По законам чувств

— Да вы издеваетесь… — первым заговорил Цукаса, буквально навалившись на стойку и вцепившись взглядом в проклятый список. Его пальцы сжались на бумаге так, будто он хотел выдрать лист целиком. — Заебись год начался! Слова повисли в воздухе, и троица за его спиной замерла. Нэнэ чуть прикусила губу, опустив взгляд, а Мизуки едва заметно сжала ремешок сумки на плече. Даже её обычно спокойное лицо на миг потемнело. — Ну, тише ты. Не ори. — нехотя хмыкнул Аманэ, делая шаг ближе, — Зато теперь ты точно не сможешь списывать у меня. Цукаса резко обернулся, его глаза будто недружелюбно сверкнули. — Да пошёл ты, Аманэ! Мне похрен на твою помощь. Тут другое, блин! — он кивнул на списки, а в голосе прорезалось раздражение, спрятанное под привычным сарказмом. — Теперь я в классе без Мизуки… — Э-э, ребят, — осторожно вмешалась Нэнэ, чувствуя, как нарастает напряжение. Она улыбнулась мягко, хоть и чуть натянуто. — Ну… значит, будем встречаться на переменах. Или на общей физкультуре. Да и после школы, как обычно. Правда? — Разумеется, — сразу кивнул Аманэ и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. Он даже чуть крепче сжал нежную маленькую ладонь Нэнэ, не желая отпускать. Но внутри что-то неприятно ёкнуло. Перед глазами вдруг всплыло лицо Мэй Сидзимы и её серьёзный голос: «...сделай всё, чтобы она не узнала правду...» И теперь Нэнэ оказалась отдельно от него. Словно сама судьба выставила между ними тонкую, но ощутимую грань. Аманэ тут же прогнал эту мысль. Нет, это всего лишь распределение. Простое, банальное совпадение. Никаких намёков, никакой иронии судьбы. Он не верил в суеверия. Не позволял себе. По крайней мере… пытался. — Слушайте, — первой нарушила затянувшееся молчание Мизуки, её голос прозвучал спокойно и чуть мягче обычного, — наши классы ведь всё равно рядом. На одном этаже. Так что не всё так плохо. Она на секунду задержала взгляд на Цукасе и добавила: — Тем более… рано или поздно мы всё равно поступим в разные университеты. А это уже гораздо хуже, чем то, что имеем сейчас. Слова её были произнесены без особой тревоги, но вес их сразу осел где-то в груди Цукасы. Слишком много всего скрывалось за этим простым рассуждением. Слишком много того, о чём Мизуки даже не подозревала. И о чём он не мог рассказать. Просто… не мог. Цукаса прищурился, словно борясь с лишними мыслями, а потом шагнул ближе. Его ладонь мягко легла на затылок Мизуки, пальцы скользнули по её прядям, играя с ними. Янтарные глаза Цукасы на миг задержались на её карих, глубоких, будто растаявший шоколад, и весь мир словно исчез вокруг. — Какие бы университеты ни были, — сказал он тихо, с едва заметной улыбкой, — мне всё равно. Я всё равно буду рядом с тобой, Мизуки. Щёки Мизуки мгновенно окрасились теплом, она смутилась и отвела взгляд, но улыбка всё равно коснулась её губ. — Ну всё, — не удержался Аманэ, хмыкнув, — режим романтики у Цукасы включился. Ещё секунду, и начнутся стихи о вечной любви. — Заткнись, — моментально огрызнулся Цукаса, но без злости, даже почти весело. — Ты у нас сам ныть будешь после первого же урока, что Нэнэ-чан рядом нет. Аманэ приподнял бровь и усмехнулся, обнимая Нэнэ за плечо чуть крепче. — А вот это мы ещё посмотрим. — Уже вижу, как ты в панике грызёшь карандаш и ноешь, — поддел его Цукаса. — Это лучше, чем терпеть тебя, — парировал Аманэ. И перепалка близнецов снова на миг вернула всем чувство, что они всё те же — четверо вместе, несмотря на списки, университеты и все грядущие перемены.

