Драгоценный

      Огедай не такой, как остальные братья. Этому его научила мать. Он не замарает руки в крови, не станет рисковать жизнью в русской рулетке, как его младший братец Чагатай. Ведь, чтобы распоряжаться судьбами, не обязательно играть в мафию.       Грамотная рекламная кампания, безупречно пройденный аудит, блеск глянца, репортаж на 24TV — и холдинг «Эрденет» завоевывает репутацию одного из достойнейших на турецком рынке химической промышленности. Огедай знает, как получать желаемое. Даже нежелаемое в свое время стало принадлежать ему.       Интервьюер знакомит телезрителей с достижениями холдинга, а Огедай поправляет пиджак и приторно улыбается. Глаза его хитро поблескивают. Услышав неточность, слетевшую с языка девушки — та ошиблась с днем открытия последнего, семнадцатого, химзавода, — он почти незаметно морщится. Остается надеяться, что это просто оговорка, а не индикатор уровня подготовки к интервью.       — Огедай-бей, — после недолгого вступления говорит девушка, — ведущие аналитики страны единогласно утверждают, что холдинг «Эрденет» окончательно занял позицию национального лидера по химическому производству за нынешнее пятилетие. Чем вы сами себе объясняете такой успех?       Огедай хитро щурится и ухмыляется. Готовясь произнести очередную заученную фразу, он, однако, ловит себя на мысли, что может ответить честно. Но, разумеется, этого не делает.       Успех… шел к нему долго. В отличие от Чагатая, который с раннего детства ради достижения цели не гнушался любых методов, Огедай предпочитал выжидательную тактику. Отец долго не замечал его, считал слабым и ни на что не годным, но позже понял, что ошибся. Ведь настоящая сила не грубая — она в умении предвидеть и рассуждать. В умении подобрать нужные слова и подобраться к нужному человеку.       В детстве мама учила Огедая не лезть на рожон. Сначала он думал, что она его просто утешает: Чагатай был во всем первый и получал похвалы отца, в то время как Огедай стыдливо прятал голову и искренне недоумевал, почему отец был так к нему холоден. Но позже понял. Тот хотел понаблюдать. Словно экспериментатор, он посадил лабораторных крыс в клетку и, оставив одно лакомство на двоих, начал запись.       Если Чагатай не обращал внимания на эту черту отца, сосредоточившись только на своих намерениях, то Огедай вовремя взял ее на заметку. И — использовал в самый подходящий момент.

