О крайностях и балансах

Сережа, надо признать, даже с его тараканами в голове, был самым простым из них. Может, потому что свои травмы он не пытался скрыть, может, потому что для того, чтобы вытащить их на поверхность, его не нужно было морально выворачивать наизнанку. Гром не знал. Но так или иначе, его диагноз очень точно поставил, как всегда, Олег, пока завязывал с утра галстук идеальным крупным узлом: — Общая недолюбленность, — повернул голову чуть вправо, поправляя воротничок рубашки. — Детдомовский потому что? — хмыкнул Игорь, едва не роняя чашку Сережи, пока нес кофе к столу. — И это тоже, — Олег обернулся, провожая несчастные чашки укоризненным взглядом. — Игорь, неужели так сложно по одной нести, а не брать все разом? — Отвали, я контролирую ситуацию, — пробурчал Игорь, ставя все-таки кружки в целости и сохранности. Олег невозмутимо дернул бровью и закончил с галстуком. Подошел в два широких шага к плите, ловко перекинул тосты со сковородки на тарелку и передал Игорю. — Ты, блин, всегда при параде, даже на завтраке? — спросил Игорь, невольно провожая фигуру Олега голодным взглядом. Очень уж был хорош, сволочь, с этой прямой спиной, в черном костюме и силой, сквозившей в движениях. — Не всегда, — Олег поставил на стол тарелку с овощами и мимолетно прижался губами к щеке Игоря. — Но мне нравится, как вы оба на меня смотрите. Игорь чертыхнулся и посмотрел на Олега исподлобья — вот ведь, все видит. Игорь вообще периодически хочет Олегу втащить по лицу. За проницательность, за спокойствие это гребанное, за то, что умеет манипулировать и Игорем, и Сережей так, чтобы каждый остался доволен. Не бьет только потому, что знает — Олег сделает так, как лучше. Как они оба с Сережей не смогут. Олег стоит у плиты, помешивает что-то спокойно, задумчиво, а Игорь, не давая себе права отступить, прижимается к его вечно ровной — будто лом проглотил — спине. Прижимается, кладет голову на плечо, бездумно смотрит на помидоры с базиликом. Он вообще не знал, блин, что такое базилик и руккола, пока к этим двоим не попал. Тепло. Уютно. Олег не вздрагивает от внезапного прикосновения, но наклоняет голову, чтобы Игорю было проще устроиться на плече. — Руки лучше на бедра положи, чтобы не мешались, — по голосу Игорь слышит, что Олег улыбается. От этой улыбки Игорь осторожно трется носом о мощную, сильную шею. — Доброе утро, — заспанный голос сзади заставляет обоих обернуться. Игорь едва ли не отпрыгивает от Олега, но тот удерживает его руку на бедрах своей стальной ладонью. Игорь еще не привык, что в этих отношениях нет ревности, нет собственничества — что не нужно скрываться и ждать подвоха. Сережа, сонный совсем, трет глаза, подходит к ним, пристраивает голову на второе плечо Олега и обвивает тонкой рукой талию Игоря. — Это моя футболка? — приподнимает брови Гром, мягко прижимаясь губами к сережиному виску. — Привыкай, — негромко, бархатно смеется Олег, — Из его вещей на нем обычно бывают разве что штаны, только потому, что и мои, и твои с его задницы спадать будут. А рубашки, свитера, футболки… Ох, Игорь, с ними ты попрощаться можешь. — Она приятная, — бурчит Сережа. — И тобой пахнет. От этих слов у Игоря теплеет в груди, и он притягивает Сережу за подбородок, чтобы поцеловать. Губы у него искусанные все, Игорь лижет трещинку на нижней. Сережа подается в поцелуй, торопливый, жадный, как-то даже негромко хнычет, и Игорь гладит его по рыжим волосам. — А ну-ка кыш, — машет на них лопаткой Олег, поворачиваясь на них и сверкая веселыми глазами. — Давайте вы не будете меня отвлекать. — Вот ты, конечно, обломщик, — сообщает ему Игорь, с сожалением покидая два теплых тела, и плюхается на стул. — Есть садитесь, — Олег перекладывает остро, пряно пахнущие помидоры на тарелку. — Доброе утро, Сережа, — подхватывает Разумовского в объятия и целует нежно, буднично. Сережа мурчит в его руках. Они смотрятся до одури гармонично — босой, в огромной футболке, заспанный Сережа, и Олег, полностью одетый в костюм, затянутый в галстук, рубашку и пиджак. Волков смотрит на Разумовского теплым взглядом, стройный, высокий, гибкий — и Гром знает, что Олег зубами глотку перегрызет тому, кто на его Сереженьку косо взглянет. Сережа смотрится в его руках хрупким, тонким совсем. Игорь любуется. Красиво, блин. Красиво — и хочется тоже прикоснуться к ним обоим, трогать и целовать. — Все, ешьте, — Олег отстраняет Сережу, напоследок оставляя на кончике носа невесомый поцелуй. — Времени не так много, Сережа, нам через полтора часа на встречу с инвесторами, а Игорю на смену. Они завтракают вместе — негромко переговариваются, Сережа и Олег обсуждают тонкости сегодняшней встречи, Игорь слушает, угукает, изредка вставляет свои догадки между жеванием. Олег готовил так вкусно, сука, что Гром даже думать ни о чем не мог. Он до встречи с этими двумя питался только шавухой, иногда чем-то холостяцким, типа подгоревшей яичницы, но чтобы вот так — вкусная, свежая еда, сделанная не на быструю руку, а вот с любовью. Это непривычно, и в этом чувствуется… забота, что ли. Игорь понимает за тем завтраком то, что Олег сказал про недолюбленность. Сережа все время пытается прикоснуться к обоим, ластится под ладони, ищет одобрения, слова нежного, и футболка эта чертова… «Тобой пахнет». Перед тем, как уходить, Игорь договаривается с Олегом о следующей встрече — Волков обещает забрать его вечером из участка, а из спальни вылетает Сережа. Совсем другой. Рубашка слепит белизной, брюки отглажены, запонки пафосные. Нервный, взрослый, глаза в планшет, наушник в ухе, о чем-то бормочет под нос. Пальцы непрерывно движутся, резинку для волос крутят, а глаза беспокойные, в делах, видно сразу, что уже перестроился. Игорь видит, как Олег недовольно щурится, цепко держит фигуру Сережи, пока тот мечется по кабинету. Гром сам догадывается, что делать — встает, ловит Сережу в свои руки, прижимается губами к загривку, не обращая внимания на недовольное верещание и «Игорь, мне надо работать!», ждет, пока Олег медленно подойдет. Олег целует Сережу, пока Игорь ласкает языком за ухом. Сережа плавится в сильных, уверенных руках, в тепле этом с двух сторон — зажатый между двумя