По законам чувств

В шумной столовой, где гул голосов смешивался с запахом горячего карри и сладких булочек, Нэнэ вдруг положила палочки на край подноса и, словно между делом, произнесла: — Знаете, я передумала становиться врачом. На секунду за их столиком воцарилась тишина. Цукаса с Мизуки обменялись быстрым взглядом, а первым отреагировал Аманэ. Он поднял брови и чуть наклонился вперёд, будто не поверил, что услышал правильно. — Что? Ты же говорила об этом чуть ли не с первого дня в этой школе. — Его голос прозвучал скорее удивлённо, чем строго. Мизуки с любопытством наклонила голову: — Тогда кем ты хочешь быть? Нэнэ улыбнулась — спокойно, даже немного смущённо. Её пальцы скользнули по краю чашки с чаем, будто ей нужно было чем-то занять руки. — Всю жизнь меня тянуло к искусству, — сказала она, глядя куда-то в сторону окна, где зимнее солнце пробивалось сквозь стекло. — К цветам, к рисункам, к придумыванию образов. Я подумала, что, может быть, стоит связать жизнь с этим. Дизайнер одежды… или что-то рядом. Аманэ тихо хмыкнул, и в его взгляде мелькнула тёплая насмешка. — Ну, теперь всё ясно. — Он лениво облокотился на спинку стула. — Я столько раз замечал, как ты на уроках рисуешь в тетрадях вместо того, чтобы слушать. — А знаешь, что я там рисую? — с нарочито серьёзным видом протянула Нэнэ и прищурилась. — Тебя, Аманэ. В чулках. И в обтягивающем платье. На секунду за столом воцарилась тишина, а потом Цукаса буквально согнулся пополам от смеха. — Серьёзно?! — сквозь хохот выдавил он. — Покажи, покажи тетрадь, умоляю! Нэнэ тоже засмеялась, пряча лицо за ладонью. — Да шучу я, конечно. — Она глянула на Аманэ, у которого на лице отразилась смесь недовольства и смущения, и игриво добавила: — Но не отрицаю, что могу однажды и нарисовать. Те, кто умеет рисовать, обладают некой властью. Осторожней со мной. — Ужас. Боюсь, боюсь. — буркнул Аманэ, но в уголках его губ мелькнула улыбка. Мизуки, до этого наблюдавшая за перепалкой с лёгкой улыбкой, наконец вернула разговор в прежнее русло: — Ладно, шутки шутками, но тебе действительно пора определяться, Нэнэ-чан. — Она слегка наклонилась вперёд, положив подбородок на ладонь. — Ведь скоро же будет тот опрос, где мы должны будем написать, куда собираемся поступать. Нэнэ перестала смеяться и кивнула. — Знаю. — Её улыбка стала чуть тише, но в глазах по-прежнему горело что-то светлое. — Именно поэтому и думаю об этом всё чаще. Но уже начала подыскивать различные варианты. К тому же не просто так же я хожу на допы после занятий. Уже и в конкурсе успела поучаствовать. Поэтому, думаю, всё идёт как надо. Она на секунду замолчала, а потом прищурилась, глядя на остальных: — Хотя, уверена, что вы-то уже давно знаете, кто куда собирается. Цукаса откинулся на спинку стула и небрежно махнул рукой. — Ну, нам с Аманэ проще, — сказал он как будто равнодушно, но с заметной тенью в голосе. — У нас всё более-менее решено заранее. В будущем займём место отца в компании. Так что нам главное поступить и отучиться. — Повезло же вам, — протянула Нэнэ, слегка надув щёки. — Вот честно, завидно аж. В этот момент братья переглянулись. Взгляд Цукасы стал чуть тяжелее, чем обычно, а Аманэ будто на долю секунды задержал дыхание. Между ними скользнула какая-то невидимая искра — напряжение, которое уловить могла бы разве что Мизуки, наблюдавшая чуть внимательнее остальных. — Если бы, Нэнэ… — выдохнул Цукаса чуть резковато, с напряжённой усмешкой. Под столом Аманэ незаметно стукнул брата ботинком по ноге. Цукаса дёрнулся и, уловив предупреждающий взгляд Аманэ, резко сменил тон. — Но вообще не так всё легко, — уже иронично хмыкнул он. — За малейшую оплошность отец с нас шкуру спустит. Так что не стоит думать, что мы тут на лафе сидим. — Хах, а я-то думала, вы расслабленно гребёте по течению, — фыркнула Нэнэ, но улыбнулась, а напряжение в воздухе будто снова растворилось. Цукаса и Аманэ ещё раз быстро переглянулись и, как по команде, одновременно опустили глаза на стол, натянув на лица что-то вроде улыбок — слишком ровных, чтобы быть настоящими. И в эту секунду словно повисла тишина, не слышная для посторонних. Чем ближе подступал этап взрослой жизни, тем тяжелее становился груз невысказанных слов.

