то громко обсуждал, но парни к ним не прислушивались. Они уже полчаса вели свою беседу. — Нет, ну ты прикинь? Разве можно вот так в открытую просто стоять и толкать дурь. Посреди улицы в разгар дня? Я, значит, пытаюсь его поймать, а он бац — и в кусты. — Ну конечно, тебя чему только в академии учили? Ты же побежал к нему через всю улицу с криками: «Стоять, это полиция!» У тебя, кстати, тут… — Он указал пальцем на свою макушку. Парень попытался убрать мусор со своей головы, но лист так и прицепился к его коротко стриженным волосам, словно он действительно был ежиком. Тот, кто указал ему на это, цыкнул и сам стряхнул лист с его головы, а затем его рука задержалась и прошлась по его волосам и ниже, спускаясь к щеке. Они посмотрели друг на друга, и их взгляд задержался дольше, чем нужно было. В этот момент их окликнули, и парень тут же отдёрнул руку. — Сэм, эй, Сэм, видел новости? Бесячий Алекс, который вечно донимал их, появился из ниоткуда. — О, Скай, и ты тоже тут? Видели новости? — Какие новости? — спросил Сэм, с которого только что стряхнули лист. — Вы же как раз из того корейского города, да? Ну, где типа была утечка газа, а потом какой-то чел раскрыл, что там ставили правительственные эксперименты над людьми. — По-твоему что, все корейцы в одном городе живут что ли? — А я ебу что ли? Я у вас там только Сеул знаю. — Он продолжал лыбиться, то ли потому что привык к грубости Ская, то ли просто потому что дебил. — Так вот, этот чувак просто разворошил пчелиное гнездо. Он теперь новый Сноуден, на него охотится всё правительство Кореи. Ходят слухи, что ему дали убежище здесь, в США. — Да и хуй с ним. — сказал Сэм. Работа в полиции хорошо помогла привести нервы в порядок. После нескольких лет лечения в психиатрической клинике, конечно. Когда Сынмин это предложил, он сначала не поверил своим ушам. Какая ему полиция? Он жить нормально не может. Но в итоге тот оказался прав. После всего, через что он прошёл, жизнь больше не могла его напугать. Полицейская академия научила его выдержке, справляться с эмоциями, не поддаваться им. Вот и сейчас он отлично справлялся, хоть кровь в его жилах то холодела от воспоминаний, то закипала от злости, и так по замкнутому кругу, он не подал виду. Ни в участке, пока они переодевались, ни по дороге домой, и только дома он позволил себе громко хлопнуть дверью. — Косяк сломаешь. — проворчал Сынмин. Хëнджин сбросил свои ботинки и сполз вниз по стенке. Хотелось зарыться руками в волосы, но они прошлись по бритому ёжику. Он на минутку забыл, что уже три года как сменил прическу. — Не сиди на полу. — Сынмин протянул ему руку. Он поднялся, но руку не отпустил. Чужое тепло сейчас было как никогда кстати. Но он не мог об этом сказать. Однако Сынмин давно научился понимать его без слов. Он притянул его к себе, позволив себя обнять. И даже сам обнял его в ответ. — Это тяжело. — Я знаю. Сынмин был рядом с ним, пока он лечился, единственный, кто навещал его каждую неделю все два года. Он был рядом с ним, когда целый год Хëнджин прожигал свою жизнь по клубам и барам. Был рядом с ним, когда они выпускались из полицейской академии. Пройдя ускоренный годовой курс. Был его напарником в полиции. Его соседом. Его дорогим другом. Иногда у них случались странные моменты близости, которые он не мог объяснить. Как будто они могли бы быть чем-то большим, но стоило ему подумать об этом, как либо он, либо Сынмин отдалялся, и эта мысль запиралась где-то глубоко внутри. Это были только его заморочки, вряд ли сам Сынмин испытывал что-то подобное. Спросить, однако, он не решался, позволив всему идти своим чередом. Вот и сейчас Хëнджин отстранился, потому что почувствовал очередной приступ злости. — Зачем он это сделал? Кому легче от этой правды? — Возможно, ему легче. — предположил Сынмин. — Ну, а мне нет. Я не хочу об этом помнить. Он прошёл в гостиную и взял со столика книгу. Надпись на ней гласила: «Хан Джисон. «Кровавая правда» Он прочел её всю на прошлых выходных. Она оказалась довольно подробной. Это было даже удивительно, учитывая, что Хан терял память, но он всегда был умным парнем. С одной стороны, он думал, кто, если не он. Только он мог такое написать. Только ему хватило сил пережить это по-настоящему. А с другой стороны, нахуй оно надо было? Он прошёл в кухню и выкинул книжку в мусорное ведро. — Этой хуйне не место в нашем доме.