***

Стоило Аманэ и Мизуки переступить порог, как на них тут же посыпались косые взгляды. Несколько ребят едва заметно переговаривались, будто всё происходящее уже стало сенсацией: «Аманэ и Цукаса — в разных классах?», «Даже не с теми, с кем всегда были.», «А эти оба очень близки?». Слова витали по классу, словно назойливый гул. Но Аманэ лишь мельком переглянулся с Мизуки. И этого молчаливого взгляда хватило, чтобы оба проигнорировали шёпот. Они сели вместе, словно не замечая чужих глаз. В соседнем классе Нэнэ и Цукаса и правда ощущали себя как на выживании. Они заняли самую последнюю парту, будто поставили там свой маленький лагерь, закрываясь от всего класса. Но всё равно шёпот и перешёптывания тянулись до них — слишком уж много разговоров могло вызвать подобное «перепутанное» распределение. — Эй, смотри, сидят-то они как… — донёсся чей-то тихий голос сбоку. Цукаса лениво приподнял голову и, щурясь, скривил насмешливую улыбку. — О, так ты прям всевидящий, друг мой? — протянул он с издёвкой. — Может, ещё и в туалете за мной подглядываешь? Я стесняюсь. Фраза, приправленная лёгкой грубостью, прозвучала так резко, что за партами разом стихли все шепотки. Несколько человек отвели глаза, а Нэнэ с трудом сдержала смех, покачав головой. — Ты невозможный, — тихо сказала она, но в её голосе слышалось облегчение: с Цукасой хотя бы не страшно идти наперекор чужим взглядам, сплетням и прочим прелестям школьных стен. В классе тянулось нудное вступление: учитель по всем правилам вещал о том, что выпускникам предстоит преодолеть множество испытаний, выдержать сложные экзамены, сделать шаг в своё будущее. Что каждый из них уже почти взрослый человек, а значит должен мыслить серьёзно, ответственно, целеустремлённо… Слова складывались в вязкий поток «бла-бла-бла», и воздух казался гуще от однообразного звучания. Цукаса в тот момент, наверное, был ближе всех к истине. Аманэ сидел на своём месте, лениво погрызывал карандаш и то и дело то косился в окно, то впивался невидящим взглядом в парту. В голове его снова и снова прокручивался разговор с Мэй. Прошло всего каких-то двадцать минут с начала урока, а он уже ощутил пустоту оттого, что не видел перед собой привычную фигуру Нэнэ. Он словно физически чувствовал отсутствие её спины, аккуратной линии плеч, привычно колышущихся прядей пепельных волос, пахнущих пряностями и цветами. Воспоминание было таким отчётливым, что Аманэ будто слышал её тихий смех, видел, как она на миг поворачивается, чтобы что-то ему сказать, или как он нарочно дёргал её за прядь, лишь бы ещё раз поймать взгляд её больших малиновых глаз. Глухо выдохнув, Аманэ облокотился щекой на кулак, словно надеясь так сдержать накатившую тоску, и начал мысленно отсчитывать минуты до конца урока, до конца бесконечно тянущихся речей учителя. Мизуки, сидевшая рядом, заметила его состояние. Ей и самой было непривычно: за её спиной теперь не сидел вечно неугомонный Цукаса, который то шептал какую-нибудь ерунду, то пытался отвлечь от учебника самым нелепым образом. Сейчас его будто не хватало — настолько, что ей даже чудилось: он всё равно там, позади, и испепеляет её взглядом. От этой странной мысли по спине пробежали мурашки, и Мизуки машинально опустила голову, слегка поджав губы, не замечая, как щёки её заливает лёгкий румянец. Ещё сильнее непривычность для Мизуки давала тень одиночества. Рядом не было и Нэнэ, к присутствию которой она уже успела прикипеть за всё это время. Слишком легко они вдвоём отмахивались от назойливых братьев, будто слаженная команда, отбивающаяся от бесконечного натиска. Даже самые скучные уроки превращались в маленькие истории — то шёпот за спиной, то записка, проскользнувшая между страницами тетрадей, то сдержанный смех, едва заметный учителю, но для них — словно отдельный мир. Теперь же этот мир был по другую сторону стены. Тем временем в соседнем классе Цукаса и Нэнэ делали всё возможное, лишь бы не утонуть в вязкой скуке вступительной речи. То тихо соревновались в крестики-нолики, оставляя едва заметные следы карандаша на краю тетрадного листа, то Цукаса краем