По законам чувств

      Тишина, повисшая между ними после её вопроса, была густой и звенящей. Гул коридора куда-то отступил на второй план, оставив слышимым лишь их сбивчивое дыхание.       Аманэ замер. Его ухмылка, ещё секунду назад игриво-торжествующая, растаяла без следа. Янтарные глаза, всегда такие уверенные, на миг потеряли фокус, метнувшись от её лица к рисунку в её руках и обратно. Аманэ выглядел… пойманным.       «Нет, это не я», — первая, самая простая мысль. Но ложь застряла в горле комом, потому что это была бы ложь, а врать ей он не хотел. «Это просто набросок», — вторая мысль. Но и это было бы преуменьшением. Набросок был слишком живым, слишком сделанным.       «Чёрт, чёрт, чёрт», — застучало в висках. — «Сидзима постаралась от души…хотя даже и не напрягалась…»       — Эм… — звук вырвался у него хриплый и неестественный. Он откашлялся, почувствовав, как по шее разливается предательское тепло. — Это… не совсем…       Он потянулся к листку, и его движение было непривычно осторожным, почти робким. Аманэ не выхватил, а мягко, но настойчиво взял листок за уголок, будто это было хрупкое крыло бабочки.       — Давай я… — пробормотал он, не глядя ей в глаза, его взгляд был прикован к бумаге.       Он аккуратно, тщательно разгладил лист на своём колене, хотя тот и не был помят. Потом, с сосредоточенным видом, вложил его обратно в тетрадь и сунул в рюкзак. Дернул молнию так резко, что она заела. Цыкнул от раздражения, потянул ещё раз, на этот раз закрыл. И только тогда поднял на неё взгляд, сделав вид, что всё в порядке.       Но всё было не в порядке. В его обычно спокойных глазах читалась лёгкая паника, которую он отчаянно пытался подавить. Щёки чуть порозовели. Он нервно провёл рукой по затылку, сбивая идеальные пряди чёрных волос.       Нэнэ всё ещё сидела на корточках, её рубиновые глаза, широко раскрытые, не отрывались от его лица, от этой несвойственной ему суеты. В её оцепенении появилась трещина — её сменило тихое, жгучее любопытство. Что Аманэ что-то скрывает. И скрывает это. Рисунок, где она была изображена не просто узнаваемо, а… красиво.       — «Не совсем» — это как? — наконец выдавила она, и её голос прозвучал тише, чем она планировала, но твёрже. Она не собиралась отпускать эту тему. Воздух вокруг них всё ещё дрожал от невысказанного.       Его спасла старая, почти рефлекторная привычка — защищаться лёгкой насмешкой. Он нарочно скривил губы, передразнивая её интонацию, чтобы выиграть секунду:       — А вот так, — сказал он, и уголок его рта дрогнул в подобие улыбки. Звучало это глупо, но сбивало напряжённый настрой.       Нэнэ на мгновение отвлеклась, её брови поползли вверх. И в этот миг её осенило. Рисунок. Точные, уверенные линии. Он же всегда всё подмечал до мелочей.       — Ты… что, учился рисовать? — вырвалось у неё, и в голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с зарождающимся пониманием.       Аманэ почти физически ощутил, как мысленный камень свалился с его плеч. Да. Идеально. Он тут же подхватил этот спасительный трос, мысленно выдохнув: «Слава богу, она сама придумала».       Нет. Он нарисовал бы её. Сам. И не раз.       Если бы только умел.       — Ну… да, — он сделал вид, что немного смущён, отводя взгляд в сторону, к окну. Правда, лишь наполовину. — Пробовал. Иногда. Там… линии, свет. Тебя, например. Сложный объект, между прочим.       Он рискнул взглянуть на неё. Нэнэ покраснела. Кончики ушей предательски выдали её. Она получила ответ, и он был даже лучше, чем она могла предположить.       