***

Была середина весны, но солнце уже грело по-летнему. Он щурился. Сложно было привыкнуть к новому климату, но тепло ему нравилось. После тех дней, когда он был заперт в больнице — он всё время мёрз. Поэтому жаркое солнце Сиднея пришлось ему по душе. Он только что разошёлся со своими друзьями из универа и направлялся домой. Они с Чаном уже несколько лет снимали небольшую, но уютную квартирку, которую он действительно хотел называть домом. Она была только их. Сколько времени они потратили на ремонт, выбор мебели, всяких штук для декора. Это была настоящая мужская берлога. Каждый раз, идя с универа, он торопился туда. Побыть с Чаном, поиграть в приставку, поесть что-нибудь вкусное. Вот как сейчас выглядела его жизнь. И спустя долгое время он даже мог сказать, что он счастлив. Людей на улице было не так много, проходя мимо какого-то парня, он вдруг уловил знакомую речь. Вообще это было необычно, потому что корейцев в этом квартале было не так много. И почти все они шапочно, но знали друг друга. Наверное, поэтому он остановился. Какой-то парень в дурацкой панаме стоял к нему спиной и ковырялся в телефоне. Чонин присмотрелся и понял, что тот приближает и отдаляет карту, сверяясь с какой-то бумажкой, и при этом ругается на корейском. — Я могу вам чем-нибудь помочь? — спросил он так же на корейском языке. Парень вздрогнул от неожиданности. — О, вы говорите по-корейски, вы бы мне очень помогли, я немного заблудился. — И он очаровательно улыбнулся. Эта улыбка буквально сбила Чонина с ног. Его колени подкосились, а сердце забилось с удвоенной скоростью. — Что-то не так? — спросил парень. — Вам нехорошо? — Всё не так. — ответил Чонин. Парень, что стоял перед ним, был точной копией Феликса. Да, у этого Феликса были чёрные как смоль волосы, собранные в хвостик, его лицо обрамляли пряди чёлки. Но его глаза, с открытым живым взглядом, веснушки на щеках, ямочки при улыбке и удивительный низкий голос. Ошибки быть не могло. Не бывает в мире двух настолько одинаковых людей. Это определённо был Феликс. Но как это было возможно? Он потряс головой, пытаясь отбросить это наваждение. — Извините, а как вас зовут? — спросил Ян. — Ёнбок. — ответил парень. — Ёнбок? — тупо переспросил Чонин. «Неужели это был не он?» — Да, это моё имя. Я ищу вот этот адрес. — Он протянул ему бумажку. Чонин взял её и так же тупо на неё уставился. Мозг не хотел обрабатывать информацию. На бумажке был написан его адрес. Его и Чана. Их с ним берлоги. Прошло каких-то несколько секунд, но этого хватило, чтобы ярость и ненависть, потушенные долгой терапией, снова разгорелись, как лесные пожары, норовя выжечь его изнутри. Когда всё закончилось и родители Чана забрали их в Австралию, ему было очень тяжело. Они надеялись, что новая обстановка пойдёт ему на пользу, но всё становилось только хуже. Они приняли его в свою семью, но Чонина только всё раздражало. Он не понимал языка, не понимал местную кухню, менталитет. А ещё он скучал по семье и злился, что у Чана всё это есть, а у него ничего и никого не осталось. Он специально провоцировал всех на ссоры, доводил до белого каления. Кидался на Чана с кулаками. Но никто в семье никогда не отвечал ему тем же. Они все молча терпели его выходки, на каждую отвечая любовью и лаской. Тогда он начал срываться на одноклассниках. Ввязывался в драки, прогуливал школу, занимался мелким вандализмом. Один раз он разбил машину преподавателю, который пытался его вразумить. Он сменил 7 школ, пока как-то ночью услышал, как плачет мама Чана. Она плакала, потому что не справлялась с ним, потому что это была последняя школа, где его согласились взять, и если здесь он накосячит, то дальше только интернат для трудных подростков. А она была уверена, что это сломает его ещё больше. Он слышал, как она плакала и говорила это всё отцу Чана, и после этого как отрезало. Он начал ходить к врачу, стойко переносил терапию, работал над собой. Смог закончить школу, поступил в универ. Но сейчас, видя Феликса, который ещё и притворялся не Феликсом, ему хотелось