ладони прикрывал телефон, умудряясь настрочить Мизуки пару сообщений, которые та, разумеется, увидит только на перемене. Нэнэ же, опустив глаза, водила ручкой по полям, позволяя себе ускользнуть в короткие зарисовки — линии, что рождались сами собой, словно под пальцами пробуждалось вдохновение. В какой-то момент Цукаса наклонился к ней и, едва сдерживая ехидную ухмылку, шепнул: — Нарисуй Аманэ в чулках и платье. Нэнэ не выдержала и прыснула, прижав ладонь к губам, но и Цукаса тут же захохотал вполголоса, стараясь не привлекать лишнего внимания. Конечно же, половина класса тут же обернулась на них. И тогда оба, почти синхронно, откинулись на спинки стульев, выпрямились и уставились куда-то вперёд, делая совершенно безразличные лица, что удалось, конечно, с огромным трудом. Минуты тянулись, пока наконец учитель не раздал по рядам аккуратные листовки с печатью школы. На них нужно было указать свои данные и тот университет, в который каждый планировал поступать. Учитель сухо напомнил, что школа будет учитывать выбор, организуя дополнительные занятия и подготовку, и что заполненные бланки необходимо сдать в течение недели. Цукаса лишь скользнул глазами по строчкам, будто наугад прочитал пару слов, и небрежно, с едва заметным вздохом, вывел на бумаге своё имя и ответы. Несколько секунд — и он уже поднял руку, протянув лист учителю, бросив с притворной лёгкостью: — Готово. Нэнэ заметила это слишком хорошо. Она знала — будущее Цукасы, как и Аманэ, давно очерчено чужими руками. Семья Юги, их имя, их традиции… Они никогда не оставляли близнецам права на собственный выбор. Оттого в лёгкой усмешке Цукасы слышалась не свобода, а скорее усталое смирение. Она же аккуратно сложила свой чистый лист и убрала в портфель. У неё ещё есть неделя, чтобы всё обдумать, поговорить с мамой и принять решение. Её выбор всё ещё был её собственным — и от этого он казался особенно тяжёлым. В параллельном классе всё происходило почти зеркально. Аманэ, так же, как и его брат, написал всё за считанные минуты и вернул учителю листок, даже не задумываясь. А вот Мизуки задержала взгляд на пустых строках. Она не спешила. Для неё это был шанс ещё раз остановиться и подумать, прежде чем решать, в какую сторону двинется её музыкальная жизнь. Едва прозвенел звонок, они почти синхронно, попарно высыпали в коридор, будто стремясь вдохнуть глоток свежего воздуха после душной аудитории. Вновь вчетвером — так привычно, так правильно. Цукаса тут же притянул к себе Мизуки, наклоняясь так, что его подбородок мягко лег ей на макушку. У девушки сердце вдруг приятно дрогнуло и, уткнувшись лбом в его грудь, она поймала себя на том, что тоже наслаждается его присутствием. — Я чуть не сдох, — выдохнул он наполовину серьёзно, наполовину играючи. — И это всего первый урок… а их впереди ещё пять. Мы с Нэнэ-чан успели исписать весь листок в крестики-нолики. Хотя потом дело дошло до того, что она нарисовала Аманэ в чулках и платье. — Он вдруг коротко засмеялся, словно сам не верил, что говорит это вслух: Аманэ не вспыхнул в гневе, но его бровь дёрнулась. — Даже не сомневаюсь, чья это идея. Ну ещё бы — кому кроме тебя может прийти в голову такая тупость. При этом он чуть крепче прижал Нэнэ к себе, опуская руку с её плеча ниже, на талию. Девушка едва заметно вздрогнула, и Аманэ уловил это движение всем телом. И в ту же секунду ощутил лёгкое, почти хищное удовлетворение — если Нэнэ играет в свои нечестные игры, то и он тоже. Аманэ бросил на брата скучающий взгляд, но уголки губ его дрогнули в почти ленивой усмешке. — Только вот, если вдруг этот шедевр попадёт мне в руки, то платье с чулками, поверь, окажется не на мне, а на кое-ком другом. Верно, Нэнэ? Он произнёс это с нарочитой шутливостью, но скрытый смысл был слишком прозрачен, и Нэнэ его уловила мгновенно. Аманэ чуть наклонился к ней ближе, позволив её глазам встретиться с его янтарными, прищуренными и слишком уж выразительными. Его ухмылка была той самой, знакомой до боли — вызывающей, с оттенком интимности, но и с чем-то глубоким, предназначенным только для неё. Нэнэ вспыхнула до кончиков