Драгоценный

      Что-то здесь не так. Чагатай не понимает, что именно, но…       Он стоит на пирсе. С чашкой ароматного кофе, быстро остывающего под властью холодного осеннего ветра, и дышит свежим воздухом. Уже вечереет: слепящий диск плюхается в воду, и ему на смену приходит ночная вуаль, сквозь которую прорезаются звезды.       Но Чагатаю на них все равно: он любуется проливом. Тихим, спокойным… Не предвещающим ничего хорошего.       Вдруг вдалеке он видит корабль. Парусный линкор, какой-то знакомый. Чагатай приглядывается, но в темноте разглядеть не может. Кажется, на корабле много пушек. Сосчитать практически невозможно, но их точно больше пятидесяти.       — Братец.       Чагатай замирает. Этот голос за спиной…       — Арык? — хмурится Чагатай и разворачивается.       Что за дурная привычка — окликать из-за спины?! Чагатай так и не научил его манерам.       Арык стоит, запихнув руки в карманы, и привычно ухмыляется. Стоит без пиджака — неужели не боится замерзнуть? Чагатай переводит взгляд на татуировку на плече, затем у виска и морщится. Отвратительно. Нужно было сказать отцу сразу, а не покрывать мелкого упрямца. Может, тогда и не разрисовал бы все плечо, да и лицо вдобавок.       Никакого воспитания.       — Что ты хотел, Арык? — все еще недовольно спрашивает Чагатай. Хочет добавить, что уже холодно и пора бы накинуть что-нибудь на плечи, но молчит. Будет не к месту, тем более учитывая их натянутые отношения.       — Ничего, — поджимает губы Арык. — Всего лишь попрощаться.       — Что это значит?       — Это за мной.       Арык кивает в сторону пролива, и Чагатай хмурится еще сильнее. За ним? Корабль? Что за глупость?       — Это военный корабль, не неси чушь, — усмехается Чагатай. — К тому же такие давно не на ходу. Куда ты на нем собрался?       — Это секрет, — хмыкает Арык, заговорщицки блеснув глазами.       Проходит секунда, еще одна. Десять, двадцать… Чагатай не уверен. Но Арык все никуда не уходит: стоит, даже позу не сменив, и смотрит.       — Что такое? — теряя терпение, спрашивает Чагатай.       Арык пожимает плечами.       — Я думал, ты со мной попрощаешься, братец.       Чагатай не сдерживает смешок.       — Не вижу смысла. Отец как всегда развернет тебя на полпути. Кто тебя отпустит?       Арык вдруг замолкает. Разворачивается, становясь к Чагатаю вполоборота, и шепчет так тихо, что Чагатай еле разбирает:       — Не развернет. Не развернул.       На мгновение что-то дергается в груди. Чагатай прикрывает глаза, а когда открывает — на пирсе стоит он один. До него эхом доносится:       — Ты не узнал? Это «Бурдж-у Зафер».       Чагатай молниеносно разворачивается. Конечно, как он мог не узнать?! Восемьдесят четыре пушки, ведущий корабль османского флота в восемнадцатом веке. Неужели Арык там? Он не мог оказаться на палубе так быстро, но отчего-то Чагатай уверен: каким-то образом смог.       Только вот…       «Бурдж-у Зафер» взорвался. Взорвался во время Чесменского сражения.       — Братик, что это?       — Не сейчас, Арык, я занят. Иди поиграй с мамой или Серен.       — Ну брат! Что это за картина? Скажи-и-и!       Чагатай вздыхает, закатив глаза.       — «Чесменский бой». Моя любимая.       Чагатай подходит к ближе к краю пирса и всматривается в двигающееся судно. Секунда, вторая…       Взрыв.       Он слепит глаза, наверняка отражается в них. Чагатай выпускает чашку из рук, проливая кофе на брюки. Тот обжигает кожу, но его заботит другое.       — Арык? — шепчет он.       — Арык! — кричит он.       Он борется с желанием прыгнуть в воду, понимая: бесполезно. Если Арык был там, то он уже взорвался. Смерть была безболезненной, он не успел ничего почувствовать. Сказать маме?       Чагатай вздыхает и, собравшись с мыслями, спешит к особняку.       И просыпается. В холодном поту, с иссохшим и раздраженным, как после крика, горлом. Хватает стакан воды на прикроватной тумбе и жадно пьет. Перед глазами все еще стоит взрывающийся корабль.       — Дыши, — шепчет, успокаивая самого себя, Чагатай. — Он умер. Умер. Застрелен и сброшен с крыши. Завтра ты увидишь его могилу.       Кажется, помогает. Сердечный ритм приходит в норму. Чагатай поднимается с кровати и, выглянув в окно, смотрит на ночной пролив.