телами, растекается, расслабляется, позволяя давать ему столько любви, сколько будет способен принять. — Все будет хорошо, — шепчет на ухо Игорь, поглаживая острые плечи. — Ты с Олегом будешь, он не уйдет. Ты молодец, Сереж, ты справишься. Ты же самый умный у нас. Олег одобрительно улыбается и тоже целует Игоря — быстро мажет бородой по подбородку, губами прикасается мимолетно. И отпускает. – Поезжай, — говорит, позволяя отстраниться. — Мы будем тебя ждать. — Будем, — кивает Сережа, поправляя воротник рубашки, пытаясь скрыть широкие зрачки и общую зацелованность. На смене Игорь мотается по делам — морды бьет, допрос проводит, задержания оставляют желать лучшего. Когда работает над очередным делом, которое рискует превратиться в висяк, крутит в руках телефон. Хочется написать, узнать, как прошла презентация. Он знает, что Олег, как бы там ни было, справится и поддержит Сережу, но ему хочется тоже… проявить эту любовь. Даже если не умеет ее пока проявлять. Но ведь его не осудят, да? Не здесь. Не дома, не с Олегом и Сережей — они никогда не осудят, даже если он ошибется или если не получится, они ведь поймут. А Игорь учится упорно, ошибается, чертыхается, идет дальше, только бы они почувствовали, как он их сильно любит. Плюет на все, пишет: Как дела? Ответ приходит через минут десять, Игорь вздрагивает от уведомления. Привет, Игорь. Не очень. Презентация прошла неплохо, но одна из журналисток была очень настойчива выяснить что-то грязное, так что Сережа несколько в раздрае. Как ты? Олег. Игорь отпрашивается у Прокопенко пораньше, параллельно набирая на своем кирпиче Олега. — Да? — голос у него низкий, глубокий, сразу успокаивает Игоря. — Не заезжай за мной, — скороговоркой тарабанит Игорь. — Буду через полчаса у вас. — Хорошо, — Олег улыбается, слышно. — Мы тебя ждем. Купи корицы и хлеба свежего, найдешь? — Найду, — мычит Игорь, прикидывая, где ближайшая Пятерочка. — Молодец, — Олег что-то неразборчиво отвечает, видно, на вопросы Сережи. — Давай. В Пятерочке Гром, как дурак, смотрит на прилавок и думает — когда его жизнь превратилась в это? Стоит ведь, выбирает. Взять корицу молотую или палочки? Отторжения не чувствует совсем, но непривычно до ужаса просто, особенно когда на телефон приходит сообщение: «И мармеладок кислых, а то Сережа капризничает» Наверное, его жизнь наперекосяк пошла после того, как отпустили Гречкина, а ему позвонили и прохладным женским голосом сообщили, что сам Сергей Разумовский хочет с ним увидеться. И Игорь, придя в башню впервые, ожидал увидеть длинноногую блондинку, а увидел мужика. Красивого такого, холеного. На зверя хищного похож был. — Добрый день, Игорь. Я телохранитель Сергея, Олег Волков. Приятно познакомиться. Пожал руку длинными, сильными пальцами, унизанными тяжелыми перстнями. Игорь мериться силой не пытался и не хотел — только сжал крепко и удивился проскользнувшей в темных синих глазах искре одобрения. Олег вальяжно тогда на диване расположился, с изяществом и небрежностью, устремил на Игоря цепкий, спокойный взгляд. Гром не обманывался — в глазах было дружелюбие, но стоило Игорю сделать неверный шаг, и эти ласковые умные руки сделали бы из него решето, пока Игорь бы и моргнуть не успел. — Сергея очень… расстроил и огорчил оправдательный приговор Кириллу Гречкину, — начал хрипловатым, бархатным голосом Волков, не отводя взгляда. — Я знаю, что это дело волнует и вас тоже, вы проводили задержание. — И что? Игорь, как ни пытался, не мог глаза отвести, будто загипнотизированный пялился. Олег завораживал своим спокойствием и властью. — Может, — прокашлялся Гром, пряча руки в карманы. — Может, мне на Гречкина и правосудие насрать, мое-то дело задержать, а в суде разберутся. Олег засмеялся — так, что у Игоря пошли мурашки. — Бросьте, Игорь, — он постучал длинными пальцами по папке, лежащей на столике около дивана. — Вы не соблюдаете устав. Применяете грубую силу, на первый взгляд кажется, что только и способны на выбивание мозгов — но делаете это так тонко и уместно, так грамотно, что в вашем уме не приходится сомневаться. Олег подцепил бокал с вином со столика, Игорь поймал себя на тупой мысли, что любуется. — Вас несколько раз пытались лишить всех званий, но всякий раз оставляли. Потому что вы единственный, кому не наплевать на правосудие в этом прогнившем городе. Игорь сжал губы и сделал несколько шагов, чтобы взглянуть — да, его личное дело. Где только нашли, суки такие. — Ну и нахрена я вам? — спросил хрипло, медленно. — Видите ли, — Олег сделал глоток, пропустил вино в горло, задумчиво поболтал им в бокале. — Сергею тоже на это не наплевать. Может быть, вы слышали, но он пытался сделать этот город лучше. Нам, — он сделал паузу, и Игорь снова посмотрел в эти глаза, — нужны такие люди, как вы. Игорь все понял резко, остро до того, как отзвучало последнее слово. Понял, что не в Гречкине, ублюдке таком, дело, не в правосудии, а в подходе. И не для разговоров его сюда пригласили вовсе. А потому что по-звериному почуяли в нем своего. И он мог отрицать это сколько угодно — но они похожи. Сергей, который готов обходить все законы страны, лишь бы люди имели свободу слова, Олег этот пугающий с армейской выправкой и взглядом, который видел смерть. И Игорь, который готов до полусмерти избить подонка, только чтобы в этом мире стало чище. Они представители серой морали. И Игорь, как бы это ни было паршиво признать, Игорь тоже такой. Олег, не отрывая взгляда, похлопал рукой по дивану. Игорь сел рядом и все-таки принял бокал вина. Глядел на эти красивые руки, которые способны в одно движение запястье сломать, глядел на широкие плечи и изгиб челюсти, на губы тонкие, на сильное тело. И добил себя контрольным в голову: — А вам-то какое дело, — осушил залпом бокал, взгляд не отводил, вступил в это болото без права на отступление, — до чувств вашего босса? Спросил, зная ответ наперед. Спросил, зная, что теперь его точно не отпустят. А Олег улыбнулся. Довольно, одобрительно, и глаза сверкнули. — Потому что я телохранитель, — наклонил голову, глядел пристально, с удовольствием. — Телохранитель, помимо того, что тело охраняет, должен уметь исполнять желания. Игорь