ушей и поспешно подняла ладонь, мягко отодвигая его самодовольное лицо прочь, стараясь спрятать пылающий румянец. Но сердце уже успело предательски сбиться с ритма, выдавая её куда красноречивее любых слов. — Это ужасно… Ты опять за своё со своими извращёнными фантазиями… — пробубнила себе под нос, не глядя прямо в его глаза. Но вместо того чтобы отступить, Аманэ только сильнее раззадорился её смущением. В уголках его губ оставалась фирменная усмешка. — Фантазии? Ну знаешь, это ведь не я рисую мальчиков в платьях и чулках. Так что ещё вопрос, кто из нас настоящий извращенец. Нэнэ резко вскинула голову, чтобы возразить, но он уже склонился к ней ближе, его голос стал ниже и адресован только ей одной: — И не притворяйся такой невинной, Нэнэ. Я-то знаю, на что ты способна. Слова попали в цель. Она замерла, дыхание сбилось на долю секунды, а память выдала слишком ярко то, что они пытались держать между собой в тайне — след на его шее, который она оставила… и такой же на её коже, от его губ. Щёки вспыхнули так, будто могли зажечь воздух вокруг. — Я… я очень рада, что мы в разных классах! — выпалила она, пряча глаза, и поспешила развернуться, почти убегая обратно в класс, спасаясь от жара собственных мыслей. Аманэ только тихо качнул головой, наблюдая, как её фигурка исчезает за дверью. В его янтарных глазах мелькнул знакомый блеск: он знал слишком хорошо — это только начало. И впереди у них будет ещё немало интересного. — Что ты ей такого сказал, что она опять от тебя сбежала? — вдруг с прищуром спросил Цукаса, наблюдая, как Нэнэ исчезла за дверью класса. Аманэ лишь коротко хмыкнул. Он слишком долго смотрел на брата, не говоря ни слова. Достаточно долго, чтобы Цукаса сам всё понял. Перед глазами всплыл тот самый момент, когда Аманэ как-то с ухмылкой показал ему след на шее, оставленный Нэнэ. — А-а-а… — только и протянул Цукаса, понимающе кивая, и без лишних слов отвёл взгляд, вновь переключая внимание на свою Мизуки. — Пожалуй, вернусь в класс, — сказал Аманэ, убрав руки в карманы и разворачиваясь, деликатно оставляя Цукасу и Мизуки наедине, — Пара минут до следующего урока. Близнецы переглянулись напоследок, и Аманэ исчез за дверью. Цукаса и Мизуки ещё немного задержались в коридоре, где постепенно стихал шум шагов, а голоса учеников растворялись в гулком пространстве школы. Коридор редел, становился почти пустым, а в высоких окнах играли солнечные полосы. И именно в эту тишину Цукаса уловил, как взгляд Мизуки изменился — карие, глубокие, словно тянущие в себя, глаза устремились вдаль, за стекло, в какой-то свой мир. В этом взгляде не было привычной лёгкости. Он знал её слишком хорошо, чтобы спутать это состояние с чем-то другим. Цукаса наклонился чуть ближе, его голос прозвучал мягко, почти шёпотом, с той лаской, что он умел показывать лишь ей: — Тебя что-то беспокоит? Хосино, словно очнувшись из какого-то глубокого транса, чуть моргнула и резко отмахнулась в своей привычной манере — той самой, которую юноша не любил. Когда она снова пыталась спрятать под лёгкой улыбкой всё то, что происходило у неё внутри. — А знаешь… — быстро заговорила она, не давая Цукасе задать новый вопрос, — Аманэ-кун и Нэнэ-чан очень… сблизились. Прямо очень. — на её лице мелькнула почти мягкая усмешка. — Но я понимаю, что все мы уже не дети. Это нормально. Она попыталась оставить это именно в такой лёгкой форме, будто именно это и было её главной мыслью. Но Цукаса знал лучше. В её голосе проскользнуло что-то большее, и внутри него тут же кольнуло ощущение, будто за словами скрывалась ещё одна невысказанная правда. Её правда. Он не стал спорить. Вместо этого подошёл ближе, почти касаясь грудью её спины. Его дыхание скользнуло по её волосам, а низкий голос прозвучал тихо и настойчиво, повторяя вопрос уже совсем иначе: — Что же на самом деле тебя беспокоит, Мизуки? Она не успела ответить. Школьный звонок разорвал момент, мелодично звеня в коридоре, будто нарочно вмешался. Мизуки неровно выдохнула, поджала губы, отвела взгляд к полу и уже другим тоном, чуть торопливым, произнесла: — Поговорим потом. И шагнула