Чтобы скрыть своё смятение, она тут же перешла в контратаку, нащупывая привычную почву лёгкой перепалки.       — Ого, — протянула она, притворно задумчиво подперев щёку. — Так, может, наш Аманэ Юги всерьёз увлечётся искусством? Бросит все эти скучные науки, возьмётся за карандаш, а там и до модных эскизов недалеко. Будешь создавать образы для дамочек. Сможешь?       Он цокнул языком, но не в раздражении, а скорее с вызовом. Игра была ему знакома и приятна.       — Надоедливая, — пробормотал он, но глаза его заблестели.       И тут он сделал шаг вперёд, не физически, а в разговоре. Его голос стал тише, но приобрёл ту самую, игриво-интимную густоту, которая заставляла мурашки бежать по коже.       — Зачем мне дамочки, — сказал он, глядя на неё так прямо и пристально, что она не смогла бы отвести взгляд, даже если бы захотела. — Все мерки я буду брать только с тебя. В деталях.       Он сделал крошечную, едва заметную паузу, давая словам проникнуть в самое сознание.       — Все.       Слово повисло в воздухе, тяжёлое и многослойное. Нэнэ замерла. Её яркое воображение тут же услужливо нарисовало картину: тихая комната, лампа с тёплым светом, сантиметровая лента в его руках, скользящая по её голому плечу, талии, бедру…       Она резко откашлялась, чувствуя, как жар разливается по всему телу с новой, удвоенной силой. Представила. На греховный, стыдный миг — ясно и отчётливо.       — Ты… — начала она, но голос сорвался. Она не нашла, что сказать. Её поддразнивание обернулось против неё с таким изяществом и точностью, на которые был способен только он.       Аманэ, видя её полную растерянность и алое лицо, позволил себе наконец расслабиться. Уголки его губ дрогнули в настоящей, победной ухмылке. Кризис миновал. Более того — он выиграл этот раунд. С преимуществом.       Они собрали оставшиеся вещи и молча пошли к выходу. Аманэ шёл чуть сзади, и взгляд его, будто против его воли, прилип к её фигуре. К плавному движению стройных ног из-под скромной школьной юбки, к тому, как пепельные волосы струились по её спине, переливаясь в свете уходящего дня. В воздухе витал её запах — не просто сладкие цветочные духи, а что-то глубже: пряная нота, может быть, шафрана или имбиря, смешанная с чистым запахом её кожи. Он знал этот запах. Он его выучил.       И тут его собственные слова вернулись к нему бумерангом. «Все мерки. В деталях».       Мозг, всегда такой точный и контролируемый, предательски услужил картинкой. Не смутный, а чёткий, почти тактильный образ. Её испуганно-доверчивый взгляд. Медленное, тщательное движение его пальцев, фиксирующих изгиб талии, длину от колена до щиколотки, окружность бедра… Каждый сантиметр, который он будто знал наизусть, просто глядя на неё.       Он резко сглотнул. Да, он победил тот словесный раунд. Но эта победа обернулась минным полем в его собственной голове.       Просто. Чёртовски. Хотелось.       Желание ударило по нему внезапной, почти физической волной — не похотью, а чем-то более сложным: острым, сладким и мучительным желанием прикоснуться, узнать, обладать в самом интимном смысле этого слова. Не взять, а понять до конца.       Он поджал губы, резко покачал головой, будто отгоняя назойливую муху, и провёл ладонью по своим чёрным волосам, слегка взъерошив их. Нервный, сдерживающий жест.       