наброситься на него и убить его окончательно. Все были уверены, что он мёртв. Они видели это своими глазами. Ему даже казалось, что Чан тоже умер там вместе с ним. То, что вышло из города, уже не было Чаном и напоминало лишь бледную оболочку от человека. Чану понадобилось много времени, чтобы смириться с этим, но даже так он до сих пор продолжал себя винить. Он просыпался в агонии, крича его имя, чуть ли не каждый день. Только недавно, казалось, он пошёл на поправку, заинтересовался музыкой, начал писать свои биты, завёл каких-то новых друзей. Даже стал выбираться на выходных из дома, чего раньше не делал. И вот этот человек, смерть которого уничтожила его названного брата, стоял перед ним с его адресом в руках. Какого чёрта он здесь делал, зачем приехал и где, блять, был всё это время? Неужели не было никакой возможности позвонить, написать? Адрес же он где-то добыл. Почему не дал знать, что он жив? Зачем заставлял страдать? Он мог бы просто сказать, что не знает, где это. Уйти, побежать домой и отправить Чана куда подальше. Не дать им встретиться. Или просто напасть на Феликса, избить его до потери сознания, никто не будет шибко разбираться с приезжими. Он мог бы… Он… Он поднял глаза и спросил: — Ты ведь Феликс, да? — Мы знакомы? — Он очень удивился и начал всматриваться в его лицо. Конечно, за пять лет Чонин сильно изменился. Он был нескладным подростком, но вырос в высокого юношу, его лицо тоже немного изменилось. Причёска, одежда, всё в нём поменялось. — Мы виделись. Тогда, в доме семьи Хан. Мы праздновали рождество, помнишь? Я Ян Чонин. Это… — он протянул ему обратно бумажку. — И мой адрес тоже. — Вот это мы встретились, конечно. — Сказал он. — Феликс было мое церковное имя, больше я его не использую. Ты, наверное, очень удивлён меня увидеть. — Не то слово. Я не хочу знать, где ты был и почему вернулся. Оставь свои рассказы для Чана. Но я скажу тебе только одно. Если ты снова сделаешь ему больно, я глазом не моргну и убью тебя. В его глазах Феликс не увидел ни грамма шутки, только холодную серьёзность. Он верил в то, что говорит. *** Чан работал над своим новым треком, когда в дверь позвонили. Он посмотрел на часы, Чонин как раз должен был вернуться домой. Поэтому он не глядя открыл входную дверь и сразу направился на кухню, чтобы поставить чайник. — Ты голоден? — Прокричал он с кухни. — Мне поставить воду под рамен? — Ответа не было. — Чего молчишь, если ты поел в универе, так и скажи. — Он вышел из кухни, держа пачку лапши. — Я купил какой-то новый рамен, сыр с… Он замер. Лапша выпала из его рук, но он не обратил на это внимания. Весь его взгляд был прикован к человеку, который молча застыл на пороге. Это был не Чонин. Как много раз он видел этот момент в своих снах. Снова и снова. Почти каждую ночь он приходил к нему вот так же внезапно, живой и невредимый, и это был самый счастливый момент в его жизни, но сон быстро превращался в кошмар. Феликс умирал снова и снова, и виноват в этом был Чан. Он не мог поверить в то, что это реальность. Наверное, сейчас он снова проснётся. — Я знаю, что ты ждал Чонина. Я встретил его по дороге, он сказал, что останется у друга. Его голос был всё таким же, низким и чарующим, пробирающим до глубины души. Голос, который он никогда не мог забыть и не надеялся больше услышать. Он выглядел здоровым. Правда, слишком бледным для Австралии, наверное, недавно приехал. На голове смешная панамка, за спиной рюкзак. Широкая джинсовка, скрывающая худое тело. Чан замер в немом исступлении. Он боялся пошевелиться. Боялся спугнуть момент, проснуться в своей постели в поту. Он даже не дышал. Всё, что он мог, это держаться за стенку и хлопать глазами. — Я могу войти, и, может быть, мы поговорим? — Тебя не может здесь быть. — Удивленно ответил Чан. — Я видел тебя там, на обряде. Чанбин сказал, кинжал воткнули тебе прямо в сердце. Я не уберег тебя, и ты умер. Больше всего на свете ему хотелось прикоснуться к нему. Но он до сих пор не мог поверить в реальность происходящего. Он боялся, что