вперёд, оставляя Цукасу на долю секунды в пустом коридоре с этим недосказанным «потом». Юги ощущал, как внутри него медленно загорается раздражение. Тонкое, жгучее, почти злое чувство. Снова между ним и Мизуки вырос невидимый барьер — холодная стена, которую она умела возводить мастерски. Иногда это казалось пропастью, слишком глубокой, чтобы преодолеть её простыми словами. И что хуже всего — Цукаса был уверен, что Мизуки не вернётся к этой теме. Она просто закроет её, как всегда. Вернувшись в класс, он молча сел рядом с Нэнэ. Учитель что-то говорил у доски, но слова были пустым фоном. Цукаса не слушал. Мысли тянули его назад, туда, к разговору в коридоре. Был ли в голосе Мизуки оттенок зависти? Или всё было куда глубже? Намного личнее? Что-то такое, о чём она не могла позволить себе сказать. Даже ему. Его память сама предательски подкинула картинку: лестничный пролёт, они вдвоём, поцелуй, горячий и настойчивый. Его пальцы, осмелившиеся пробраться под край её рубашки, коснуться спины. И её глаза — внезапно полные страха, блестящие от сдержанных слёз. Словно он зашёл туда, куда ей было страшно пускать его. И опять недосказанность. Цукаса скривился, прищурился в сторону окна, стараясь заглушить колотящийся в висках шум. Он ненавидел это ощущение. Ненавидел, что она закрывалась. Ненавидел, что не мог дотянуться до неё так, как хотел. Но в то же время внутри крепло одно чёткое решение: он сделает всё, чтобы Мизуки ему доверилась. Полностью. Целиком. Без остатка. Без этих преград, без страха, без того взгляда, который преследовал его ночами. Даже если для этого придётся разбить стену, которую она так старательно строила вокруг себя. Нэнэ, заметив изменение в настроении друга, перестала делать вид, что увлечена уроком. Склонившись чуть ближе к парте, она быстро черкнула на уголке листка: «Что случилось?» Листок едва шелохнулся, когда она придвинула его ближе к локтю Цукасы. Тот перевёл взгляд на неё, на мгновение задержал, но без привычного задора. Затем опустил глаза на бумагу, и в памяти сразу всплыло — Нэнэ ведь знала. Знала кое-что о Мизуки. О том самом, что он отчаянно пытался понять. Он вспомнил, как однажды она уже почти собиралась рассказать. Как взгляд её дрогнул, и в последний миг она отступила ради подруги. Ради того, чтобы сохранить её тайну. И если даже Нэнэ не смогла это произнести… значит, это действительно было что-то важное. Слишком важное. Цукаса глубоко выдохнул, словно мир в груди стал теснее, и взял карандаш. Пару секунд смотрел на чистый край листа, потом черканул ответ: «Дело снова в Мизуки». Он придвинул листок обратно. И лишь боковым зрением заметил, как брови Нэнэ едва заметно дрогнули от его слов, будто она и ждала подобного ответа, но всё равно не знала, что ему сказать в ответ. Казалось, её карандаш повис над бумагой, но всё никак не решался коснуться её. Она действительно обдумывала каждое слово, словно любое лишнее могло разрушить хрупкое равновесие между тем, что знала она, и тем, чего жаждал узнать Цукаса. И лишь спустя несколько минут рядом с его рукой снова оказался листок, на котором аккуратно, чуть неровными буквами значилось: «Если ты снова об этом, то она сама тебе скажет. Для неё это очень сложно. Просто подожди». Цукаса уставился на эту строчку. С одной стороны — в словах было обещание, тонкая надежда, что Мизуки всё-таки раскроется. Что тайна не останется с ней навсегда. Но с другой… «просто подожди». А как долго? Месяц? Год? Два? А если она передумает? Если никогда не решится? Если её «сложно» окажется непреодолимой стеной? Мысли накатывали одна на другую, утяжеляя грудь, запутывая голову. Он не заметил, как начал механически постукивать карандашом по краю парты. Не заметил и того, как несколько раз в классе раздавалось его имя. — Юги, — голос учителя прозвучал уже громче, с раздражением. — Повторяю: ты можешь ответить? Цукаса вздрогнул, будто вынырнул из собственных мыслей, и только теперь понял, что на него смотрит весь класс. Янтарные глаза моргнули, он медленно поднял взгляд на доску, но в голове всё ещё крутились совсем другие вопросы.

