шёпот на ухо

Ланга был не из пугливых. Его лицо безэмоционально, словно кристально чистая вода, которая обратилась в лёд ещё тогда, много-много лет назад, в горах Канады. Нос перестал морщиться от холода; губы перестали извиваться в улыбке; глаза прекратили своё бегство в смущении или радости. Но сейчас Ланга по-настоящему чувствовал страх. Чёрный липкий ужас охватывал его, цеплял за ноги и тянул в подворотни, чтобы он пропал без вести, чтобы его никто не смог найти и не смог узнать, что с ним в итоге случилось. Реки лежал перед ним на земле и не шевелился. Хасегава знает, как происходит омертвление, помнит, как человек может превратиться для его разума в манекен за секунды. Как больное сознание выстраивает для него иллюзию, что друг — семья, — не умер. Просто стал куклой. Пластиковой и лёгкой куклой со стеклянными глазами и без пульса. Подбегая ближе и зовя на помощь, Ланга наблюдает за тем, как Черри вызывает скорую (для Хасегавы навсегда останется загадкой, откуда медикам знать, куда ехать), после чего просит не подходить к ним. Каян травмирован, его нельзя поднимать без носилок, потому что кто, чёрт возьми, может определить, есть ли у него внутреннее кровотечение или ещё какая-нибудь медицинская бредятина среди рёбер. Реки без сознания, но его сердце ещё бьётся, сбитое слабое дыхание до сих пор есть. Он всегда был бродячим рыжим котёнком — вечно со сбитыми коленями, с царапинами на костяшках, ломал руки и ноги в своей жизни чаще, чем любой спортсмен, и уже почти привык ко всем видам боли, продолжая при этом улыбаться ярче Лиры, Секстанта и Кассиопеи, его глаза сияют мощнее двойных звёзд, а гравитационное поле, создаваемое вокруг него, способно притянуть к себе пару близлежащих галактик (и не только). Ланга устал смотреть на то, как люди вокруг страдают. Казалось, пора бы уже привыкнуть или, наоборот, забыть — и вот снова. Отец — кукла, Реки — рыжеволосый плавящийся под ударом чужого скейта пластик. Он щупает его руки, ноги, шею и касается щёк, кладёт чужую голову себе на колени и смотрит на кровь, вытекающую из носа, пытается остановить её носовым платком, предложенным незнакомой девушкой рядом (её лицо стирается из головы уже спустя мгновение), ждёт, когда же Реки откроет глаза, ведь если он слишком долго будет в отключке — значит, всё плохое только началось. Когда Каян открывает глаза и рассеянно кривит губы в улыбке, глядя на перепуганного до смерти Лангу, уже подходят медики с носилками. Удивительно, что они делают всё без лишних вопросов. И уже хотят поднять юношу на носилки, как видят полные ярости глаза Хасегавы, в синеве которых плещется кровавое марево. — Я сам, — говорит он. Ланга не из пугливых. Он безэмоционален, по мнению многих. Сейчас же в нём плескалась ярость. И, кажется, если Реки навсегда останется бездушной куклой, которая в конечном счёте истлеет или сгорит в свете предрассветного солнца, то чувство страха потеряется навеки.               К следующему утру Ланга не боится ничего.