      ***

      Чагатай понятия не имеет, что случилось и почему Арык, взрывающийся на корабле, приходит к нему во сне каждую ночь. Они никогда не были близки. Будучи ребенком, Арык часто прибегал к Чагатаю в кабинет и требовал поиграть с ним, но Чагатай отправлял его подальше. Потом у Арыка появились новые друзья и увлечения, и Чагатай c облегчением вздохнул. Конечно, мелкий упрямец все еще доставлял хлопот: связывался со сбродом, самовольничал… Но Чагатаю было не до этого.       Когда отец сослал Арыка на ферму, одно время они не виделись полгода. Арык сам перехотел ездить в особняк. Обзавелся своей квартирой (конечно, если гараж можно так назвать), занимался лошадьми. Чагатай по этому поводу сильно не переживал. А спустя три года, когда пришлось передать Арыку дела и уехать в Швейцарию, увидев его, не почувствовал ровным счетом ничего.       Они всегда были разделены невидимой преградой. Словно из разных миров. Рожденные одной матерью, но невыносимо чужие.       Арык умер неделю назад. Чагатай вернулся в Стамбул, но лишь потому, что нужно было снова заниматься делами. Даже Ямач — и тот беспокоил Чагатая больше, чем младший брат.       И каждую ночь, каждую чертову ночь он видит его на пирсе.       И не может помешать.       Говорит ему: «Не иди туда, там опасно».       На что Арык почти что смеется и, отвечая колкостью, исчезает. И так каждый раз.       Неделя, две… Чагатай устает просыпаться посреди ночи. Возраст уже не тот, чтобы засыпать без труда, да и будить весь особняк нет ни малейшего желания.       Чагатай узнал: иногда во сне он кричит. Видимо, в те моменты, когда корабль взрывается.       В одну из ночей он ежится от особенно сильного ветра. Смотрит на Арыка, стоящего напротив в одной майке, и спрашивает:       — Тебе не холодно?       Стягивает с себя пальто, предлагая Арыку, но тот лишь хмыкает.       — Скоро мне будет очень жарко.       Чагатай косится на опасно замерший в тени ночи «Бурдж-у Зафер» и сглатывает.       

***

      Вонзая в Селима нож, Чагатай чувствует, как что-то темное, но невыносимо приятное расплывается по телу. Вручает купчие, смеется в лицо… Но улыбка уходит, стоит Чагатаю вернуться в номер отеля. Потому что уже поздно. А значит — время ложиться.       За окном нет пролива — только раздражающие стамбульские огни. Чагатай даже не смотрит в их сторону. Выйдя из душа, заползает под одеяло и закрывает глаза.       Его встречает знакомый пирс. Знакомая чашка с кофе в руке, знакомый корабль… И Арык, который вот-вот окликнет его из-за спины, тоже знакомый. Только на этот раз Чагатай чувствует, как он подходит, и говорит первый:       — Я отомстил за теб…       — Разве?       Чагатай мрачнеет.       Никто и никогда не смел его перебивать. Это он перебивал — всегда и всех.       — Ты отомстил за себя, братец, — усмехается Арык. — За собственное унижение. Зачем тебе мстить за меня?       — Братик, что это?       — Не сейчас, Арык, я занят.       В груди все тянет и тянет, и Чагатаю вдруг… больно.       — Арык!       Тот поднимает голову, но его заинтересованность все еще напускная. Мол, посмотрим, что ты можешь сказать.       — Не уходи.       Взгляд Арыка меняется. Серьезнеет. Чагатай подходит ближе:       — Это «Бурдж-у Зафер», он взорвется, стоит тебе войти на палубу.       Он не сразу замечает, как жалко звучит его голос. Отвратительно. Но он не может ничего поделать.       — Пойдем, я отведу тебя к маме…       Арык давится смешком.       — «Иди поиграй с мамой или Серен». Помнишь? Ты мне так говорил.       Его голос, кажется, дрожит.       Чагатай покачивает головой.       — Пойдем, Арык.       Но Арык его не слушает. Разворачивается вполоборота и шепчет так тихо… Нет, не шепчет. Потому что Чагатай внезапно вскрикивает:       — Арык!       И, позабыв о чашке в руке, рывком настигает его и хватает за оба предплечья, встряхивая. Чашка приземляется на ледяной мрамор и трескается.       Не склеить.       — Арык, ты меня слышишь?!       Чагатай никогда так себя не вел. Разве что в детстве, с Огедаем… Но это было так давно, что уже почти позабылось. Но теперь он не знает, как можно иначе.       Арык уставляется на него неясным взглядом.       — В конце концов, я не оставляю дела чужаку. Оставляю младшему брату.       — Мой маленький…       Чагатай слишком поздно осознает, что несет. Какой маленький? Вон как вымахал — перерос всех в семье. Но все равно обнимает его, как должен был в детстве. И согревает своим теплом.       В груди тоже теплеет. И перестает тянуть. Чагатай стискивает Арыка крепче и облегченно выдыхает, когда тот обхватывает его в ответ. С нелепой, непривычной надеждой Чагатай всматривается вперед, в особняк, в каждой комнате которого горит свет. Повторяет уже тише:       — Идем, братик.       Арык почему-то смеется.       — Что случилось? — отстранившись, хмурится Чагатай.       — Конечно, идем, — говорит Арык. — Это же «Родос». Он не взрывался.       Чагатай оглядывается. Странно… Пушек на корабле как будто меньше. И вправду: шестьдесят.       Чагатай улыбается Арыку и кивает.       — Тогда возвращаемся домой.       

***

      На этот раз Чагатай не вскакивает с кровати посреди ночи. Он просыпается под утро, с рассветом. Да и чувствует себя лучше. Разве что подушка мокрая, как будто…       Он проводит рукой по лицу.       Как будто он впервые за долгие годы заплакал.