понял, что не уйдет. Особенно четко осознал это, когда в кабинет ввалился Разумовский — тянул с шеи гастук раздраженно, махал руками, просил Марго записать на завтра три мероприятия и «обязательно напомни мне про программу, я не дописал код, а мне послезавтра нужно подготовить апдейт». Игорь переводил взгляд с Волкова на Разумовского — но Олег не тронулся с места, только поджал губы укоризненно, будто на дите смотрел, Грома тогда это смешило. Какое, блин, дите — Разумовский вовсе не выглядит как тот, кому нужна поддержка или помощь, он нервный, раздражительный, статный в этом классическом костюме, но явно не беспомощный. Но Волков, приподнимаясь с дивана, явно так не думал. Он подошел осторожно, со спины, медленно, руки в карманах, и втянул носом воздух у рыжего загривка. — Олеж, я не могу, я даже спать уже не могу толком, это какой-то кошмар, — пожаловался Сережа ломко, опираясь на огромный стол. Говорил о чем-то прерывисто, и Грому бы обругать их последними словами, уйти к чертям собачьим, но он только думал о том, как в горле предательски становилось сухо от зрелища перед ним: Волков положил свои тяжелые ладони на хрупкие плечи и легонько начал разминать. — Сереж, у нас гости, — прошептал негромко. Разумовский развернулся, будто ужаленный, стряхнул с плеч руки Волкова — голубые глаза тут же паникой наполнились. Но Игорь вдруг почувстовал спокойствие, будто бы Олег поделился им с Громом одним только взглядом. Разумовский оправдываться начал тут же — заговорил о Гречкине, о том, что все сходит богатым мальчикам с рук, а Волков смотрел на Игоря выжидающим взглядом из-за сережиного плеча. Не подгонял, не подсказывал, только смотрел. И улыбался. И этот взгляд стал началом симпатии Грома к Олегу. По крайней мере, зауважал он его точно. А после понравился. Сильно. Сережа вообще так с первого взгляда понравился, чувствовалось в нем что-то… ненормальное, но родное. И красивым ведь был, сука. Иначе, чем Олег, иначе, чем сам Игорь. Если Гром с Волковым были людьми просто, то Сережа был искусством. Как статуэтка драгоценная, как та Венера на стенке. Глазищи эти голубые, волосы рыжие, шелковые. Сначала потянуло Игоря к ним — к обоим. Потянуло страшно, как магнитом. Потом привык. А потом… А что потом? Через полчаса Игорь входит в башню и чувствует себя последним идиотом с пакетом из Пятерочки. Там еще пиво — но это не им, ему, потому что он не уверен, что способен пить эту кислятину, которое «Шато ди Кем» хрен знает какого года. Застает в кабинете только Марго. Ему с ней говорить странно, она и отбрить может, даром что неживая. — Здравствуйте, Игорь, — шелестит она негромко, будто бы звук приглушили. — Вас ждут в спальне. Конечно, в спальне. Где ж еще. Игорь проходит через застекленные двери и застает библейскую, блять, картину — Сережа, скрутившийся на кровати в комочек, и Волков, явно заебанный по самое никуда. Олег стоит около кровати, устало Сереже кружку протягивает. Сережа отрицательно мотает головой. — Слава богу, — Олег выдыхает, замечая Грома в дверях. — Хлеб купил? — Ага, — Гром машет пакетом показательно. — А что у нас тут? — Совсем загнался, — Волков гладит Сережу по острому плечу ласково, нежно. — Решил, что хочет вообще больше ничего не делать. Его же все вокруг ненавидят. — Ох ты, — Игорь снимает куртку и кидает ее в кресло. — И есть отказывается, — тяжело трет переносицу Олег. — Посидишь с ним один минутку, я за паштетом схожу. Скорми ему пока пару мармеладок, я тебя прошу, невозможно иначе его уломать на еду. — Я все еще здесь, — гнусаво подает голос Сережа, закутываясь в одеяло. — И я вас слышу. — Никто не сомневался, родной, — вздыхает Олег и направляется к кухне. Игорь вытаскивает из пакета мармеладки, присаживается на край кровати. — Эй, — шепчет. — Сереж. Сережа забирается под одеяло с головой — плохой знак. — Ну, чего ты прячешься, — у Грома голос становится мягче, как умеет разговаривает нежно и ласково. — Ну иди сюда. Одеяло недовольно сопит, но придвигается к Игорю поближе. Тот с готовностью ложится рядом и обнимает хрупкого, дрожащего Сережу. Разумовский высовывает нос из одеяла и утыкается Игорю в грудь. — Замотался, да? — спрашивает Игорь, гладит по голове. Серый тихонько угукает. Вот ведь, принцесса. — Мармеладки будешь? — Игорь с любовью глядит на такого усталого, родного Сережу. — Кислые? — хмурится Сережа. — Кислые. Его Высочество Разумовский таки соизволивает вылезти ради пакетика мармеладок. Игорь скармливает ему пару штук с рук — придерживает голову, любуется тем, как Сережа слизывает сахар с его грубых пальцев. — Игорь, — вдруг всхлипывает Сережа, тычется носом ему в плечо, обвивает руками. Коала — конечности цепкие, сам теплый, не отцепится. — Игорь. — Что, родной? — Игорь обнимает его крепко, к себе прижимает, в макушку целует рыжую, много-много раз, чтобы тревога ушла, чтобы почувствовал себя в безопасности. — Шшш, ну, все хорошо. Тише-тише, я тебе обещаю, мы со всем разберемся. Все будет хорошо. Игорь шепчет ему успокаивающие глупости, за ухом гладит, волосы перебирает — вот ведь, ненавидел, по словам Олега, когда к волосам прикасаются, а Игорю и Олегу позволял. Он им все позволял. Любил потому что. Надо признать, что это был не первый срыв Сережи, который Гром заставал — но первый, когда Разумовский был настолько разбит. Он ощущается совсем юным, легким, Игорь с замиранием сердца думает, что мог бы сейчас его на руки поднять без усилий и донести до Олега. Игорь ловит себя на мысли, что в этой огромной кровати даже им двоим с Сережей холодно. Волкова не хватает. А тот, собака такая, как чувствует — распахивает двери в спальню, легко балансируя тарелкой с бутербродами и двумя чашками, ставит все это на тумбочку. — Ложись к нам, — просит Сережа. Смотрит своими голубыми, прозрачными глазами на Олега с мольбой, Игорь ловит взгляд Олега, тоже просит одним взглядом — иди к нам, Волче, нам без тебя плохо, мы без тебя никак. — Иду, иду, неугомонные, — Волков стягивает надоевший пиджак. Игорь подмечает, что плечи у Олега явно затекли, ставит в голове пометку после доебаться до него с массажем — совсем ведь о себе не заботится, только о