если поднесёт к нему руку, она пройдёт сквозь него, словно он призрак. Феликс словно видит этот нуждающийся взгляд, тихую мольбу в его глазах. Он медленно протягивает к нему руку и слегка касается его щеки. Утирая слёзы, которые, оказывается, уже начали литься. В этот момент внутри Чана что-то ломается. Он чувствует его тёплую руку. Живой. Он живой. Он живой. Живой. Живой. Живой. Живой. Он бросается к нему и сгребает его в объятья, болезненные, надрывные, он хватается за его джинсовку так, словно если отпустит, он улетит, растворится как облако. — Как это возможно? — Я всё тебе расскажу. Он нехотя, со страхом отпускает его и отходит, пропуская внутрь. Феликс по привычке снимает обувь и проходит. Он никуда не улетает, не испаряется. Он садится на стул в его кухне. Чан смотрит, но поверить до сих пор не может. Он заваривает им чай, хотя к своему даже не прикасается. Всё, что он может, это смотреть на парня напротив и ждать, пока он сделает глоток и начнет свой рассказ. — Как ты выжил? Он поставил чашку. — Меня не было в том костюме. Я совершил ужасную вещь, чтобы спасти свою шкуру. Ты был прав, я должен был уйти тогда с тобой. Была вероятность, что мы могли бы успеть убежать от них. Но я думал, что теперь, когда отец при смерти, я смогу убедить их. Заставить их передумать. Я ошибался. — Он сделал ещё глоток чая. Чан не торопил его. Ждал, пока он переведет дыхание. — У меня был друг в церкви, его звали Кай. До встречи с тобой мы были не разлей вода. Однако, он всегда завидовал моему положению. Ему казалось, что быть избранным — это великая честь. Ты ведь спаситель мира, тебе будет вечная слава, прямой билет в рай и всё такое. Тогда и мне так казалось. Но ты показал мне, что жизнь может быть другой. И я хотел показать им тоже самое. Когда меня поймали, они заперли меня в комнате, чтобы я переоделся, а внутри посадили Кая — чтобы он меня сторожил. Чан начал понимать, к чему идёт разговор. — Я подговорил его надеть костюм. Сначала просто чтобы примерить. Но когда он надел его, я уговорил его пойти вместо меня. Это было удивительно легко сделать. Он словно жаждал умереть за церковь. Это была его мечта. И когда он вышел в костюме и маске, они не стали проверять, кто внутри. И в комнату тоже не заходили. — Но почему ты не пришёл? — Я пришёл. — Что? — Чан не верил своим ушам. — Я был там. Я видел вас, когда вы увидели ритуал. И я решил, что так будет лучше, пусть он думает, что я мёртв. Что я из себя представлял на тот момент? Я ведь предал всё, во что верил. Я обрёк лучшего друга на смерть. Моя семья была виновата в сотнях смертей. Я участвовал в обрядах, верил в них и был причастен к жертвоприношениям. А ещё по сути я был… наркоманом. За многие годы, что отец подмешивал наркотик в наш чай, я стал зависим от него. Я слышал про историю с матерью Джисона и был уверен, что рано или поздно тоже сойду с ума и умру. И я не хотел обрекать тебя на это. — Ты решил всё за меня. — Я знаю, но думал, так будет лучше для тебя. — Все эти пять лет я страдал и чувствовал себя виноватым в твоей смерти. — Прости меня. — Ты мог дать хотя бы весточку. — И ты бы тут же вернулся за мной, а я не мог тебе этого позволить. — Но где ты был всё это время? — Сначала я остался в городе. Прятался от отца. Начался сущий кошмар. Все вокруг резко сошли с ума и начали убивать друг друга. Меня спас отец Джисона. Он собрал группу мужчин, не зараженных этой дрянью, и они выводили здоровых людей через туннель. Мы еле успели, перед тем как приехали военные и начали устраивать зачистку. Это уже потом мы узнали, что весь мир, оказывается, считал нас мёртвыми от утечки природного газа. Мистер Хан пристроил меня в хорошую больницу для лечения от наркологической зависимости. Там мне очень помогли. — Он залез в карман и достал оттуда жетон. — Монетка за первые сто дней трезвости. — Он подкинул её и положил на стол. — Я пробыл там какое-то время. Потом узнал, что нанимают волонтёров разбирать завалы в городе. Я подумал, а кто, если не я? Должен же я хоть как-то отработать. Работал