***

Когда, наконец, прозвенел долгожданный звонок на обед, школьные коридоры наполнились шумом и спешкой. Мизуки тихо выскользнула наружу. Её ноги сами знали дорогу — к тому самому уединённому уголку за школой, где шум казался далёким и где она могла позволить себе несколько минут тишины. Она села на низкую бетонную ступеньку, достала сигарету, щёлкнула зажигалкой и глубоко затянулась. Горячий дым расплылся внутри грудной клетки, чуть смягчая ту тяжесть, которую она несла с того короткого разговора с Цукасой. Телефон в кармане завибрировал так часто, что, казалось, он сейчас разорвётся на части. Сообщения, звонки — одно имя на экране — Цукаса. Мизуки чуть улыбнулась уголком губ, посмотрела на все его истеричные «где ты?» и «ты куда пропала?». И, выпустив медленную струю дыма, набрала короткий ответ: «Там, где и всегда». И едва она нажала «отправить», как почувствовала, что у неё закололо внутри — она знала, он появится. И правда: меньше чем через пять минут, Цукаса уже стоял перед ней. Мизуки поднялась со ступеньки. Он встал почти плечом к плечу, опираясь на стену рядом, и лишь боковым зрением скользнул по ней, уловив в её лице лёгкий осадок напряжения. Ничего не сказав, Цукаса молча вытянул руку и, с улыбкой, ловко забрал сигарету прямо из её губ. — Эй! — воскликнула Мизуки. — Бросай это дело, — легко сказал он, держа сигарету у себя. Она чуть прищурилась, но в её голосе не было ни раздражения, ни недовольства, даже наоборот — внутри что-то приятно кольнуло. — Почему ты именно сейчас решил соизволить об этом побеспокоиться? — спросила она, будто шутя, но с тем оттенком тепла, которое Цукаса так ценил. Он на секунду замолчал, словно обдумывал, а затем ответил, глядя прямо в её глаза: — Потому что такие вещи портят твою красоту. На секунду она будто застыла. И тут апрельское солнце пробилось сквозь кроны деревьев, ещё едва одетых в молочные молодые листья. Тёплые лучи коснулись лица Мизуки, и она прикрыла глаза, щурясь, позволяя себе расслабиться. Цукаса не мог оторвать взгляда. Даже в такой обыденной сцене было что-то особенное, подчёркивающее её. Мизуки была настоящей. Настоящей во всём — в своей мягкости, в своём упрямстве, даже в этих попытках прятать свои мысли. Чистой и по-детски невинной, какой она, возможно, сама себя никогда не считала. И Цукаса понимал: чем дольше он смотрит на неё, тем сильнее влюбляется. Всё больше хочется находиться рядом, касаться её, чувствовать её. И одновременно… всё больше он жаждал её. Мизуки облокотилась спиной о холодную стену, качнула плечом и, уставившись себе под ноги, с кривой усмешкой пробормотала: — Да ну брось. Какая красота. И у Цукасы в голове сразу мелькнуло: Вот оно. Опять. Опять она сама невольно клонит туда, к чему он боялся подвести, боялся спросить вслух. Он даже не заметил, как недокуренная сигарета упала на асфальт. Хрен с ней. Он сделал вдох, смягчил голос и будто пытался рассеять мрак её слов. — Но мне-то лучше знать. И видеть. Мизуки отрицательно качнула головой, чуть холоднее, чем обычно, но не отталкивающе. — Нет… Лицом, может, ещё и ничего, но… — И внешне, и внутренне. — Цукаса тут же перебил, не дав ей увести разговор дальше. Его слова прозвучали слишком твёрдо, слишком уверенно, и на миг между ними повисла тишина. Мизуки чуть прикусила губу, словно внутри неё началась настоящая борьба. Она опустила взгляд, не в силах посмотреть на него прямо, и едва слышно произнесла: — Но ты … не всё же видишь. — А что я ещё должен увидеть? Его тон не был давящим — скорее, почти умоляющим. Будто он протягивал руку. Мизуки нахмурилась, уголки губ дёрнулись в грустной усмешке. Она словно хотела заговорить, но слова застряли. Тогда Цукаса мягко, но решительно прервал её: — Если не хочешь говорить — не надо. Всё хорошо. Она чуть дёрнулась, будто это его «всё хорошо» выбило землю из-под ног. И наконец медленно подняла глаза на него. В её взгляде смешались надежда и нервная дрожь, будто она искала у него подтверждение того, что всё ещё можно быть собой. Рассказать. Снять эти цепи, сбросить этот неподъёмный камень с плеч. Цукаса шагнул ближе. Потом ещё. Между ними почти