***

      — Отец?       — Сейчас не время, Огедай. — Дженгиз кривится, неохотно отрываясь от бумаг. Огедай закрывает за собой дверь и садится в кресло напротив письменного стола. — Зайди позже.       Огедай щурится и мельком оглядывает документы, беспорядочно разбросанные по лакированной поверхности. SWOT-анализы и отчеты.       — На самом деле, — заискивающе говорит он, поправляя галстук в крапинку, — я пришел поговорить с тобой о недавнем… инциденте на производстве.       Дженгиз смотрит на него насмешливо, но бумаги откладывает. Отодвигает ящик стола и достает коробочку с жевательными резинками.       — И что же ты собираешься мне такое рассказать? — спрашивает он, и голос его сквозит ехидством, смешанным с раздражением. И повторяет: — Я сказал тебе прийти позже.       — Разве ты не слышал о последних социально-экономических исследованиях? — почти перебивает его Огедай.       Дженгиз хмурится. Жевательная резинка так и не отправляется в рот, а остается зажатой между пальцами.       — Каких еще исследованиях?       Огедай чувствует, что вот-вот нажмет на нужную точку.       — Как это? — придвигается к отцу он и указывает пальцем на титульник многостраничного квартального отчета. — Инфляция достигла психологической отметки в пятьдесят процентов, производительность труда падает, растет текучесть кадров, рабочие чувствуют нашу пренебрежительность и думают, что скоро их выкинут на улицу… А ты ни о чем не слышал?       Дженгиз раздраженно выдыхает и прикрывает глаза. Странное поведение сына не вызывает у него ничего, кроме почти иррационального нетерпения. А уж то, что тот резко заинтересовался состоянием дел холдинга…       — Огедай. Говори, что хочешь, и не томи. Я занят.       Огедай хмыкает.       — В условиях отсутствия видных управленческих решений и относительного, по сравнению с нашими конкурентами, успеха... СМИ могут заподозрить нас в скрытых источниках финансирования. А наши источники выдавать не хотелось бы. — Он морщится, вспоминая об афганских друзьях, на вымученную встречу с которыми судорожно собирался позавчера Чагатай. Дела с экспортом в последний год были плохи: талибы запретили выращивать мак, из которого, собственно, и синтезировались опиаты. — Так почему бы не принять такое решение?       — И что же это за решение? — Дженгиз бросает на него недоверчивый взгляд. Кладет жвачку обратно в коробку и захлопывает ее.       — Страх рабочих понятен, — скучающе поясняет Огедай. — Наши конкуренты уже начали сокращать производство. Кто-то пустил слух, что мы поступим так же, и вот уже у дверей нашего головного офиса собрались бастующие.       — Слух? — огрызается Дженгиз. — Совет директоров мне уже все уши прожужжал. Они не смогут продержаться без вливаний, а если Центробанк повысит ставку рефинансирования, то нам конец. Без поставок с юга мы не справимся. Так разве это слухи?!       Огедай терпеливо слушает, опираясь на подлокотник. А когда Дженгиз замолкает, то привстает и двигается ближе, так, что при желании может спокойно положить руки на стол.       — Они всего лишь боятся оказаться ненужными, — почти шепчет Огедай, и в свете торшеров глаза его почти угрожающе блестят. — Остаться без помощи государства и нанимателя. Почему бы не показать, что мы не такие, как наши конкуренты? Что мы не сократим штат? И, в довершение, убить двух зайцев.       Дженгиз вопросительно ведет головой.       — В один момент, отец, — почти вдохновленно рассказывает Огедай, — размер заработной платы, к тому же постоянно подгоняемой галопирующей инфляцией, перестает играть роль. Рабочие чувствуют, что наниматель загнан в угол. Что в любой момент может закрыть завод или распродать акции. И что же нужно рабочим, чтобы почувствовать себя защищенными?       — Что же? — щурится Дженгиз, неосознанно придвигаясь ближе. Огедай довольно улыбается. Наживка проглочена.       — Очевидные вещи, — пожимает плечами он. — Обновление средств труда, оборудованная зона отдыха, современный дизайн рабочей зоны… Буфет, в конце концов. Да даже автомат с дешевым кофе. Удовлетворенность рабочим местом повышает производительность труда, тебе ли не знать, отец?       — И это твое предложение, Огедай? — усмехается Дженгиз. Выражение его лица оставляет желать лучшего. — Поставить автоматы с кофе?       Огедай накреняет голову, но взгляда не отводит.       — Десять процентов, — говорит он. Дженгиз хмурится. — Мы можем увеличить доходность на десять процентов при минимальных затратах. И разве найдется лучшее доказательство тому, что рабочих никто увольнять не собирается, чем новое оборудование и, скажем, приятный бонус в виде комнаты отдыха на производстве?       Прежде чем Дженгиз находит, что возразить, Огедай достает предусмотрительно захваченный с собой планшет. Проводит по экрану пальцем и кладет перед отцом.       — Здесь находятся все результаты исследований, можешь посмотреть. А если воспользоваться… — здесь он замирает, с трудом перебарывая брезгливость, — остатками скрытых фондов, то мы и вовсе ничего не потеряем. Бастующие вернутся на рабочие места.       Он поднимается и поправляет рукава пиджака.       — Подумай над предложением. Это лучшее, что ты можешь сделать. Кстати, я слышал, что процентную ставку хотят поднять до шестидесяти процентов…       Последние слова он смакует, наблюдая за замершим Дженгизом. Тот уставился в одну точку и о чем-то размышляет.       Уходя, Огедай смотрит в окно. Уже стемнело, и Дженгиз отражается там, задумчивый и тихий. Огедай ухмыляется и приоткрывает дверь. Если все получится, то все планы, которые он составил, можно будет реализовать. Дженгиз наконец подпустит его к делам.       — Доброй ночи, отец.

***

      Огедай не такой, как остальные братья. Этому его научила мать. Он не замарает руки в крови, не станет рисковать жизнью в русской рулетке, как его младший братец Чагатай. Ведь, чтобы распоряжаться судьбами, не обязательно играть в мафию.       Прямо перед Огедаем — давний друг и партнер отца, Кемаль-бей. То ли просит спасти его утопающую компанию, то ли просто жалуется, что ни у кого не осталось уважения к прошлому. Огедай делает вид, что слушает, и поедает сладкое.       — Четыре миллиона, — говорит он, с наслаждением вглядываясь в посветлевшую физиономию Кемаля-бея. И спешит того разочаровать: — Но не подумайте, не в долг. За покупку компании.       Кажется, после этой покупки Огедай приобретет еще тысячу новых судеб. Главное — выгодно в них инвестировать.