Он понимал. Он знал. Нэнэ была не той, с кем можно торопиться, давить, брать или даже намёком. Она была как хрупкий, сложный эскиз, где каждую линию нужно вести с уверенностью, но без нажима. Их связь — эта тонкая, едва видимая верёвка доверия, юмора и невысказанного — была дороже всего. Его желания должны были оставаться его желаниями.       Он уважал её. Уважал это пространство между ними, которое нужно было заполнять не поспешными действиями, а терпением.       Но если… если уж сама Нэнэ когда-нибудь… даст понять… что эта верёвка может стать крепче, может выдержать больше…       Мысль оборвалась. Он не позволил себе додумать. Но в глубине янтарных глаз, обычно таких насмешливых, промелькнула твёрдая, почти хищная уверенность. Тогда уж он не станет церемониться.       Он нагнал её шаг, и его голос прозвучал нарочито спокойно, вернувшись к обычной манере:       — Эй, замечталась? Или уже придумываешь, где я буду тебя измерять в первую очередь?       Нэнэ вздрогнула от его голоса так близко, обернулась, и на её щеках снова вспыхнул румянец. Но в её глазах, кроме смущения, уже читался и огонёк, от которого по спине Аманэ побежали мурашки.       Что это за взгляд?       Она медленно, нарочито обдуманно, оглядела его с ног до головы. Взгляд её скользнул по его торсу, задержался на воротнике рубашки, на крепких руках, сжимающих ремень рюкзака.       — Хм-м…— произнесла она наконец, и голос её звучал непривычно тихо и загадочно. — Я думала… сначала о чём-то более простом. Скажем, о линии плеча.       Она сказала это совершенно спокойно, почти технически. И тут же, не дожидаясь его реакции, повернулась и пошла дальше к выходу, оставив за спиной лёгкий шлейф своих пряных духов.       Аманэ застыл на месте. Это не был отказ. Это не было согласие. Это было… предложение? «Линия плеча». И этот взгляд… не игривый, а изучающий. Она думала об этом. Серьёзно. Она представляла это. Не смущённую фантазию, а технический процесс. И его — в этом процессе.       О чём, чёрт возьми, она думает ТЕПЕРЬ?!       Он рванулся догонять её, но в груди у него вдруг стало тесно и жарко, словно кто-то раскалённой кочергой провёл по рёбрам изнутри. Это словесное сражение… оно уже давно перестало быть просто игрой. И счёт снова был ничейный. Она парировала его рискованный выпад своим, ещё более точным и тихим уколом.       Он чувствовал себя не победителем, не проигравшим, а растоптанным. Собственным желанием. Её невозмутимостью. Этой безумной, сводящей с ума близостью, которая висела между ними невысказанным обещанием. Он всегда всё контролировал — ситуации, людей, свои реакции. Но это чёртово сердце сейчас, в этот момент внезапный ураган под грудной клеткой…       Он посмотрел на её профиль, на губы, поджатые в лёгкую, едва уловимую улыбку. Она знала. Чёрт возьми, она точно знала, какой эффект произвела.       — Ясиро… — начал он, и голос его звучал чуть хрипло, без привычной иронии.       Но она уже толкала тяжелую дверь, и в школу ворвался шум улицы, гул машин — обычный, громкий, бесцеремонный мир. Момент растаял, как дым.       — Идём. Подождём остальных снаружи, — сказала она просто, шагая навстречу ветру, и в её тоне снова была привычная Нэнэ — чуть смущённая, но твёрдая. Только краешек её уха, освещённый заходящим солнцем, был по-прежнему огненно-алым.       Аманэ молча последовал за ней, сжимая ремень рюкзака так, что костяшки пальцев побелели. Равный счёт. Снова. И он понял с кристальной, почти пугающей ясностью: эта война на намёках и полутонах — единственная, в которой он был готов проигрывать снова и снова, лишь бы она никогда не заканчивалась.