не осталось расстояния. Мизуки спиной уже вжалась в стену, вот-вот перестала дышать. По спине до затылка пробежался табун мурашек. Его голос стал ниже, почти шёпотом. — Если захочешь — скажешь потом. Если не захочешь — не скажешь вовсе. Даже если скрываешь. Даже если думаешь, что не доверяешь. Всё равно… я буду ждать. Цукаса склонился так близко, что его дыхание коснулось её щеки, смешалось с её собственным. Он смотрел прямо в эти карие глаза, утопал в их бездонном цвете. — Когда ты решишь сказать… если решишь… ничего не изменится. Я не отвернусь. Приму твой секрет таким, какой он есть. Всю тебя. Её пальцы невольно сжались на подоле юбки, а губы дрогнули. Мизуки тоже почти шёпотом, но твёрдо, с едва заметным упрямством произнесла: — Изменится. Всё изменится. Потому что это… уродливо. И будет уродливым всегда. — Не изменится, — тихо и настойчиво ответил Цукаса. — Изменится, — снова упёрлась она, уже с какой-то горькой обречённостью. Он не дал больше ей говорить — просто наклонился и взял её лицо в ладони, горячие пальцы легли на щёки, заставив Мизуки чуть вздрогнуть. Его губы накрыли её губы — мягко, настойчиво, со скрытой жаждой, которая тут же прорвалась в этот поцелуй. Он услышал, как её дыхание сбилось, почувствовал дрожь, пробежавшую по её телу. На миг она распахнула глаза — растерянные, но не отталкивающие. Он отстранился лишь на долю секунды, заглянул ей прямо в лицо и, почти выдыхая слова ей в губы, повторил: — Не изменится. И снова поцеловал. На этот раз глубже, жаднее. С желанием, от которого у него самого сжалось в груди. Он будто доказывал не словами, а губами, что не собирается отпускать, что принимает её всю — даже ту часть, которую она прятала от него. Её мягкие губы отвечали неровно, будто колеблясь между страхом и тем чувством, которое всё сильнее вырывалось наружу. Мизуки, сама того не замечая, подняла руки и осторожно обняла его. Но стоило её пальцам коснуться его широких плеч, как в тот же миг ощутила крепкие ладони на своей талии. Цукаса без малейшего колебания притянул её ближе, и она всем телом почувствовала твёрдую крепкую грудь, упругое биение его сердца. От этой близости её дыхание сбилось сильнее. Словно внутри что-то натянулось до предела — живот свело в плотный узел, от которого становилось одновременно жарко и неловко, а ещё… невероятно приятно. Ощущение было непривычным, но от этого только сильнее пробиравшим. Девушка ощутила движение его языка и рефлекторно отстранилась — сердце громко гулко билось в ушах, а мысли метались в страхе, что их могли заметить. Цукаса тут же перехватил её взгляд. Он быстро оглянулся по сторонам, на миг задержал дыхание, прислушиваясь к звукам школьного двора. И, наклонившись к самому её уху, задорно, почти шепотом сказал: — Видишь кого-то рядом? Нет? Тогда никто и не увидит. Он улыбнулся — так, что от этой уверенности у неё закружилась голова, — и прежде чем Мизуки успела возразить, снова жадно впился в её губы. А потом, не позволяя ей нормально вдохнуть, ни отстраниться, осторожно скользнул поцелуями ниже, к шее. Каждое касание его губ было чувственным, медленным, словно он намеренно смаковал вкус её кожи. Он вдыхал её запах, и лёгкий аромат сладковатых духов с тонкой ноткой спелой вишни и ванили обволакивал, будоражил, мешался с её теплом. От его дыхания на чувствительной коже у неё по телу пробежала дрожь — та самая, которая не спрашивает разрешения, а просто подчиняет всё существо. Мизуки резко выдохнула, и горячее дыхание щекотнуло его ухо. Цукаса замер всего на миг — и у него внутри что-то всё сжалось. Боже, какая она была отзывчивая, какая живая в его руках… и какая совершенная. Совершенная во всём. В каждом движении, каждом дрожащем вдохе. Он с трудом удерживал себя в руках, словно внутри молил о том, чтобы не сорваться, не дать этим чувствам снести его с головой. Терпел, удерживая себя только ради неё, чтобы не спугнуть. Но при этом не мог оторваться. Цукаса снова скользнул по её красивой шее — осторожно, почтительно, исследуя каждую линию. Он не оставлял меток, ни единого следа: лишь мягкие поцелуи, осторожные прикосновения, будто хотел запомнить