там несколько лет, ходил к местному психологу. Много разговаривали. Но все эти годы мои мысли снова и снова возвращались к тебе. В какой-то момент я понял, что не могу так больше. Связался с Ханом, попросил твой адрес. Потом полгода собирал деньги на билет. И вот я в Сиднее. С одним портфелем за плечами и тупой надеждой, что ты примешь меня хотя бы на ночь, а не выгонишь с порога, спустив с лестницы. — Так ты хотел вернуться ко мне? — Я не знаю, возможно ли это. После всего, что я сделал, после стольких лет. — Он горько усмехнулся. — Может, у тебя уже кто-то есть? — А у тебя? Они смотрят друг на друга, и внутри разгорается огонь. Прямо как тогда в церкви, в его глазах он видит отражение своих чувств. Боль, сожаление, страх, но за всем этим пряталось желание близости. Долго не думая, они оба тянутся друг к другу через стол. Их губы соприкасаются. Сначала неуверенно, робко, но потом они словно вспоминают друг друга, поцелуй углубляется, становится более настойчивым. И всё остальное становится не важным, будто не было этих пяти лет. Вселенная дала ему второй шанс, и он не спугнёт её лишними вопросами. Он разрывает поцелуй лишь на секунду, чтобы встать из-за стола и вновь прижаться к нему уже всем телом. Они целовались так, словно в один поцелуй можно было поместить тысячу других, которых у них не было. Он запустил ему руки под футболку, слегка сжимая его талию. Всё так правильно, всё как и тогда. Он совсем не изменился. Пустота в его сердце в этот момент словно начала заполняться. Он не мог остановиться, всё отошло на второй план. Перед ним был только Феликс. Он принялся целовать его в лицо, в щеки, в нос, в брови, в уголки глаз. Феликс рассмеялся. — Знаешь, я ведь буквально только с самолёта. Дай мне пару минут привести себя в порядок. Чан прижал его ещё ближе и уткнулся носом ему в плечо. — Я не хочу тебя отпускать. Я боюсь, если отпущу тебя, ты снова исчезнешь, или я проснусь один, или метеорит упадёт. — Я больше никуда не денусь. — Сказал Феликс, мягко поглаживая его по голове. — Если захочешь, я останусь с тобой навсегда. — Хочу.

***

Где-то вдалеке собиралась гроза. Тёмные набухшие тучи надвигались на них. Но на пляже ещё было спокойно. Это было не туристическое место, пляж здесь неудобный, поэтому людей было мало. Этим оно и нравилось Джисону. Он любил выбираться сюда по вечерам. Они с Минхо уже несколько лет жили в небольшом домике в пяти минутах отсюда. Он смотрел, как волны набегают на берег одна за другой, разбиваясь в пену. Слышались крики чаек. Он уже привык к солёному воздуху, но сегодня всё было как-то по-особенному. Мир пах как-то по-особенному. В голове всплывали воспоминания из детства, как они с родителями ездили на Чеджудо. Даже спустя столько лет его память до сих пор не восстановилась. И иногда подкидывала ему такие сюрпризы, как сегодня. В этом воспоминании его родители были молоды и счастливы, а сам он был едва ли ростом с песчанный замок, который они построили. Он поёжился. Всё-таки холодало. Ветер был почти штормовой. В этот момент кто-то заботливо накинул куртку ему на плечи. Кое-кто, кто всегда бесшумно ходит и оказывается в нужном месте в нужное время. Он покачнулся назад, и его тут же поймали в объятья. — Что ты тут делаешь? — Хан задрал голову и посмотрел на Минхо. В ответ он поцеловал его в лоб. — Пришёл домой, а тебя нет. — И ты так быстро нашёл меня? — Конечно. Я теперь всегда знаю, где ты. — Он снова поцеловал его, но уже в макушку. — Это хорошо. Я не хочу потеряться. — Минхо обнимал его за талию, и Хан положил свои руки на его. — Тебе письмо пришло. — Что? Очередные угрозы из-за книги? — Нет. Твой отец переслал, пришло на старый адрес. Сердце Хана забилось быстрее. Что это могло быть? — Ты взял? — Конечно. Так и знал, что захочешь сразу открыть. — Он протянул ему конверт с несколькими марками. Внутри оказался ещё конверт, уже корейский. Он выглядел официально. Хан нетерпеливо открыл его и пробежался по тексту. «Уважаемый Хан Джисон… В ходе проведенного расследования… Сообщаем