них. Впрочем, отметает эти мысли тоже быстро. Сейчас — не о нем, сейчас о Сереже. А Сережа, усталый, не по годам взрослый и одновременно маленький, лежит, свернувшись около Игоря, дрожит устало, под глазами тени залегли. Устал, бедный. Распереживался, много тревожился, вымотался. Олег переодевается из костюма в футболку мягкую и штаны, присаживается на край кровати, гладит Сережу кончиками пальцев по щеке. — Родной, надо поесть, — говорит мягко. — Не хочу! — Сережа прячет лицо в подушку. Игорь ласково целует медную макушку. — Сереж, ну давай, ну надо, не капризничай, — уговаривает, трётся носом о загривок, чувствует, как Сережа вздрагивает от этого нехитрого прикосновения. Олег, видно, тоже замечает, потому что перехватывает взгляд Грома, весело сверкает глазами, кладет тяжелую руку Сереже на плечо. — А если ты будешь хорошо себя вести, то потом можем поиграть, — вкрадчиво шепчет, и оба чувствуют, как Сережа податливо прогибается в пояснице от этих слов. — Хорошо, — бурчит он недовольно и переворачивается на спину. — Но… Краснеет вдруг, резко так, одной густой розовой полосой. Игорь с любопытством гладит его по голове и смотрит на Волкова — откуда у Сережи такое смущение? — Можете… можете покормить меня? — спрашивает Разумовский тихо и глаза отводит, комкает в пальцах покрывало. Игорь чувствует, как в груди разливается трепетное, нежное тепло, ему Сережу хочется прижать к себе и расцеловать всего, чтобы почувствовал, как его любят сильно здесь, что здесь нечего стыдиться, что перед ними он может быть честным и открытым. В улыбке Олега он видит отражение своих чувств. — Конечно, Сереж, — Волков ставит себе на колени тарелку с бутербродами, а Игорю протягивает чашку. — Игорь, там бульон, не разлей. — Сам знаю, — ворчит Гром. Олег осторожно скармливает Сереже бутерброды с паштетом и ветчиной, иногда дает кусочек огурца или сельдерея, помидоры черри, а Игорь, придерживая Сережу за затылок, дает отпить бульона. Разумовский, конечно, капризничает раз через раз, но ест с аппетитом, даже улыбается, хотя и обхватывает иногда пальцы Олега губами с намеком явным в прозрачных глазах. — Паршивец, — ласково сетует Олег, не отводя взгляда от сережиного лица. Игорь раскатисто, хрипловато смеется, чувствуя, как пальцы Сережи гладят его запястье. Такого Сережу всегда залюбить хочется, до смерти, до дрожащих коленей и невозможности даже стонать, чтобы от нежности и любви не знал, куда деваться. Сереже всегда мало любви — потому-то, наверное, Олег и Игорь оказались здесь, такие похожие и разные одновременно. Как две стороны одной монеты. Те, кто за Сережу убьют, не задумываясь, а его теплом и заботой окутают. Сережа платил бешеные бабки психотерапевтам, он и так все про себя знает — знает, что в детдоме его травмировали, знает, что закрывает гештальт, что недостаток родительской любви пытается восполнить и забыть травлю и вечные побои тогда, когда еще не было Олега. После Олег заменил ему всех — мать, отца, друга, брата, девушку, жену. Потому что Олег все. А потом появился Игорь. Такой живой, совсем из другого мира. Сначала Олег и Сережа планировали — ладно, Олег планировал, а Сережа просто мялся смущенно, не умея говорить о том, чего ему хочется — Игоря как небольшое развлечение и разнообразие, а после вдруг поняли, что больше не хотят так. Без него не хотят. Сережа нашел в нем своего — потому что та же огненная, нерушимая жажда и голод по справедливости, та же готовность зубами правду выдирать из глоток, чтобы мир этот прогнивший изменить. Олег тоже нашел — своего. Потому что такой же, чувства и желания внутри запирает, готов заботиться о каждом, кроме себя самого, такой же сильный, хоть и поломанный. Игорь сочетает в себе черты обоих — и, наверное, поэтому он и вписался вот так. Сережа смотрит на них по очереди. Ловит взгляды — зеленый и синий, такие родные, полные тепла, жмурится в лучах их любви и заботы. — Умница, — Игорь треплет Сережу по голове, когда тот допивает бульон. — Олеж, ну что думаешь? — и обращает искрящийся весельем взгляд на Волкова. Тот улыбается хищно, отставляя тарелку. — Думаю, можно его немного побаловать, — выносит вердикт, и Сереже кажется, что внутри этой мощной, широкой груди рождается звериный рык. Разумовский чувствует, как мурашки бегут по спине. Он чувствует предвкушение вперемешку со страхом и острым, почти болезненным возбуждением. А они даже еще не начали. Господи. — Сереж, есть пожелания? — Игорь садится на кровати на колени, стягивает футболку, и у Разумовского, господи боже, сбивается дыхание от того, насколько пресс у Игоря идеальный. Чертова скульптура, вылепленная Микеланджело. А по другую его руку Олег делает то же самое — раздевается медленно, неторопливо, и Сережа глаза не знает, куда деть, потому что у Волкова торс испещрен шрамами, но боже, какой же он красивый. — Я вас нарисую когда-нибудь, — сглатывает вдруг ставшую вязкой слюну Сережа, откидывается на локтях. — Вместе. — Боюсь, эту картину ты не сможешь продать ни в одну галерею, — ухмыляется Волков. — А я и не собираюсь, — заявляет Сережа. — Вы мои. — Твои, Сереж, — Игорь придвигается к Разумовскому, чтобы оставить на шее легкий пока поцелуй. — А ты наш. И целует уже по-настоящему, жарко, трепетно, голодно, кусается, зарывается пальцами в шелковую медь волос. Сережа стонет тихонько, коротко в поцелуй, откидывает голову, повинуясь этой сильной руке, вздрагивает сладко, почувствовав на своей спине ладонь Олега — никогда и ни с чем не спутает эту прохладу колец и властную, ненавязчивую тяжесть руки. — Так что, Сережа, — голос у Олега вкрадчивый, в самое ухо, почти дьявольский. — Что насчет желаний? Сережа смущенно отстраняется от Игоря и борется с желанием закрыть лицо руками. У него уже стоит так, что в трусах тесно, а Олег только добавляет бензина в огонь. — Давай, — Игорь кусает его за ухо, тут же зализывая. — Расскажи нам. — Мы хотим знать, что делать, чтобы тебе было хорошо, — с другого уха шепчет Волков. Сережа хочет спрятаться, но ему не дают — нежно и настойчиво подводят к черте. — Хочу… нежно хочу, — почти всхлипывает Разумовский от стыда и возбуждения. — Вас обоих… я… И замолкает, не в силах