***

      Конец учебного дня выплеснул на улицы потоки темных пиджаков и белых рубашек. Коу Минамото задержался в классе, помогая учителю с проектором, и теперь шагал домой один, наслаждаясь редкой тишиной в собственной голове после шумного дня.       Он уже почти свернул на свою улицу, но взгляд его случайно скользнул через дорогу, к остановке у школы. Там он увидел знакомую четверку.       Высокие, одинаковые силуэты братьев Юги были узнаваемы за километр. Аманэ что-то говорил, слегка наклонившись к Нэнэ. Она слушала, потом резко засмеялась, откинув голову. Рядом стояли Цукаса, жестикулируя, и тихая Мизуки, наблюдающая за всем с мягкой улыбкой. Они выглядели как кадр из какого-то дорогого журнала — безупречные, уверенные, своя закрытая вселенная. Выпускники.       Коу замедлил шаг. Рука сама потянулась поправить ремень рюкзака на плече. Он не остановился, не стал приглядываться — просто шёл мимо, краем глаза наблюдая, как они садятся в автобус. Аманэ пропустил Нэнэ первой, и его жест был таким естественным, таким… присвоенным.       На лице Коу появилась улыбка. Не горькая, а скорее… понимающая.       — «Ты здесь», — подумал он, глядя на её удаляющийся профиль в окне автобуса. — «Я тебя знаю. Я знаю, как ты ярко и заразительно смеешься. Даже буквально сейчас я тоже услышал твой смех…»       Автобус плавно тронулся с места, сливаясь с потоком машин.       Но она теперь — там.       Это «там» не было обидным. Это был просто факт, такой же неоспоримый, как смена времени года. Она выбрала другой путь, другого человека. И он, Коу, был достаточно взрослым, чтобы видеть, как её глаза загораются, когда она смотрит на Аманэ. Это был не тот свет, что был в их детской дружбе. Это было что-то…острое, волнующее, глубокое.       Коу вздохнул. Он не ревновал, не страдал драматично. Он просто… видел расстояние. Ту самую незримую дистанцию, которую нельзя измерить метрами, но которая ощущалась каждой клеточкой.       Коу уже почти дошел до своего переулка, но образ той светящейся четверки на остановке все еще висел перед глазами. Особенно спина Аманэ, уверенная, прямая, в безупречном пиджаке. Уголок губ Коу непроизвольно подернулся не улыбкой, а скорее старой, знакомой гримасой.       Юги.       Эта фамилия навсегда врезалась в его память в тот период, когда в их доме поселилась тихая, беспомощная злость. Его старший брат Тэру, самый умный и целеустремлённый человек, который строил тогда свои планы. Что-то связанное с тем же непонятным для Коу бизнесом, проектами, чем Тэру горел. Он всё просчитывал, всё продумывал. Но едва дело сдвинулось с мёртвой точки, как на его пути встала стена.       Никакого криминала. Никакого скандала. Просто все двери, которые до этого были приоткрыты, разом захлопнулись. И во всех тихих, ничего не значащих отказах сквозило одно и то же:       Юги.       Будто кто-то свыше почуял в его брате какую-то угрозу и просто не позволил ему подняться. Пойти дальше. Тэру больше не говорил о своих проектах. Просто забыл. Просто погас. А существующая небольшая пекарня, которая служила их семье заработком — уже чудо. И Коу там активно помогал, не раз получая похвалу за свой талант в кулинарии.       Коу не знал деталей. Но он выучил главное: мир, где правят Юги, безжалостен к тем, кто оказывается на их пути. И видя, как Аманэ и Цукаса так естественно вписаны в этот мир, Коу не мог отделаться от тихой, глухой настороженности.       В груди Коу постоянно сидели два чувства. Одно — тёмное, корневое, предостерегающее: «Они — Юги. Им нельзя доверять. Нэнэ может пораниться. Мизуки тоже».       Но другое чувство было сильнее. Оно было связано не с фамилиями или статусами, а с ней одной. С Нэнэ. С той, что никогда не смеялась над его детскими мечтами и могла одним своим мотивирующим «всё будет хорошо» развеять его тревоги. Он уважал её.       Как он мог встать между ней и тем, кто заставлял её глаза так светиться? На каком основании? Нэнэ не была пешкой в его личной войне с прошлым.       Личную неприязнь, настороженность и идентичные чувства, разделял с ним, пожалуй, только Мицуба, его ближайший друг. Ибо однажды отец Мицубы, владелец небольшой фотостудии, снимал мероприятие с участием семьи Юги. Мицуба помогал и видел их вблизи.       «Самовлюблённые рожи...», «Смотрят сквозь тебя, будто ты — воздух...», «Избалованные детки богатых родителей…» — струилось из Мицубы, стоило ему снова оказаться рядом с Коу.       Но неприязнь Мицубы была искренней и яростной, что-то вроде чувства солидарности и уважения к Коу и его семье, пострадавшая из-за чужих амбиций.