***

В просторном, слишком тихом зале звуки словно застыли. Лишь приглушённое тиканье часов нарушало тишину, мерно отмеряя секунды. Сакура Нанаминэ осторожно подняла фарфоровую чашку и сделала маленький глоток тёплого цветочного чая. Лёгкий аромат жасмина и розовых лепестков коснулся её губ, но не вызвал ни радости, ни умиротворения. Сидящий напротив отец откинулся на спинку тяжёлого резного кресла, положив ладонь на подлокотник, и заговорил ровным, твёрдым голосом: — Сакура, тебе пора серьёзнее относиться к подготовке. — Он чуть прищурил глаза. — Впереди выпускной год, а значит, и вступительные экзамены. Я позабочусь о том, чтобы для тебя открылись двери в престижный университет. Более того, я уже веду переговоры, чтобы ты оказалась в одном вузе с Юги. Он сделал паузу, позволяя словам осесть в воздухе, и продолжил: — Это важно не только для тебя. Это — наследие нашей семьи. Твоё будущее напрямую связано с тем, насколько достойно ты окончишь университет. Ты должна стать примером. А потом — принять дела, которые я выстраивал долгие годы. В его голосе не было ни тени сомнений. Он говорил так, словно путь дочери давно был решён и заперт в клетке железных обязательств. — И, разумеется, — отец чуть наклонился вперёд, его взгляд стал особенно жёстким, — тебе надлежит быть достойной супругой для Цукасы Юги. Это союз, который укрепит не только твоё будущее, но и положение семьи. Всё в твоих руках, Сакура. Но ты обязана приложить максимум усилий. Сакура медленно поставила чашку на блюдце. Звон фарфора показался слишком отчётливым в густой тишине. Её пальцы задержались на краю чашки, а потом безвольно скользнули вниз. Она вздохнула — тихо, тяжело, будто сквозь тонкий фильтр терпения. Её зелёные глаза остались неподвижны, пусто устремлённые в столешницу. Ни один мускул лица не дрогнул, и лишь эта застывшая отрешённость выдавала глубину усталости внутри. — Поняла, отец, — тихо произнесла она, её голос звучал как чужой. Не добавив больше ни слова, Сакура встала из-за стола. Тонкая ткань её платья мягко шуршала при каждом шаге. Она вышла из зала молча, словно тень, не желая слышать больше ни одного слова. За её холодным и железным фасадом невозможно было разглядеть того, что она несла в себе — бремя, которое не разделит никто. Тяжёлые двери зала медленно закрылись за её спиной, отрезав размеренный голос отца. В полутёмном коридоре, освещённом мягким светом бра, как всегда, ждал Нацухико Хьюга — её личный помощник. Сакура коротко кивнула ему, и юноша, сохраняя ровное выражение лица, тут же двинулся следом. Несколько шагов спустя он тихо произнёс: — Вас что-то тревожит, госпожа Нанаминэ? Сакура замедлила шаг. На мгновение её плечи чуть заметно опустились, и она позволила себе тяжёлый, усталый вздох. — Ситуация становится сложнее, Нацухико, — проговорила она низким, ровным голосом. — Я не знаю, как поступить… что сделать. Её взгляд скользнул по коридору, где на стенах висели старые картины и фотографии, отражающие историю семьи. В голове Сакуры промелькнуло лицо Мизуки. Той, с которой у неё не было ни малейшей вражды. Той, чьё счастье однажды может оказаться разрушенным из-за решений других. Совесть Сакуры давила, тяжёлая и вязкая. Она знала о том, что связывает Цукасу и Мизуки, знала слишком много. И мысль о том, что Мизуки однажды узнает о навязанном браке, словно холодом проходила по её груди. — Этот брак по расчёту никому не принесёт пользы, — наконец произнесла она, остановившись перед высоким портретом семьи в массивной раме. — Кроме как для целей родителей. Её рука медленно поднялась к лицу: она потерла переносицу, устало нахмурив брови, и задержала взгляд на портрете. На полотне они все выглядели безупречно — строгие, величественные. И только Сакура знала, какой ценой даётся этот «идеальный» образ. Сакура задержала взгляд на портрете семьи, а затем, словно продолжая собственные мысли вслух, сказала негромко, почти безжизненно: — Разумеется, и Цукаса, и