произнести нечто настолько постыдное. Игорь с Олегом посмеиваются негромко — это очаровательно, как Сережа, который в постели бывает развратным и бесстыдным, как блядь, так смущается своих желаний. — Хочешь нас обоих внутри? — чутко угадывает Волков, разворачивая к себе подбородок Сережи. Сережа, сгорая от стыда, кивает. Олег цепляет его взгляд, не дает отвести. — Умница, — говорит низко, хрипло, глаз не отрывая, и Сережа знает, что Волков сейчас так же возбужден, как и он. Игорь наблюдает за ними потемневшими от желания глазами, мягко вплетает пальцы в волосы Олегу — тот слегка рычит, дергает головой, будто желая стряхнуть руку, но покоряется, и Игорь направляет Волкова в поцелуй с Сережей. Учится, — отмечает Сережа, постанывая глухо, пока его рот неторопливо и властно имеет язык Олега. Как же быстро Игорь учится, черт бы его побрал. Олег отрывается от поцелуя, смотрит на Игоря, они осторожно, в четыре руки перекладывают Сережу на живот и подпихивают под острые бедра подушку. — Тебя нужно подготовить, — шепчет Олег, и Сережа готов выть от стыда и волны горячего, тяжелого возбуждения. — Олег?.. — вопросительно смотрит на него Игорь, когда Волков сдвигается назад, давая больше места. — Давай ты начнешь, — предлагает Олег, и в глазах его плещется голод. — А я посмотрю. Сереженька любит, когда смотрят, правда? Сережа скулит задушенно и судорожно кивает. Он знает, что сейчас будет, но все же оказывается совершенно не готовым к тому, как пальцы Игоря осторожно ощупывают вход, надавливают совсем легонько мозолистыми подушечками, ласкают бережно, пробуя и изучая. Другой рукой Игорь пощипывает и легконько сжимает ягодицы, и от этих ощущений голова у Сережи плывет страшно, а ноги разъезжаются. Пальцы толкаются внутрь, и он всхлипывает от этого дразнящего чувства. — Какой он растянутый, — слышит он восхищенный шепот Игоря. — Конечно, со вчерашнего дня, — мурлычет Олег. Сережа поворачивает голову и видит, как Волков усаживается в кресло около кровати — небрежно, красиво, даром, что на нем нет ничего, кроме белья. Взгляд темный, тяжелый, он на коже ощущается почти физическим прикосновением. — Но нужно сегодня его подготовить получше, все-таки, будет принимать нас двоих внутри, — продолжает Олег, не отводя глаз. Он сидит обманчиво расслабленно, но Сережа знает — одно слово, и он будет здесь, рядом с ним. А пока Разумовскому достаточно того, как он смотрит. — Тебе не много будет, Сереж, а? — улыбается Гром, прекрасно зная, что Сереже много не бывает. В нем свободно движутся два пальца, Игорь ищет удачный угол, чтобы сразу стало хорошо, чтобы сразу утащить за грань, чтобы поплыл и отпустил все это, сегодняшнее, напряженное, нервное. Сережа кусает губы, изгибается, чувствуя, как пальцы внутри его изучают и растягивают все сильнее, Игорь разводит внутри пальцы ножницами, и, о господи, он готов выть от того, как в Сереже жарко, как он сжимается, а ведь это только пальцы, боже, что будет, если… — Отвечай на вопрос, Сереженька, — голос Олега низкий, ласковый, но в нем слышен металл приказа. Сережа сдавленно, тонко стонет, вздрагивает всем телом. Господи, как стыдно, как чертовски хорошо, он ненавидит, когда его заставляют говорить в постели, так же сильно, настолько это его возбуждает. — Я… — ахает, когда Гром попадает ровно так, как нужно, резко и остро. — Нет… Нет, мне не будет много, я хочу, очень хочу… Вас двоих, там… Хочу много… Шепчет, задыхается, щеки красные в подушку прячет. — И не стыдно тебе, Сережа? — Игорь на пробу потирает кончиками пальцев чувствительное место и убеждается в том, что делает все верно — Разумовский коротко и громко стонет, содрогается в его руках. У Сережи от этого укора ласкового, от строгого голоса встает так, что член прижимается к животу, пачкая кожу смазкой. Господи, господи, если так пойдет, он кончит прямо сейчас, он не сможет выдержать их обоих, их голоса, их слова, их прикосновения, их, о боже, их обоих… внутри… — Стыдно, — удовлетворенно кивает Олег, глядя на пылающие щеки и судорожно сжатые на простыне пальцы. — Нашему мальчику стыдно, но он очень-очень хочет еще, правда, Сереженька? — Да, да, — стонет Разумовский, бедрами подаваясь на пальцы, подмахивая жадно. Игорь добавляет третий палец и немного смазки, другой рукой гладит поясницу, изумительные ямочки над задницей. Какой же красивый, сука, боже, какой же он… — Добавляй четвертый, — Олег пристально наблюдает за состоянием Сережи, наклоняется вперед, изучающе смотрит цепким, возбужденным взглядом. — Не бойся его измотать, Игорь, посмотри, он уже очень хочет еще. Сережа кивает мелко, часто. Он готов сдохнуть от количества ощущений — от взгляда Волкова, под которым, кажется, плавится белая кожа, от его голоса, властного и спокойного, от его слов, бесстыдных, размеренных. От пальцев Игоря, которые трахают его так правильно, мучительно нежно, мучительно мало, его тяжелой руки на пояснице, его бережной заботы. Игорь послушно добавляет — ему нравится, как Олег руководит процессом, даже не касаясь их. Нравится, как Сережа стонет и изгибается струной в его руках, податливый, мягкий, готовый принимать всю любовь, которую ему дают. В Сереже пошло, невыносимо влажно хлюпает, он стонет громко, на выдохе, когда Игорь меняет темп и начинает входить быстро, неглубоко и часто. — Олеж, — всхлипывает Сережа, поворачивает голову. Ему так нужны они оба, рядом. Прямо сейчас. Тепло их обоих, потому что он больше так не может, ему нужны они, ему нужно больше прикосновений, ему нужен Олег и нужен Игорь, вместе, сейчас. Олег чутко реагирует на мольбу в голосе — оказывается рядом мгновенно, целует в висок бережно, осторожно, гладит по голове. — Ты умница, Сережа, — говорит утробно, успокаивающе, спокойно. — Ты молодец, мы здесь, мы рядом. От этих слов в груди у Сережи сворачивается что-то теплое, он кивает, поднимает на Волкова блестящие глаза, хнычет, тянется поцеловать. Олег целует — медленно и размеренно, раскрывая искусанные губы языком, жарко, влажно, с любовью. Игорь любуется — ими нельзя не любоваться, он нигде, даже в книжках, не видел, чтобы люди так вот целовались, чтобы так много тепла и близости было, так много любви