её вкус и тепло. Он убрал с девичьего лица выбившиеся пряди, аккуратно проведя пальцами по каштановым волосам, и его губы коснулись уха. Сначала лёгкий поцелуй, затем он едва ощутимо подцепил мочку зубами, будто играя. А потом — почти несмело, но с явным жаром — провёл горячим языком, коротко, тягуче. Цукаса коснулся поцелуем ямки чуть ниже уха. В тот же миг он уловил звук — тихий, почти неосознанный стон, вырвавшийся из её груди. Такой лёгкий, но несомненно настоящий. Он замер, и уголки его губ дрогнули в едва заметной ухмылке. Но внутри его буквально переворачивало. Этот звук… он был самым прекрасным, что он когда-либо слышал. Звучал так, будто рушил все стены между ними. Без её масок, без колкой иронии, без привычной невозмутимости. Перед ним сейчас была настоящая Мизуки — дрожащая в его руках, уязвимая, такая близкая. Он чуть отстранился, не разрывая объятий полностью, и их лбы почти соприкоснулись. Янтарные глаза впились в неё пронзительно, слишком близко, слишком явно. В этом взгляде было всё: и желание, и обещание… Она не выдержала и отвела взгляд, чувствуя, как щеки мгновенно заливает жар. И он видел это — видел, как румянец проступает прямо на его глазах, становясь всё ярче. Её грудь поднималась неровно, дыхание сбивалось, и в каждом движении было напряжение — смесь растерянности и шока от произошедшего. Но одно было очевидно: нельзя было сказать, что ей это не понравилось. Совершенно нельзя. — Теперь ты мне веришь? Он вслушивался в её дыхание, ждал каждое слово, каждый оттенок в глазах, пытаясь уловить хоть малейшее сомнение. Он был готов принять всё — даже её отрицание, лишь бы знать правду. Мизуки, однако, не ответила сразу. Рот чуть приоткрылся, будто слова уже готовы были сорваться, но застыли на кончике языка. Внутри неё что-то колыхнулось — будто она на миг обрела силы, уверенность. Сказать. Признаться. Открыть ему то, что она так долго прятала — шрам на спине, её клеймо, её кошмар. Но вместо этого… она вдруг запрокинула голову чуть назад, поймала его взгляд и вцепилась в него так глубоко, что у самого Цукасы дыхание перехватило. Золотистые глаза наткнулись на её — такие тёмные, будто вбирали его в себя целиком. В них не было привычного бегства или попытки скрыться — только молчаливая сила. — Ты узнаешь. Обещаю. Только… дай мне ещё немного времени.

***

— А-ма-нэ, ты чего там застрял? — Нэнэ заглянула в параллельный класс, когда звонок уже прозвенел, а коридор давно шумел гулом уходящих учеников. Аманэ, стоя на коленях у последней парты, хмуро шарил под ней рукой: — Ручку потерял. — Или просто решил меня встретить, стоя на коленях? — подкалывает Нэнэ, — Я польщена. Он поднялся, отряхнулся и закинул сумку на плечо, но в его янтарных глазах уже блеснула знакомая ухмылка и вызов: — Ого. Это тебя Цукаса таким фразочкам научил? Ну, сейчас ты у меня совсем по-другому заговоришь. — Фу, дед-извращенец, — выпалила она и тут же смутилась от собственной же смелости. Цукаса расхохотался так, что почти весь коридор обернулся, а Мизуки прикрыла губы ладонью и заметила приближающегося Аманэ. — Нэнэ-чан, беги. — сказала она. Аманэ даже сумку не застегнул — небрежно перекинул её через плечо и рванул к Нэнэ. Та с коротким визгом подхватила подол юбки и бросилась к лестнице. Нэнэ неслась вниз по ступенькам, а Аманэ, не раздумывая, перемахнул через перила, думая, что сейчас подрежет путь побега. И в тот же миг из не застёгнутой сумки посыпались тетради и листки. — Чёрт! — цыкнул Аманэ, резко остановившись. Нэнэ, отдышавшись чуть поодаль, согнулась от смеха. — Так тебе и надо! — но, заметив хаос на полу, добавила мягче, — Давай помогу собрать. Они вместе опустились на пол, подбирая вещи. Среди вороха рассыпавшихся листков Нэнэ машинально подняла один из, сначала не взглянув сразу. Но когда глаза всё же скользнули по бумаге, её улыбка замерла. На листе была она. Пусть и в виде лёгкого наброска, но слишком узнаваемая. Линии передавали тот самый день — школьный конкурс, толпа людей вокруг и её фигура в центре, словно отмеченная особым светом. Нэнэ оцепенела, пальцами чуть сжав края блокнотного листа в руках. — Это… я?