Аманэ тоже против желаний их отца. Их всех. Но даже они… не могут ничего сделать. Не могут пойти против. Это сложная паутина, из которой, кажется, нет выхода. Нацухико стоял рядом, руки его были сложены за спиной, но в груди что-то болезненно сжалось. Слова о браке звучали для него тяжелее, чем любая нота в речах её отца. Мысль о том, что однажды Сакура станет супругой Цукасы… была для него почти невыносимой. Горло предательски перехватило, и он, чтобы не выдать себя, отвёл взгляд в сторону и чуть опустил голову. Он не имел права даже думать об этом. Ведь он всего лишь её помощник. Всего лишь тень в доме Нанаминэ. Их статусы — как небо и земля. И между ними никогда не должно быть ничего, кроме служебной преданности. После короткой паузы Нацухико заговорил осторожно, почти шёпотом: — Как бы ни сложилось, Госпожа… я всё равно буду рядом с Вами. Сакура чуть качнула головой и выдохнула короткий, грустный смешок — слишком тихий, чтобы это можно было назвать настоящим смехом. — Всегда? — переспросила она, не глядя на него, голос её звучал чуть насмешливо, но в этой насмешке пряталось более глубокое, более болезненное. Нацухико замер. Его пальцы едва заметно сжались, а затем он снова опустил голову, поджал губы и не нашёл в себе сил ничего ответить. Сакура стояла совсем рядом. Казалось бы — протяни руку, и можно коснуться этих идеальных, словно шёлковых прядей её волос, вдохнуть их тонкий аромат. Для него она была почти недосягаемым образом — так близко… и одновременно так далеко. Он позволил себе лишь один короткий взгляд, в котором было всё: и восхищение, и безмолвный страх. Но тут же снова опустил глаза. Нацухико не смел даже надеяться. Он был всего лишь её помощником. И всегда будет. Сакура, словно что-то для себя решив, коротко кивнула Нацухико и, не сказав больше ни слова, направилась по коридору в сторону своей комнаты. Её шаги звучали мягко и уверенно, и вскоре скрылись за тяжёлой дверью. Спустя несколько минут тишину дома прорезали звуки скрипки. Мелодия была глубокая, чувственная, будто сама душа Сакуры говорила языком музыки то, что она никогда не позволяла себе произнести. Нацухико на миг задержал дыхание. Его грудь словно сдавило, сердце билось слишком быстро. Он опёрся спиной о холодную стену и запрокинул голову назад, закрыв глаза. Звуки скрипки заполнили его целиком, растворили в себе. Это была её игра — безупречная, как всегда. Как и она сама — Сакура Нанаминэ.

***

Зима пролетела, словно один вздох. Морозные дни, наполненные белым туманом дыхания и хрустом снега под ногами, остались позади, будто и не существовали вовсе. И вот уже маленькие, робкие, но тёплые лучи солнца начали пробиваться сквозь облака, постепенно согревая серый город. Аманэ стоял на центральной улице, напротив большого фонтана, чаша которого была украшена замысловатыми каменными узорами. Вода ещё не включена после зимы, но сам фонтан выглядел монументально и напоминал о том, что город тоже умеет быть красивым. Найдя свободную скамейку неподалёку, Аманэ сел и достал телефон. Его взгляд то и дело скользил к экрану — на время, на сообщения. В этот момент он уловил лёгкую тень, упавшую сбоку, и тихий шорох ткани рядом. Кто-то устроился рядом, закинув ногу на ногу. Следом раздался узнаваемый звук — мягкий, уверенный, как дыхание: карандаш скользил по бумаге блокнота. — Обычно ты не любишь публичные места для встреч, — прозвучал девичий голос. В нём не было ни колкости, ни особой теплоты — скорее, привычная интонация человека, с которым слишком много сказано, чтобы быть чужим, и слишком мало, чтобы быть близким. Аманэ слегка повернул голову, уголок его губ дрогнул. — И тебе привет, Сидзима. Она лишь чуть усмехнулась, не отрываясь от блокнота. — Не ожидала, что сам Аманэ Юги пригласит меня на встречу, — её голос звучал спокойно, но с тенью иронии. — Обычно ты предпочитаешь делать вид, что я для тебя не существую. Аманэ фыркнул, едва заметно дёрнув уголком губ в