Драгоценный

      Кулкан — клоун. Шут.       Нет, ему об этом не говорят, но, он уверен, думают. И тут же признаёт: не беспочвенно. Бо́льшую часть жизни он гнался за ебанным вниманием Дженгиза Эрденета. Кричал, бодался, выплясывал пируэты — лишь бы отец заметил. Лишь бы признал. Лишь бы глянул презрительно, как на Огедая; назвал притворно-ласково сынком, как Арыка; выслушал, как Чагатая. Но не вышло.       — Ебал я твое внимание, Дженгиз Эрденет. И весь твой род ебал, — бормочет Кулкан и тянет за язычок жестяной банки. Раздается противное шипение, несколько капель дешевого пива порочат вылизанную мостовую. Кулкан пьет жадно, не отрываясь. В кармане — последние десять лир, которых в лучшем случае хватит еще на одну полулитровую бутылку.       Возвращаться в особняк не хочется. Если посчастливится уйти от разговора с Дженгизом — то пристанет мама. Кулкан не хочет ее огорчать. Знает ведь, что она любит. Но эта любовь никогда его не спасала. Ни мама, ни Огедай, ни Арык — никто из них не смог занять место Дженгиза Эрденета.       Кулкан кривится от мерзкого послевкусия и выбрасывает смятую жестянку. В урну не попадает. Плевать. Он поднимается по широкой мостовой, сбоку мелькают аккуратные побеленные домики — совсем недалеко от исторического центра, но достаточно тихо и без слепящих стамбульских огней.       Кулкан прикрывает глаза и идет почти вслепую, пошатываясь, как канатоходец. Представляет, что под ним — ядовито-красный манеж. Клоунский нос, правда, мешает дышать. Кулкан потирает свой настоящий, чудом сдерживая чих.       — Это… мне? — тянет совсем еще маленький Кулкан.       Сколько лет назад это было? Девять, десять?       — Тебе, — сухо кивает Дженгиз. В его руке — игрушечный револьвер, заправленный пистонами. — Большее ты пока не заслужил.       Кулкан хватает револьвер. Подарок кажется ему бесценным: отец никогда ничего ему не дарил.       Раньше Огедай все время садил его к себе на колени, гладил по голове и утешал, мол, когда он был маленьким, отец и вовсе покупал ему с Чагатаем одну игрушку на двоих, и Чагатай всегда все отбирал. Но Кулкану легче не становилось.       Да, он был несносным ребенком. С криком врывался в отцовский кабинет, корчил рожицы братьям, гонялся по коридорам за Серен, сносил все на своем пути. Но разве тот же Арык таким не был? Разве не плевал на уговоры тети Ольги, не сбегал в детстве с уроков? Только вот спустя пять лет после того, как Кулкан получил в подарок револьвер, по мраморной дороге, ведущей к особняку, раздался топот конских копыт.       Чистокровный скакун, способный преодолеть десятки километров галопом, без остановки. Арык был очень рад. Наверное. Кулкан с ним так и не поговорил: закрылся в комнате, а на следующий день запоздало из нее выскочил, чтобы посмотреть, как вереница тонированных авто увозили Арыка и Серен в аэропорт.       Кулкан не удостоился такого подарка, потому что он — клоун. Шут. Жалкое подобие того, кем должен быть наследник Дженгиза Эрденета.       Кулкан смеется почти безумно, надрывисто. Ноги заплетаются: подростковый организм еще не привык к алкоголю, пусть даже к пиву.       — Из-за тебя вся моя жизнь пошла к хуям, — рычит Кулкан, размахивая руками. — Будь ты проклят, Дженгиз Эрденет. Будь ты проклят!

