Драгоценный

      — Отец, ты ведь знаешь, что нашими доходами начинают интересоваться? — однажды спрашивает Огедай за семейным ужином.       Дженгиз резко поворачивает голову, отрываясь от поедания запеченного тунца.       — И кто же начинает интересоваться? — прищурившись, огрызается он. — Разве ты не знаешь, чем заткнуть им рты?!       Огедай прикрывает глаза и выдыхает.       — Министерству юстиции, отец, — с нажимом говорит он, — рот деньгами не заткнуть. Они свои не успевают отмывать.       Чагатай внимательно следит за перепалкой, уголки его рта приподнимаются. Впрочем, улыбка эта получается холодной и, как всегда, насмешливой.       — Чего ты хочешь, Огедай? — вздыхает Дженгиз. Плечи его раздраженно дергаются.       Огедай говорит:       — Давайте прекратим это.       Дженгиз откладывает столовые приборы и смеряет Огедая сердитым взглядом.       — Что «это»? — переспрашивает он нетерпеливо.       — По-моему, ты меня прекрасно понял, отец, — слишком резко отвечает Огедай. — Давайте покончим с нелегальным бизнесом. Я не хочу, чтобы эти деньги висели на счетах компаний, которыми я управляю.       Чагатай чуть не роняет вилку, на которую только что наколол кусочек пармезана.       — Что ты сказал? — вырывается у него прежде, чем отвечает Дженгиз.              

***

      Чагатай поправляет пиджак и галстук и равнодушно оглядывает свое отражение в зеркале. Выходит из комнаты и спускается вниз, по широкой лестнице. В особняке наконец-то пусто: вся прислуга отдыхает в пристройках, а охрана ждет снаружи, со стороны Босфора.       Сегодня у Чагатая важная встреча с иранцами и пакистанцами: отношения с некоторыми кланами в Афганистане ухудшились, поэтому приходится согласовывать новый маршрут «балканского пути». И, пока Дженгиз с Огедаем застряли на очередном банкете, Чагатай спешит уйти.       Он кивает Дженку и остальным ребятам и уже разворачивается в сторону ворот, как вдруг — видит Огедая. Тот спешит в особняк, держа какую-то папку в руке.       — Огедай, — усмехается Чагатай почти добродушно. — Почему так рано?       Огедай выдавливает кислое подобие улыбки.       — Появилось одно дело.       Чагатай опускает голову и хмыкает, задумчиво вытягивая губы.       — В последнее время у тебя очень много дел. Особенно с отцом.       — Брось, — взмахивает рукой Огедай. — Я не откажусь от своих слов. Отец прислушался ко мне, а значит, не так уж он и держится за твои грязные делишки.       Чагатай хищно щурится.       — Так вот оно что. Все-таки не бросил затею. И что же ты нашептываешь отцу? Как объясняешь то, что мои «грязные делишки» спасают твои хваленые компании во время кризиса?       — Я смогу найти выход. — Огедай постукивает пальцами по папке. — Здесь самые подробные анализы работы моих компаний. К тому же скоро ситуация стабилизируется, все прогнозы оптимистичны. Мы больше не нуждаемся грязных деньгах.       Чагатай вдруг заходится от смеха.       — Что? — тут же мрачнеет Огедай.       Чагатай прикладывает пальцы ко лбу и слегка нажимает, не прекращая смеяться. Театрально смахивает несуществующую слезу. В ушах подозрительно звенит; звон этот почти не мешает, но и контролировать его невозможно. Странно.       — До следующего кризиса, да? — пересилив себя, говорит он. Смотрит Огедаю в глаза, следит, как зрачки того напряженно мечутся. Он ведь не понимает. А когда не понимает — это раздражает его больше всего. Так было всегда.       — Ты ошибаешься, — вымученно улыбается он. — Двухтысячные и десятые давно позади. Мы легко сможем обойтись своими силами. Посмотри на наших конкурентов, они один за другим поднимают головы. Это зенит.       Чагатай наблюдает за Огедаем почти с жалостью. Звон в ушах не прекращается. Позади тихо шумит Босфор и переговариваются люди Чагатая, вокруг темно. Освещение исходит лишь от особняка.       — Огедай, — говорит Чагатай уже тише. Подходит ближе и внимательно всматривается в серо-голубые глаза напротив. — Ты ведь не откажешься? — Огедай сдвигает брови и готовится переспросить, но Чагатай не даёт сказать: — Понятно.       Выходит, правда, не слишком уверенно. Впрочем, Чагатай быстро берет себя в руки: привычно зубоскалит и выпрямляет спину.       — Как знаешь, братец. Удачного вечера.       И — похлопывает Огедая по плечу. Тот морщится и переводит взгляд, но фальшивой улыбки не прячет. Направляется к распахнутым дверям и вскоре поднимается по парадной лестнице.       Чагатай остается на месте. Смотрит Огедаю вслед, и от былой насмешки вдруг не остается ничего. Звон наконец прекращается.       «Я не откажусь от своих слов».       Чагатай опускает вмиг потяжелевшие веки и слушает шум вод Босфора. Делает вид, что все в порядке.              

***

      В тот день они, два глупых мальчугана, носятся по особняку. Не ссорятся, не делят игрушки — просто кричат во все горло и бегают вверх-вниз по лестнице, заставляя прислугу прижиматься к перилам, чтобы ненароком не выпустить из рук подносы.       Такое бывает в детстве… Все обиды забываются, и вы снова вместе, как прежде.       А потом Огедай ломает руку. Оступается и катится по лестнице, не успев схватиться ни за перила, ни за Чагатая. И — надрывисто кричит. Прибегает Сурейя, бросает на Чагатая уничтожительный взгляд и торопит прислугу, чтобы те вызвали скорую. Когда приходит Дженгиз Эреденет, Огедай немного успокаивается, но слезы на его лице не успевают высохнуть. Дженгиз Эрденет видит их и принимается кричать. Огедай, конечно, плачет снова.       На несколько мгновений он и Чагатай остаются наедине: Дженгиз подзывает к себе Сурейю и что-то обсуждает. И тогда Чагатай подходит к Огедаю. Присаживается рядом, гладит по голове и обнимает. Сердце жалобно сжимается, когда Огедай прижимается в ответ.       Это, наверное, был единственный раз. Единственный раз, когда Чагатай подумал, что любит Огедая.              

***

      Легкий бриз усиливается к ночи. Чагатай стоит на террасе с чашкой кофе и смотрит на неспешно плещущиеся воды. Картина Айвазовского — «Босфор в лунную ночь». Разве что ни одного корабля.       «Я не откажусь от своих слов».       Чагатай не может избавиться от этого голоса. Он все крутится в голове, не дает покоя.       — Как же мне нужно убить тебя, братец, — шепчет Чагатай и качает головой. Закрывает глаза и подставляет лицо ветру. — Ты главное не заплачь. Иначе не смогу.