Драгоценный

      Огедай никогда не был примерным старшим братом. Скорее уж тем, кого в пример ставить стыдно.       — Ты куда? Ты обещал, что мы пойдем вместе в парк!       — Сейчас не могу. У меня встреча с аудиторами.       — Кто такие аудиторы?       Тишина.       — Оги! Ну пожалуйста! Ну пойдем!       — Я же сказал, что не могу.       Равнодушный, слепой старший брат. Словом, достойный сын Дженгиза Эрденета.       Кулкан всегда бегал за Огедаем. Просил не оставлять одного, врывался в кабинет и, особо не церемонясь, усаживался в мягкое кресло. Тянул руки к документам, пытался ставить резолюции… Огедай никогда не бил его по рукам — не был сторонником подобных мер. Просто обхватывал покрепче и, поднося к двери, оставлял там. Намекая.       Кулкан забавно дулся, но Огедай лишь поправлял очки и возвращался к столу.       — Позже, Кулкан.       Но позже было только обучение за границей и бесконечные дела-дела-дела. Были попытки добиться признания отца, успешные и не очень. Была репутация, которую Огедай выгрыз зубами.       И был Кулкан. Несмышленый, непослушный… Кулкан, которого Огедай бесповоротно упустил.       — Отец…       — Что «отец»? Ты будешь его защищать?! Ты хоть знаешь, какой это позор для сына Дженгиза Эрденета — со скандалом вылететь из университета?!       Когда Кулкан подрос, он перестал так сильно жаждать внимания Огедая. Все носился за Арыком с Серен, хотя те были не очень-то этому рады. Правда, иногда закрывался в своей комнате по вечерам и рыдал — Огедай слышал его всхлипывания за стеной. Приходилось подниматься и, надев тапки, шлепать в соседнюю комнату. Огедай несмело приоткрывал дверь и, усадив Кулкана к себе на колени, успокаивал его. Неумело, без должного рвения — но Кулкан быстро приходил в себя.       И Огедаю было этого достаточно.       Однажды — кажется, тогда Кулкану было лет семь-восемь, не больше, — случился игрушечный револьвер. Первый подарок от отца. Кулкан так радовался — почти что подпрыгивал. Только вот Огедаю весело не было: он слышал, что сказал Дженгиз.       «Большего ты не достоин».       Тогда Огедай не решился вступиться за Кулкана. То ли страх, то ли равнодушие… То ли все вместе.       Ведь Огедай никогда не был примерным старшим братом. Кулкан, однако, этого не замечал.       

***

      Огедай видит его, когда поднимается по лестнице, потерянного и куда-то спешащего. Останавливает и, внимательно оглядев, спрашивает:       — Что случилось?       — Ничего, — улыбается Кулкан, но глаза его поблескивают. — Правда. Я в порядке.       Он молча обнимает Огедая и утыкается носом в плечо.        — Не переживай, Оги, теперь все будет хорошо.       Огедай еще долго отмирает, глядя Кулкану вслед. Что-то неясное засело в его голосе, в его взгляде… Не просто обида.       И этой же ночью Огедай понимает, что именно.       — Слушаю, — говорит он, прикладывая телефон к уху. Номер незнакомый — может, по работе? Хотя в такое время…       — О-оги, — раздается тихий всхлип.       — Кулкан? — не может скрыть удивления Огедай.       — Оги…       Огедай подрывается с места.       — Что случилось, что с тобой? Откуда ты звонишь?!       — Оги, подожд…       Огедай слышит странную возню и хихиканье. Нехорошее предчувствие подкрадывается и замирает в груди. Огедай хмурится:       — Тебя забрать? Я пришлю людей.       — Нет, — слышится через несколько секунд. — Нет, не нужно… Мне хорошо. Мне так хорошо, Оги…       