вам… Все обвинения были сняты… Для восстановления в качестве гражданина обратитесь в министерство…» Он прочитал несколько раз, прежде чем слова начали складываться в предложения и дальше в осмысленный текст. После комы он до сих пор туго соображал, особенно когда начинал волноваться. Но Минхо был рядом. Он держал его в объятиях, и было намного проще собраться с мыслями. После выпуска книги о произошедшем, где он описал всё как можно подробнее, Хан получил кучу денег и Пулитцеровскую премию. Однако, он также стал persona non grata в Корее. Из всех угроз, которые он получал, угроза тюрьмой была самой милой из всех. Но поскольку сидеть он не хотел, ему пришлось просить политическое убежище в Америке. Так они с Минхо и оказались здесь. Но сейчас это письмо говорило о том, что он может вернуться домой. — Минхо? — М? — Как насчёт того, чтобы съездить на Чеджудо? А потом, может, заглянуть домой? — Будет как ты скажешь. — Он прижал его к себе. — Пойдём, пока совсем не замёрз, будем собирать вещи. Было непривычно возвращаться в родной город, хоть он до него ещё и не добрался. Его отец поселился на самой окраине города. Он занял место лесничего, который сошёл с ума. И с работой ему перешёл небольшой домик в лесу. Они с трудом нашли его, несколько раз чуть не заблудившись. Хорошо хоть поехали налегке. Бывший шериф, а теперь уже лесничий Хан встретил их на крыльце дома. Когда Джисон подошёл, он не узнал его. Перед ним стоял совсем старик. Худой и измученный временем и воспоминаниями. В нём едва ли угадывались когда-то мощные плечи, сильные руки и широкое лицо. Но глаза оставались всё те же. Хан выдохнул. Они очень долго не виделись. — Папа. — Сынок. И Джисон, как ребенок, сбросил рюкзак на землю и побежал поскорее обнять отца. Минхо подобрал его рюкзак и повесил себе на плечо. Он медленно пошёл следом, давая им время. Они с отцом кивнули друг другу. Они прошли внутрь, где их почти сразу усадили за стол. Старший Хан подал грибной суп, из грибов, что собирал сам. Джисон ел и одновременно продолжал болтать без умолку. Рассказывая ему всё, что накопилось и не вмещалось в письма, которые он посылал. Про то, что нашёл работу, хотя она ему и не нужна, про соседей, про климат в Америке. Всё, что приходило ему в голову. Несколько часов подряд. Минхо только улыбался и не мог оторвать от него взгляд. Он давно не видел его таким живым, и это было лучшее зрелище за последнее время. Вот так просто молча смотреть на него. Когда поток слов иссяк, пришло время старшему Хану рассказывать о происходящем. Оказывается, после переворота новое правительство признало, что эксперимент над людьми имел место быть. Они сначала хотели превратить город в большой мемориальный парк. Но потом подумали, что это достаточно проблематично, кто будет следить за парком за чертой города. Поэтому они вложились в реконструкцию, восстановили главные улицы, что-то снесли, что-то достроили. И было решено сделать небольшой парк с мемориальной доской, где были бы перечислены имена всех погибших. А рядом с парком построить школу-пансионат с медицинским уклоном, медицинский университет и больницу. — Почему именно медицинская тематика? — спросил Джисон, доедая третью тарелку супа. — Твой друг постарался. Заделался там меценатом. Хочет построить больницу для своей девушки, чтобы она там работала. — Для Сохи? — Да. — Вот это размах. — присвистнул Джисон. — А что, ваш брат так и не объявился? — спросил шериф у Минхо. Они не стали рассказывать отцу о прошлом Минхо. Для него Минхёк так и остался его братом. — Нет. Хан покивал головой. — На самом деле мы надеялись, что он умер. — Добавил Джисон. — Но после того, что ты рассказал нам… Минхёк обманул их, когда сказал что отец Хана мёртв. На самом деле всё было немного сложнее. Он умудрился вспороть себе шею и достать капсулу с препаратом до того, как Минхёк встретил Джисона и нажал на кнопку. Поэтому он не сошёл с ума, но получил заражение. Всё происходило быстро, ему повезло наткнуться на отряд медиков, которые буквально спасли