этой. А через мгновение Олег оказывается рядом с ним — тоже целует, и на его губах все еще ощущается вкус Сережи, это бьет в голову сильнее, чем должно. Целует иначе, не осторожничает, они языками яростно друг друга трахают, в этом столько силы и желания, что Игорю становится жарко, а руки сбиваются с ритма. Олег улыбается в поцелуй и проталкивает два пальца рядом с пальцами Игоря — Сережа от этого взвизгивает и сжимает тонкими руками шелк простыней до треска. — Тебе не больно? — спрашивает Олег ласково, и Сережа мотает головой. Нет, не больно, ему хорошо, ему чертовски хорошо, когда вот так — длинные пальцы Олега внутри сталкиваются и трутся о пальцы Грома, он чувствует жарким нутром разницу между руками, он от этого ощущения готов кончить прямо сейчас, он чувствует себя чертовски растянутым и боится представить, что будет дальше. — Давай еще один и достаточно, — вполголоса предлагает Игорь, и Олег, что-то просчитывая в голове, кивает. Он добавляет еще один, чувствуя, как внутри у Сережи все пульсирует, ждет, как ему не терпится. Смазка течет по его бедрам, Олег не выдерживает — коротко глядит на Грома и опускается ниже. Сережа ахает изумленно и тут же гортанно, измученно стонет, когда чувствует там горячий влажный язык. Олег, боже, Олег делал так уже, но сейчас все ощущается иначе — то, как его щетина чуть покалывает, то, как его язык осторожно проталкивается рядом с пальцами, нежно лижет, ласкает. Сережа чувствует себя залюбленным, ему так много ощущений, так хорошо, он не может держать в себе — стонет почти беспрерывно, жалобно, тонко. От этого языка, от того, как и что делает Волков, его прорывает: — Господи, Олеж, что ты… боже, пожалуйста, да, да, блять, я не могу, слишком, слишком… — задыхается, скулит в подушку загнанно, хнычет. — Еще, еще, пожалуйста, не останавливайтесь, Игорь, да, вот так, господи… Игорь смотрит восхищенно, чувствуя, как у него самого встает до боли от того, какая разворачивается перед ним картина. Олег, который прогибается абсолютно по-блядски в спине, вызывает желание сжать его задницу обеими руками. Он лижет старательно, толкается языком внутрь, Игорь ощущает его язык рядом со своими пальцами, и от этого сносит крышу начисто. А Сережа, растраханный и мучительно возбуждённый, поломанный — от него и вовсе можно кончить без рук, такой красивый, тонкий, и совсем-совсем их, только их. Волков отстраняется, без доли смущения вытирает влажные губы пальцами и глядит на Грома. Игорь не выдерживает — притягивает к себе Олега с силой, сталкиваются зубами, он целует его грязно, влажно, чувствуя Сережу в поцелуе, и господи, это до одурения хорошо. — Пора, — шепчет Олег в поцелуй. — Он достаточно растянут, все хорошо. Поворачивается к Сереже, гладит затылок кончиками пальцев, холодит загривок металлом тяжелых колец — Разумовский хнычет и подается назад, пытаясь урвать себе еще ласки и тепла. — Сереженька, — голос Олега низкий, нежный, почти поет, как виолончель. — Надо будет перевернуться, хороший наш. Сережа пошатывается, почти не осознавая уже, чего от него хотят. Руки и ноги дрожат, колени предательски разъезжаются на сером шелке простыней, внутри все пульсирует, он остро, так сильно чувствует пальцы внутри, как они трутся друг от друга, как растягивают горячие стенки, как толкаются внутрь при малейшем движении. — Сережа, — Игорь кладет ему теплую широкую ладонь на плечо и, переглянувшись с Волковым, осторожно вынимает пальцы. — Эй, нужно сосредоточиться. От внезапной пустоты внутри становится дурно — Сережа всхлипывает, тянется задницей назад, роняет голову на подушку и дрожит мелкой, мучительной дрожью. — Шшш, — Олег останавливает Игоря. — Он сейчас как пластилин, надо самим. Осторожно, без резких движений, понял? Игорь коротко, по-армейски кивает, и вдвоем они переворачивают Сережу на спину — убирают прилипшие к лицу пряди волос, гладят, шепчут нежности. Сережа стонет и вдруг улыбается. Абсолютно по-блядски, блаженно высовывает острый язык и мажет им по губам. — Вы так и будете возиться со мной, как будто я хрустальный? — голос у него сорванный, взгляд поплывший. Он неожиданно бодро для своего состояния вдруг садится и втягивает Волкова в поцелуй — голодный, развратный, поскуливает ему в рот, пока Олег мягко придерживает его за плечи. Другой рукой Сережа наощупь находит Игоря и вжимает его губы в свою шею, там, где особо мягко и чувствительно. Потом оборачивается к Игорю — целует мягче, податливее, будто даже робко, покоряясь, но второй ладонью сжимает член Олега сквозь белье, и Волков закусывает губу. Блядь. Ну какая же ты блядь, Сереженька. — Ты лежишь, я сзади, — коротко командует Волков. Игорь понятливо улыбается и легко, играючи приподнимает Сережу и сажает к себе на бедра — будто куклу. Олег стягивает трусы, Игорь несдержанно стонет от вида того, как сильно их возня завела Волкова. Хотя чего врать, сам он был возбужден не меньше. Сережа жадно трется задницей о его член, буквально распластываясь на сильной груди, прижимаясь губами к ключице Грома, чувствуя, как под кожей заполошно бьется пульс. Олег улыбается, глядя на открывающийся прекрасный вид. Добавляет смазки — едва он прикасается к Сереже, тот едва не взвизгивает. Еще бы, он и так чувствительный, а теперь, после этих пальцев и языка… — Ты первый, — смотрит Волков на Игоря, и от этих слов у Сережи сладко бегут по спине мурашки предвкушения. Игорь придерживает большими, грубоватыми ладонями Разумовского за узкую талию и осторожно насаживает на себя. Блять. Боже, блять. От того, как Игорь легко входит, Сережа закусывает в кровь губу и стонет, стонет громко, отчаянно, понимая, что слишком раскрыт и растрахан, ему недостаточно, и это наполняет его восторгом и стыдом. Гром насаживает его до конца, так, чтобы Сережа сел на его бедра, кивает Волкову, притягивая Сережу, и у Разумовского в башке блядский фейерверк, он чувствует, как пальцы дрожат, как член пульсирует от малейшего прикосновения, он постанывает жадно, с мольбой оборачивается на Олега — пожалуйста, пожалуйста, мне так нужно, мне так мало, так нужен ты внутри, я тебя прошу, мне нужны вы оба, чтобы много, чтобы жарко и мокро, пожалуйста… В