***

      Наркотики. Надо же, какая ирония: сын Дженгиза Эрденета, сколотившего свое состояние, транспортируя чистый афганский героин, стал ими баловаться. Конечно, Кулкан не кололся, но явно был зависим. Часто пропадал — порой Огедай не видел его месяцами.       Даже когда в Турцию вернулись Серен и Арык, по которым Кулкан скучал в самом начале, ничего не изменилось. У него появилась своя жизнь — видимо, ярче и интереснее прежней. И никто, включая Дженгиза Эрденета, не смог его вернуть обратно.       С тех пор Кулкан перестал бегать за Огедаем. Никто не мешал последнему заниматься своими делами: зарываться в бумагах, ездить на встречи, ужинать с партнерами. И пустота в душе не мешала.       Потому что она мешает только примерным старшим братьям. Ощущая ее, они бегут за младшенькими сами, и обнимают их.       Огедай никогда не бежал.       Когда они все-таки виделись, то, похоже, оба делали вид, что все в порядке. Арык и Серен так и не сошлись с Кулканом, но Огедай хорошо притворялся. Возможно, Кулкан верил… Потому что улыбался так, как не улыбался ни один из деловых партнеров Огедая. Искренне. Потому что обманчиво стыдливо прикрывал рот, когда случайно-специально ругался в его присутствии. Потому что, когда Дженгиз Эрденет отчитывал его, всегда переводил взгляд на Огедая, ища поддержки. Не находил ее — Огедай по-прежнему не мог переступить через себя и защитить его, — но все прощал. Потому что…       — Эй, Оги!       — Что?       — А ты знаешь, что Чагатай связался с каким-то Чукуром?       Огедай задумчиво оборачивается. Кулкан замирает посреди кабинета, весь помятый и одетый в рванье. Еще и несет от него небось.       — Не знаю. Мне все равно.       — Говорят, они украли его золото…       Огедай щурится:       — Ты-то откуда знаешь?       — Я все знаю, — хохлится Кулкан. — В тех местах, где я обитаю, только об этом и говорят. Но ты не переживай. Если они до тебя доберутся, я защищу тебя, старший братец.       Огедай усмехается и, взяв папку со стола, направляется к выходу.       — Успокойся. Защитник нашелся. Пусть с ними разбирается Чагатай.       

***

      Огедай никогда не был примерным старшим братом. Скорее уж тем, кого в пример ставить стыдно. Он никогда не мог защитить Кулкана, думал только о работе.       Но сейчас… Сейчас он лежит на холодной земле с заклеенным ртом. Перед ним — замаскированная листвой яма. А еще по лесу разносятся крики Кулкана.       Он зовет его. Он хочет защитить его. Он бежит за ним, как в детстве.       — Огедай! Оги!       Огедай видит его. Потерянного, тяжело дышащего, еле стоящего на ногах. Кричит в ответ, пытаясь предупредить, но получается жалкое мычание.       Кулкан шагает вперед.       Огедай не может сдержать слезы. Злость, ненависть, отчаяние разрывают его изнутри.       Он хочет сорваться на рев. Хочет крикнуть: «Стой, впереди яма!»       Но уже поздно. Кулкан в нее падает.       

***

      Огедай никогда не мог защитить Кулкана. Не становится исключением и этот раз. Ямач накидывает петлю ему на шею, затягивает потуже… Хватается за конец веревки и сбрасывает ее в яму. О чем-то говорит с Кулканом, но Огедай не слышит.       А потом до него доходит.       Кулкан убьет его, сам того не зная. Выберется, подвесив его над землей.       Спасется.       Огедай вымученно улыбается. Парень рядом — кажется, племянник Ямача — вопросительно ведет головой, но Огедай не спешит ничего объяснять. Ему уже все равно. На аудиты, на встречи, на деловые ужины. Ему нужно, чтобы Кулкан выбрался, пусть даже такой ценой.       Огедай защитит его. Впервые.       Он жалеет лишь о том, что ничего не сможет ему сказать. Не сможет извиниться. Хотя кто знает — может, Кулкану это не нужно?       Огедай никогда не был примерным старшим братом, но Кулкан этого не замечал.