ему жизнь. Но оказалось что не только ему. Какого было его удивление, когда на соседней койке он увидел специалиста, с замотанной и обработанной раной. Живого. Конечно они тут же схватили его и поместили под стражу. Шериф был в первом отряде, кто разгребали последствия. Собирали тела, тушили пожары, выводили людей. Возможно от одиночества по вечерам он приходил к его камере и разговаривал с ним. Пытался понять, почему тот так поступил, но не нашёл ответа. А в один из дней специалист умудрился сбежать. И больше его никто не видел. Никто не сознался в помощи, и они так и не поняли до конца как он это сделал. Как будто и не было его вовсе. Они разговаривали до самого вечера. Становилось холоднее. — Сынок, пойди наколи дров для камина. Минхо хотел пойти за ним, но его остановили, мягким движением схватив за локоть. — Сиди, не бегай. — Сказал старший Хан. Он какое-то время просто молча смотрел на него. А потом достал из внутреннего кармана фляжку и разлил по чашкам, из которых они пили чай. Минхо принюхался. Пахло чем-то крепким. Они не чокаясь выпили, и горячая жидкость приятно обожгла горло. Тепло разлилось по телу. Минхо проморгался. — Спасибо, что присматриваешь за ним. Но какие у тебя планы дальше? Теперь, когда его не нужно больше защищать от правительства, у него нет недостатка в деньгах, да и сам он твёрдо стоит на ногах. Что ты думаешь? Минхо помолчал и сделал ещё один глоток. Хан одобрительно хмыкнул. — Я ведь с ним не потому что должен. И не из-за чувства вины. Это уже пройдённый этап, он показал мне, что это не так. Да и мы уже пытались как-то разойтись, но мы и года друг без друга не протянули. Мы просто не можем. Мы вместе, потому что хотим этого, а не потому что так сложились обстоятельства. Я… — Он замялся. — Я ведь действительно люблю вашего сына. — Он опустил голову и посмотрел в пол, ожидая реакции на свои слова. — Это хорошо. Я рад за вас обоих. Он опять потянулся в нагрудный карман, и Минхо на секунду подумал, что тот вытащит ещё одну фляжку. Но нет. В этот раз это была небольшая коробочка. Он протянул её Минхо, и тот покрутил её в руках, прежде чем открыть. Внутри лежало тонкое кольцо из белого золота, очень скромное, без лишних украшений, с небольшим камушком по центру. Минхо не понимал, что оно делает у него в руках. И что вообще это значит. — Что это? — Это кольцо, с которым я делал предложение его матери. Нет, если у тебя уже есть вариант получше… Минхо подавился воздухом. Он вернул кольцо в коробочку и крепко сжал в руке. Будто не в силах поверить в его существование. — Вообще-то мы не… Мы не обсуждали это… Даже не думали пока. — Знаешь, некоторые вещи лучше не обсуждать. Если уж решил, то просто сделай это, без всякой болтовни. — Он посмотрел куда-то в сторону. Минхо проследил за его взглядом, но ничего там не увидел. — Я просто хочу, чтобы ты знал, что я даю вам своё благословение. Тебе не обязательно делать это сейчас, но когда будешь готов, думаю, ему будет приятно увидеть мамино кольцо. У Джисона руки прямо как у неё, я думаю, ему подойдёт, но если нет, всегда можно расширить его в ювелирке. В этот момент Джисон зашёл в дом, таща с собой дрова. Минхо поторопился убрать коробочку в карман своей кофты, и уже одними губами прошептал: «Спасибо». На что старший Хан только улыбнулся. Поскольку в доме было мало места, им вдвоём пришлось ютиться на очень маленькой кровати. Но Минхо всё устраивало. Он чувствовал тепло Джисона под боком, и снова и снова в голове прокручивал тот момент с кольцом. Они живут в Америке, там это нормально, в их штате даже разрешены однополые браки. Да о чём говорить, их соседи пара замужних геев. Но почему-то мысль о том, что они с Джисоном тоже так могут, раньше не приходила ему в голову. Всегда что-то мешало. Его здоровье, память, ссора, гонения, переезд. И теперь, когда всё это закончилось. Эта мысль с легкой руки шерифа Хана так естественно поселилась в его голове. Он поцеловал его в макушку. Мысль о том, чтобы назвать его своим мужем, грела похлеще выпитого алкоголя.