***

      Еще недавно Кулкан завидовал Чагатаю. Хотел стать таким, как он: рушить и отстраивать чужие судьбы, взрывать корабли. Важно стоять напротив странных типов, обернутых в сто слоев одежды как капуста.       — Кукла, — насмешливо говорит Чагатай, хватая со стола планшет. — Не мешайся под ногами, ты еще не дорос.       Кулкан раздувает ноздри и скрещивает руки на груди.       — А ты что, избранный у нас, Чача?       Чагатай ничего не отвечает и просто уходит, гася свет. Кулкан остается в темноте и разочарованно вздыхает. Обида плещется внутри, и он выпускает ее: смахивает со стола Чагатая все бумаги, пинает изысканный, дохера важный стул и аристократическую напольную вешалку. Ногу прошибает болью.       — Только тебя не хватало, — бурчит он и ковыляет до двери.

***

      — Дорогой. — Сурейя обнимает его и ласково проводит рукой по спине. В который раз пытается достучаться: — Совсем не обязательно рисковать жизнью, чтобы добиться успеха. Посмотри на своего брата Огедая, он управляет делами холдинга без пистолета за поясом.       Кулкан молчит, но мысленно закатывает глаза. Конечно, думается ему. Только перед этим Огедай провел полжизни в попытках достучаться до отца. Изъездил Европу и Штаты, получил два высших — экономическое и юридическое — и стал нужным только тогда, как дела отца перестали идти в гору.       Кулкан не повторит путь Огедая. Ему плевать, чего хочет Дженгиз Эрденет. Пусть подавится своими счетами за границей и хрустящими бумажками. Кулкану достаточно и сраного револьвера — вечного напоминания о собственной ничтожности, спрятанного во внутреннем кармане бомбера.       Кулкан отстраняется от Сурейи, выходит из бело-золотой, как и всё в особняке, комнаты и спускается по лестнице. Навстречу ему поднимается Огедай. Зовет по имени, хватает за руку, спрашивает, что случилось.       — Ничего, — улыбается Кулкан, но глаза его поблескивают. — Правда. Я в порядке.       Он молча обнимает брата и утыкается носом в плечо.       — Не переживай, Оги, теперь все будет хорошо.       Он идет дальше, игнорируя настороженный взгляд Огедая. Такой взгляд уже не новость. И Огедай, и мама, даже гребаный Чача — все на него странно смотрят. Когда Арык и Серен вернутся, они тоже будут смотреть, Кулкан уверен. Но теперь ему все равно: они остались в прошлом.       Мама ведь говорит, что у Кулкана только одна семья — она и Огедай. Пусть так. Ему достаточно. Арыку понравилась лошадка?       Уже час спустя Кулкан шагает по мостовой с банкой пива.

***

      — Да стой, ты чего, тише… — раздается за темной подворотней. Кулкан не замечает, как забредает в один из неспокойных кварталов. Казалось бы, совсем недалеко расположилась Мечеть Султанахмет, собирающая толпы зевак. Но опасное соседство — конек Стамбула. К счастью или нет, многие туристы предпочитают этого не замечать.       Кулкан щурится, пытаясь разглядеть, что происходит в подворотне. И видит: три пацана примерно его возраста странно хихикают, припав спиной к стене. Один из них вскоре замечает Кулкана и поднимается.       — Слышь, приятель, ты что здесь делаешь? Убирайся, пока я тебя…       — Ш-ш-ш, Мурат, он ничего не видел.       Кулкан усмехается. Может, не видел, но точно понял.       И неожиданно говорит:       — Я тоже хочу.       Пацаны переглядываются. Тот, который заговорил с Кулканом первый, гнусаво протягивает:       — И сколько дашь?       Кулкан выворачивает карманы. На дне одного из них покоятся треклятые десять лир. Пацан смеется громко, неправильно.       — И это все?!       Кулкан молчит, прожигает пацана взглядом.       — Ладно, давай сюда.       В руку Кулкану ложится белая таблетка.

***

      Кулкан — клоун. Шут. Он знает это, потому что прямо сейчас стоит в центре манежа и кланяется многотысячной цветастой толпе. Над ним клубится туман и висит толстый канат. Больше нет обиды — только любимое дело. И Кулкан взмывает в воздух, поправляя потешный клоунский нос.       Возможно, быть шутом не так уж плохо?       — Пиф-паф.