ту секунду, когда Олег медленно, но абсолютно спокойно и размеренно входит в него, Сережа вдруг сжимается на них обоих в оргазме — долгом, выламывающем и ослепительном. Его трясет, он выгибается, в голове нет ни одной мысли, только сладкий, чистый кайф, он почти кричит от этого, чувствуя, как внутри они оба. Игорь придерживает его за талию, а Олег за плечи, пока Сережа кончает, кусая губы и издавая какие-то невообразимые звуки. Игорь с удивлением понимает, что оргазм сухой, и делает пометку в голове — господи, как он способен сейчас о чем-то думать — спросить об этом у Волкова. Когда по телу проходят послеоргазменные судороги, Олег негромко спрашивает — его голос хриплый и чуть дрожит, он еле сдерживается, чтобы не начать двигаться: — Ты как, родной? — Нормально, — сипит Сережа, подаваясь к ладони Грома, когда тот убирает пряди с лица. — Двигайтесь, пожалуйста, так хорошо, очень, очень хорошо… Игорь удивленно переводит взгляд на Сережу — ишь ты, выносливый какой. — Как скажешь, — наклоняет голову Волков, и в его глазах разгорается пламя. Следующие секунды тянутся долго — Игорь и Олег осторожно притираются друг к другу, стараясь найти общий ритм, но едва им это удается, Сережа закусывает кожу на плече Игоря и всхлипывает: — Нравится? — шепчет Гром, пальцами зарываясь в волосы. — Да, да, — беззвучно просит Сережа и чувствует, как возбуждение прокатывается по телу острыми, почти болезненными волнами. Олег с Игорем с собой борются, чтобы не кончить прямо сейчас, потому что невозможно терпеть, когда Сережа так выгибается, так стонет, так выглядит. Он чертово произведение искусства, им бы — таким — вечно любоваться, поставить на повтор. Взмокший, тонкий, ломкий, с пожаром волос, губы искусанные, глаза мутные. Они двигаются жестче, глубже, чередуют толчки между собой — Игорь из-за сережиного плеча видит излом бровей Олега, кончик языка, напряженно скользящий по губам, капли пота, скатывающиеся по виску. Тяжело, неудобно, но боже, сколько же тепла, сколько любви и нежности, сколько власти сейчас между ними. Сереженька — хрупкий, не сломать бы, так отчаянно нуждается в такой любви. Много, долго, чтобы через край, чтобы вымотало, чтобы голос хрипел, а ноги не сходились, и чтобы после слова нежные, чай теплый, одеяло на плечах. А сейчас он ловит губы Игоря в поцелуй, рука Олега на его спине, между острыми крыльями лопаток, зубы Волкова смыкаются на загривке — он рычит, втягивает запах, зализывает следы укуса. Они двигаются уже из последних сил, быстро и грубо, резко, но Сережа вдруг выдыхает шумно и выстанывает тихо-тихо: — Вы меня любите, да? Ему в этом мареве тепла нужно вдруг словесное подтверждение того, что все хорошо, что все в порядке, его принимают и ценят, прямо сейчас все правильно. И голос Олега и Игоря сплетаются почти в один, его руки находят и берут две крепкие, горячие ладони, и от этого Сережа изгибается, хнычет: — Конечно, мы тебя любим, — голоса разные, но как же они красиво сливаются, боже. — Ты такой молодец, такая умница у нас, ты знаешь? Так много принимаешь в себя, тебе хорошо ведь, да, Сереженька? Видим, что хорошо, ты чертовски хорошо справляешься, умница наш, хороший наш, родной, наш мальчик… Сережа взрослый и самостоятельный человек — он может обезвредить грабителя, он построил многомиллионную корпорацию, он гений, в конце концов, но он чувствует сейчас, что он только «их мальчик», и нет ничего в эту секунду, что заставило бы Разумовского почувствовать себя хорошо, кроме этого. Толчки внутри острые, быстрые, глубокие — и Сережу пробивает, по щекам текут слезы, глаза закатываются, он стонет прерывисто, судорожно, всхлипывает, ему так хочется кончить, его тело совсем измучено, ему так много этой любви и заботы, много удовольствия, это переливается через край. Ритм сбивается, они движутся рвано, тяжело — и первым не выдерживает Олег. Он сдавленно, хрипло и коротко стонет, в его глазах на мгновение лишь мелькает недоумение и жадное, ничем не скрытое удовольствие. Он крепко, почти до боли сжимает сережино бедро, до синяков, запрокидывает голову. От этой пульсации внутри, от того, как Олег толкается несдержанно, добивая себя, Сережа скулит во влажную кожу Грома, воет почти на одной ноте, соль слез остается на плече Игоря, Разумовскому так много, так хорошо, и это почти больно от того, как удовольствие простреливает все тело, мучает сладко, ломает пополам, и он кончает, сжимаясь на них обоих, без прикосновений к члену, а вслед за собой утягивает и Игоря — его стон полон удовольствия, громкий и грудной, раскатистый, они с Волковым в Сережу толкаются жадно, из последних сил, а он остается на груди Игоря, уже не в силах ни двигаться, ни говорить, а только всхлипывать жалобно, плакать и скулить тихонько, ждать, пока отпустит это дикое, больное наслаждение, пока развеется темнота перед глазами, а внутри пройдет ощущение острого желания. Игорь осторожно поглаживает Сережу по голове, пока тот отходит. Олег медленно, осторожно выходит из Разумовского, ложится рядом, Игорь замечает, как его руки и ноги дрожат. Волков кладет свою ладонь Сереже на поясницу — успокаивая и давая почувствовать, что он рядом. Игорь остается внутри — сейчас трогать Сережу лучше не нужно, пусть полежит, бедный. Устал. Заездили его сегодня. Дышит тяжело, даже после оргазма постанывает тихонько, плачет. Слишком много ярких впечатлений на сегодня. Они с Олегом тихонько гладят его, расслабляют мышцы, успокаивают. — Холодно, — всхлипывает Сережа и сжимается на груди Игоря. Олег встает бесшумно, набрасывает на острые плечи плед. Они с Игорем приподнимают Сережу — он такой легкий, такой невесомый — и укладывают между собой. Он носом трётся о плечо Олега. — Понравилось? — шепчет Игорь, целуя за ухом. — Мгм, — Сережа сонно хлопает глазами, устраивается удобнее, лицом к Игорю. — Ты ж наш хороший, — улыбается Волков позабавленно, приобнимая Сережу за талию и прижимаясь жарким телом к его спине, защищая. Игорь тоже обнимает — протягивает руки и устраивает их так, чтобы касаться Олега. Они сплетаются в огромной кровати в горячий ком рук и ног, дышат тяжело, отходя и расслабляясь. Атмосфера сонная, уютная, ни