не то усмешке, не то в раздражении. — Смешно это от тебя слышать, — его взгляд скользнул на её руки и блокнот. — Ты сама днями напролёт мучаешь бедные карандаши, пока не соизволишь найти «то самое». Мэй наконец подняла глаза от бумаги, прищурившись, будто раздумывала, стоит ли парировать или оставить его слова без ответа. Но он не дал ей времени. — Ладно, — Аманэ выдохнул чуть тяжелее, чем обычно, и откинулся на спинку скамейки. — Ближе к сути. Как ты знаешь, приближается время поступления в выпускной класс. А значит, не за горами и университеты. А дальше… наши семьи начнут воплощать свои мечты и идеалы в реальность. Он на секунду замолчал, стиснув пальцами край скамейки. — И этот никчёмный брак, — слова прозвучали особенно отчётливо, будто он сам хотел услышать их вслух, — ни тебе, ни мне не нужен. На этих словах карандаш в руках Мэй действительно замер. Она застыла, словно кто-то невидимый нажал на паузу, но уже через миг снова повела грифелем по бумаге — будто ничего не произошло. — И что же ты предлагаешь? — спросила она без колебаний, её голос был ровным, как натянутая струна, но без холодности. Ни удивления, ни возмущения — только сухая констатация. Аманэ глубоко вздохнул и, не глядя на неё, уставился куда-то вперёд — на каменные узоры у фонтана, даже не замечая их. Его взгляд был прикован к пустоте. — Чтобы мы вместе, — он говорил медленно, будто каждое слово весило слишком много, — прямо на очередной встрече сказали нашим родителям, что этот брак нам обоим не нужен. Мэй чуть склонила голову набок, не отрываясь от блокнота, и уголки её губ дрогнули в тени улыбки. — Знаешь, — проговорила она почти легко, — я уже пробовала. Намекала, говорила в лоб… даже пыталась убедить, что мы с тобой — полные противоположности. Разные взгляды, разные характеры. Она слегка повела карандашом, словно подчеркивая свои слова на пустой странице. — Но мои родители, — её ироничная улыбка стала чуть шире, — будто специально научились не слышать ничего, кроме своих собственных планов. Так что… твой вариант звучит красиво, но боюсь, они снова будут смотреть сквозь нас. Аманэ чуть дольше, чем обычно, смотрел в сторону, будто прислушиваясь не к её словам, а к гулу города вокруг. Его голос прозвучал спокойным, но в нём чувствовалась тяжесть, отрешённость. — И что тогда ты предлагаешь? — он медленно перевёл на неё взгляд. — Смириться? Пожать плечами и сыграть роль в этом спектакле? Я не собираюсь. Хватит. Пора закончить этот цирк… иначе наши дни просто сгниют в пустом браке, который никому не нужен. Мэй чуть наклонила голову, и на этот раз её карандаш замер окончательно. Она улыбнулась — легко, но с той особенной насмешливой мягкостью, которая умела обнажать больше, чем скрывать. Подняв взгляд, она посмотрела прямо на него сквозь прозрачные линзы очков, и в её взгляде мелькнула та самая проницательность, от которой редко удавалось уйти. — Нэнэ Ясиро, — произнесла она тихо, но с точностью удара в цель. — Та милая девочка, что смогла вскружить твою вечно серьёзную голову. Ради неё ты готов на этот риск, верно? Слова прозвучали больше как утверждение, а не вопрос. — Знаешь… то, что я чувствую к Нэнэ, — это как у тебя с твоими рисунками. Я могу объяснять сколько угодно, но это бессмысленно. Оно просто есть. И если отнять — всё остальное потеряет вкус, цвет, да всё сразу. Мэй прищурилась, и уголки её губ поднялись. Она коротко хмыкнула и кивнула, словно признавая справедливость его слов. — Пожалуй, ты прав, — сказала она негромко. — Я ведь и вправду никогда не видела ничего, кроме рисования. Бумага, карандаш, линии — это куда ярче и слаще, чем сама реальность. Здесь мир серый, выверенный, чужой. А там — в воображении — всё принадлежит только мне. Я могу изгибать его, создавать, разрушать, снова лепить. И это в тысячу раз приятнее, чем наблюдать, как люди вокруг тратят жизнь на то, чтобы быть частью этого убогого спектакля. Она улыбнулась чуть шире, глядя прямо ему в глаза: — Так что я понимаю тебя, Аманэ Юги. У каждого из нас есть своя правда, за которую стоит держаться. И если уж ты хочешь нарушить этот сценарий, то, так уж и быть, я что-нибудь придумаю. Мы что-нибудь придумаем. Не меняя выражения лица, она легко щёлкнула ногтем по уголку листа в блокноте, а затем быстрым движением оторвала страницу. Шорох бумаги прозвучал в этот момент так неожиданно отчётливо, что Аманэ чуть приподнял брови. Мэй протянула лист ему. — Держи. Он взял осторожно, будто боялся смять. На белой бумаге — её быстрый, но уверенный набросок. В центре — фигурка Нэнэ: простая, но удивительно живая, в лёгкой позе. А рядом — толпа силуэтов, все смотрели только на неё, будто в этот момент она и правда была центром всего. Он сразу узнал: школьный фестиваль. Конкурс рисования. Аманэ задержал дыхание, вглядываясь в рисунок. В наброске не было лишних деталей, но Мэй каким-то образом подчеркнула главное — её образ, её присутствие, то, что он так отчётливо чувствовал. — Ты запомнила… — тихо сказал он, скорее себе, чем ей. И в его голосе звучала некая благодарность. Мэй чуть усмехнулась, поправляя сползшие на кончик носа прозрачные очки. — Художники редко забывают такие образы, Аманэ. Некоторые вещи рисуются сами собой. А у тебя сразу загорелись глаза. Мэй вздохнула — легко, будто ни к чему не привязываясь, и всё же в её лице мелькнула тень глубины, которую редко удавалось рассмотреть. Улыбка осталась, но голос её стал ниже, серьёзнее: — Поэтому… сделай всё, чтобы она не узнала правду, пока мы будем ломать головы над этим фарсом с браком. Уж больно эта Нэнэ Ясиро милая и солнечная. Не создана для того, чтобы сталкиваться с горькой правдой этих игр. Эти слова повисли в воздухе тяжёлым, но искренним аккордом. Аманэ медленно опустил взгляд на лист с её рисунком, будто находя в нём поддержку. — До скорой встречи… наверное, — чуть мягче сказала Мэй. Кивнула ему с той же ироничной, но уже спокойной улыбкой. Её тонкая фигура вскоре растворилась в разноцветной толпе, и лишь лёгкое постукивание каблуков по плитке улицы напоминало о том, что она была здесь. Аманэ остался сидеть один, продолжая смотреть на рисунок, в котором светилась его Нэнэ — звезда, ради которого он собирался бросить вызов всему.

***

Они вновь шагали вчетвером в привычные стены школы, и в этот раз казалось, что даже воздух вокруг был другим — прозрачным, свежим, будто сам день приветствовал начало их последнего учебного года. Выпускной. Год, в котором каждый шаг, каждый выбор будет иметь вес. Но сейчас — лишь звонкий гул коридоров, солнечные полосы на полу и лёгкая, почти праздничная суета. — Как сядем на этот раз? — первым нарушил молчание Цукаса, обернувшись к ним с искорками в глазах. — Аманэ, милый мой братец, боюсь, что мне суждено покинуть тебя. Весь год я буду сидеть с Мизуки. Не скучай сильно! Он прижал руку к груди, будто разыгрывал трагедию на сцене, но в его голосе звенел привычный сарказм. — Ой, да неужели, — фыркнул Аманэ, — Не переживай, Цукаса. Я тоже не собирался сидеть с тобой. Аманэ чуть крепче обнял Нэнэ за плечи, и его голос прозвучал тише, но с теплом: — В этом я тебя прекрасно понимаю. Цукаса на мгновение замер, но быстро оживился, подавшись к брату вперёд с блеском надежды: — Но ты же всё равно будешь помогать мне на проверочных, да? — Ага, конечно, — сухо отозвался Аманэ и показал брату средний палец. — Эй! — возмутился Цукаса и попробовал шуточно пнуть его ногой, но Аманэ ловко уклонился, а Нэнэ и Мизуки прыснули от их перепалки. Так, дразня друг друга и смеясь, они добрели до второго этажа, где под самой стеной красовалась информационная стойка с большими списками новых выпускных классов. Сердца бились чаще — вот оно, настоящее начало. Но смех внезапно оборвался, когда четверо почти одновременно нашли в списках свои имена. И будто всё рухнуло в один миг. Как будто над ними посмеялась сама судьба. Цукаса и Нэнэ — в одном классе, а Аманэ и Мизуки — в другом.