шевелиться, ни говорить не хочется. Они лежат так с полчаса, нашептывая Сереже нежности о том, какой он молодец, как чудесно справился, что он был восхитительным. Гладят его, целуют ласково до тех пор, пока он не засыпает, опустошенный и счастливый. Олег встает, как всегда, первый — осторожно, чтобы не разбудить Сережу, встает неслышно одним слитным, красивым движением, достает из тумбочки салфетки, вытирает Сережу и Игоря, себя. Выпрямляется над кроватью, и Игорь, затаив дыхание, очерчивает взглядом литые мышцы, руки, плечи, пот поблескивает на коже в темноте спальни. То, как Волков движется, то, как разминает затекшие плечи, как смотрит на уснувшего Сережу — с невыразимой, невероятной нежностью. С любовью. — Покурим? — предлагает Игорь вполголоса. Олег кивает. Игорь поднимается, без лишних движений старается вытащить руку из-под Сережи, чтобы не разбудить. Волков отодвигает дверцу зеркального шкафа-купе, кидает Игорю штаны и футболку, сам набрасывает на себя халат, вроде тоже шелковый, длинный, черный. Они выходят в кабинет — Марго мигает на экране. — Марго, отключи датчики дыма, — не глядя, просит Волков и усаживается на диван с присущей ему легкой небрежностью. — Уже делаю, — звонко откликается искин. Олег ставит на столик пепельницу и хлопает по дивану. Игорь падает рядом. — Устал? — спрашивает Олег, протягивая Игорю зажигалку и пачку. — Умотался, да, — отвечает Игорь, потягиваясь и довольно улыбаясь. — С вами любой секс как будто акробатический этюд. Волков хрипло посмеиваться, по-армейски зажимая двумя пальцами фильтр сигареты и затягиваясь: — Думаю, ты не против. — Да я столько в жизни не трахался, — честно отвечает Игорь, чувствуя, как мышцы начинают побаливать. — Но и, знаешь ли, так… ярко, что ли, никогда не было. Олег откидывает голову и улыбается. Игорь думает, что ни одному мужику, которых он в жизни встречал, не пошли бы эти шелковые изъебистые халаты — кроме Сережи и Олега. Он видел Разумовского, который, развалившись, сидел на этом самом диване — халат распахнутый, обнажал острое плечо и ключицы, Сережа покачивал в тонких пальцах бокал шампанского, улыбался томно и развратно, ебануто. А когда вставал, цветастый шелк вокруг него вился, будто крылья какой-то неведомой птицы. Он подходил к Игорю, терся об его грудь, вставал на колени, не выпуская из руки бокала, и Гром понимал, что ради такого Сережи он в тюрьму сядет, убьет, сам умрет, только бы видеть, как ткань легко сползает с белой, гладкой кожи, а улыбка эта — красивая, почти хищная, оставалась на его губах. А теперь смотрел на Олега — на то, как черный шелк стекает по его телу, по плечам и груди и как невозможно идет ему эта холеность и как он уместно выглядит в окружении этой ненавязчивой роскоши. Он — солдат, наемник, в горячих точках был, война, плен, ад на земле, сейчас сидит, заложив ногу за ногу, курит, и кольца эти неизменные на длинных, сильных пальцах, и шелк на его теле. Игорь затягивается глубоко, чувствуя, как щеки обдает жаром от того, что Волков сейчас так близко, что Сережа в спальне, а они с Олегом наедине, и это как-то… непривычно, что ли. — Иди сюда, — Олег вдруг кладет ему пропахшие дымом пальцы на щеку и привлекает его к себе. Целует медленно, размеренно, успокаивающе. Долго, и Игорь чувствует, как заполошно колотящееся сердце снижает ритм. — Я просто, — Игорь отстраняется, смотрит на свои колени, неловко пальцами перебирает. — Просто с вами двумя, ну… одно… а по отдельности… другое совсем, да. — Я знаю, — Олег кладет ему тяжелую ладонь на колено, улыбается. — Но ты привыкнешь. Мы не только вместе единое целое, но и по отдельности. Ты и Сережа. Я и ты. Мы с Сережей. Все это правильно, понимаешь? Все это так, как и должно быть. — Лады, — Игорь успокоенно прижимается к плечу Олега. Тишина какая-то уютная, хоть они и молчат. Курят, иногда обмениваются ленивыми, медленными поцелуями. — Спать хочешь? — спрашивает Игорь негромко. — Не особо, но у меня бессоница, — отвечает Олег, пожав плечами и потушив сигарету в пепельнице. — К Сереже хочу. Пойдем? Они ложатся, прижимаясь к Сереже. Тот ворочается, почувствов горячие тела рядом, морщит нос от запаха табака, но не просыпается. Игорь с Олегом целуют его в виски, в макушку и лоб, и Разумовский окончательно успокаивается. Сопит, дышит ровно. Сережа слишком, слишком долго был один. Сначала в детдоме — одинокий мальчишка, рисовавший каракули в тетрадке, которого гнобили и учителя, и одноклассники. За все гнобили — за одежду, за то, что был умнее всех. За то, что волосы рыжие, мягкие, за красоту фарфоровую, девичью, за то, что рисовал. За глаза, которые легко наполнялись слезами. За то, что отстаивал свои права яростно, что остро реагировал на любую несправедливость, и даже зная, что его изобьют, бросался в драку один на пятерых. Маленький, худой и так сильно жаждущий правды. Олег его таким и помнит. Рыжие волосы, собранные в хвост — совсем как у девчонки, молчаливость и тоска в голубых глазах. А еще пламя. Огонь жаркий, который Олега спалил дотла. Потом универ. Там Сережа тоже был изгоем — одиноким в своей гениальности, белой вороной. Гордо шел с поднятой головой по университету, ловя завистливые взгляды парней и влюбленные — девушек, а потом приходил домой, надевал дырявый свитер Олега и плакал. Работал на износ, только бы обеспечить себе будущее, чтобы никогда больше не нужно было возвращаться в эту чертову реальность, где серые дома и люди, а ты считаешь под диван закатившиеся рубли, чтобы купить себе кофе. Слишком долго никто не обнимал его — вот так, не целовал нежно, не говорил, что любит его. Слишком он долго тосковал по чужому теплу, чтобы сейчас это тепло обрести. Одинокий и сильный, упорный. Пылающий своей гениальностью и красотой, своей жаждой справедливости. Сгорающий в этом до основания. Сережа просыпается под утро — тяжело дышит, тревога накатывает. Он открывает глаза и видит Олега. У него во сне даже брови чуть нахмурены, губы сжаты. Рука тяжело покоится на пояснице Разумовского. Сережа чувствует сзади теплую, надежную грудь Грома. Его губы уткнулись Сереже куда-то в плечо. Сережа закрывает глаза, устраиваясь поудобнее. Он не один.