***

      Аманэ полулёжа развалился на диване в гостиной, уткнувшись в экран телефона. Сообщения от Нэнэ то заставляли его усмехнуться, то заставляли прикусывать губу, вспоминая её сегодняшний «намёк». Он уже почти набрал новый текст, когда услышал голос.       — Аманэ?       Голос матери был ласковым, как шёлк, и от этого Аманэ внутренне насторожился. Когда мать говорила так — мягко, почти певуче — это редко означало что-то простое. Обычно за этим следовал либо намёк, либо вопрос, на который у него не было готового ответа. Он это выучил ещё со средней школы.       Секунда колебания — и он поднялся, оставив телефон на диване. Нашёл её на её любимом маленьком балкончике, утопающем в кадках и горшках с цветами. Она стояла, поправляя веточку плюща, и лучи весеннего солнца делали её профиль нежным, почти воздушным.       — Поможешь мне, дорогой? — она улыбнулась, указывая на лейку.       Аманэ молча взял её. Он поливал цветы, лил воду аккуратно, но без особого энтузиазма, не зная толком, сколько кому нужно. Фуксии, кажется, любили влагу, а суккуленты — нет? Он сбился со счёта.       Мысли сами собой унеслись к Нэнэ. Она бы тут же всё расставила по полочкам. «Этот — полстакана, а вот этот боится попадания на листья, поливай под корень», — сказала бы она своим тихим, уверенным в таких вещах голосом. Даже здесь, среди материнских цветов, его мысли настойчиво возвращались к Нэнэ. Эта зависимость была уже не просто влечением. Это была привычка— в каждой тихой минуте, в каждом простом деле искать её образ, её мнение, её незримое присутствие. Это и пугало, и пьянило.       — Ты сегодня задумчивый, — мягко заметила мать, наблюдая, как вода стекает с листа в поддон.       Аманэ лишь промычал что-то невнятное в ответ, переводя взгляд на розовый куст, который Нэнэ наверняка бы похвалила. И тут же следом родилась наглая игривая мысль: а что, если позже похвастаться перед ней? Сказать что-то вроде: «У нас на балконе роза цветёт, сам ухаживал». Она же не знает, а за буйством этой красоты следили опытные руки его матери. Мысль была глупой и немного постыдной, но от этого не менее приятной — ещё один крошечный, выдуманный повод связать её со своим миром, пусть даже через маленькую ложь во спасение. Лишь бы Нэнэ улыбнулась.       — Как дела в школе? У вас с Цукасой скоро выпускные экзамены, — голос матери по-прежнему был мягким, но в нём появилась та самая, едва уловимая деловая нота.       — Нормально, — отрезал Аманэ, сосредоточенно направляя струю воды под корень кактуса, следя за тем, чтобы не переборщить.       Мать помолчала, будто давая ему закончить мысль, которой у него не было.       — А… девочки? — наконец спросила она, и её вопрос прозвучал настолько невинно, что у Аманэ на спине пробежали мурашки. — Они уже решили, куда будут поступать? С выбором определились?       Аманэ замер. Он медленно поднял на неё взгляд, янтарные глаза стали чуть более прищуренными, изучающими.       — Какие девочки? — спросил он ровным, нарочито пустым голосом.       Женщина мягко рассмеялась, поправляя лёгкий шарфик на шее.       — Ну, те, которые с вами проводят время. Которая одна играет на рояле, а другая… вроде хотела быть врачом, да?       Аманэ почувствовал, как в груди что-то дёрнулось — знакомое, острое чувство защиты. Он поставил лейку с глухим стуком.       — Дизайнером, — поправил он, и его голос прозвучал твёрже, чем он планировал. — Или что-то типа того. Она передумала поступать на врача.       Мать замерла. Лёгкая, светская улыбка на её губах не исчезла, но в её глазах — глазах человека, чьё имя гремело на подиумах и в глянцевых журналах, — вспыхнул живой, профессиональный интерес.       — Дизайнером? — переспросила она, и её голос смягчился уже по-другому — не матерински, а как у коллеги, оценивающей потенциал. — Это… интересно. Говоришь, талант есть?       Аманэ молчал, чувствуя, как почва под ногами меняется. Он просто хотел поправить её, а не запускать этот механизм.       — Если ей нужна помощь… или наставничество, — продолжила она, её взгляд стал отстранённым, будто она уже просчитывала возможности. — У меня есть контакты в лучших школах дизайна. Или даже практика в моём ателье… для перспективной девушки. Я могла бы посмотреть её работы.       Предложение висело в воздухе — роскошное, бесценное, пахнущее дорогой тканью и большими возможностями. И от этого Аманэ стало резко не по себе. В их семье золотые билеты в будущее никогда не раздавали просто так, из доброты душевной. За всем стоял расчёт, долг, тонкая игра интересов.       Он глубоко вздохнул, отложив лейку в сторону, и посмотрел матери прямо в глаза, отбросив всякую игривость.       — К чему это, мама? — спросил он ровно, почти холодно. — К чему весь этот… интерес?       Его тон ясно давал понять: он не купится на красивую упаковку. В доме Юги ничто не бывало «просто так».       Женщина лишь слегка приподняла бровь, её взгляд стал тёплым и чуть проницательным.       — Я просто вижу, что ты… достаточно близок с этой девушкой, — она сделала едва заметную паузу, подбирая имя. — С Ясиро… Ясиро…       — Нэнэ, — выпалил Аманэ, и его голос, только что звучавший холодно, на этом слоге неожиданно смягчился, стал на долю секунды тёплым и каким-то… бережным. Словно он произнёс не просто имя, а что-то хрупкое и драгоценное, что привык держать подальше от посторонних глаз.       Мать поймала эту перемену. Её улыбка стала чуть осмысленнее.       — Ах, да, Ясиро Нэнэ.       — Мама, пожалуйста, не нужно, — быстро, почти резко оборвал её Аманэ. В его тоне снова появилась та самая сталь, но теперь в ней слышалась не отстранённость, а защита.       Миссис Юги опешила. Она аккуратно поставила свою лейку, вытирая пальцы о бархатную салфетку.       — Почему? Это же прекрасная возможность для неё.       Аманэ поджал губы, глядя куда-то за её плечо. Потом резко вздохнул, будто сбрасывая груз, и выбросил слова быстро и тихо, будто боялся, что их подслушают стены:       — Потому что если это дойдёт до ушей отца, то всё станет сложнее. Ему об этом знать не нужно. Совсем.       В последних словах прозвучала не просьба, а плохо скрываемое опасение. Он знал, как работает их мир. Интерес матери ещё можно было трактовать как покровительство. Интерес отца… это сразу становилось стратегией, активом, переговорной позицией. А Нэнэ не была активом. Она не должна была ей стать.       — Но почему? — повторила женщина, и в этот миг её взгляд стал настолько требующим ответа, что Аманэ почувствовал, как все его эмоции — раздражение, тревога, горечь — обнажились, словно под вспышкой.       Он смотрел на неё, и в его янтарных глазах плескалась целая буря. Где-то в глубине сквозила едкая ирония, граничащая с сарказмом.       — Как будто ты сама не знаешь, почему, — произнёс он тихо, и его голос звучал устало. Потом сдался, сбился на просьбу: — Просто… просто не надо, мам. Пожалуйста.       Аманэ мягко, но решительно кивнул, разворачиваясь к выходу с балкона, оставляя её одну в кругу растений. Воздух за его спиной казался густым от невысказанного.       В своей комнате Аманэ сел на кровать, сжав кулаки. Злость клокотала в нём — не на мать, а на всю эту проклятую систему, где даже самая искренняя помощь могла обернуться долгом, а интерес — инструментом контроля. Беспокойство сверлило виски: а вдруг она всё равно что-то скажет? А вина… вина была самой тяжелой. Он только что, возможно, отнял у Нэнэ шанс на миллион. Попасть в ателье матери, получить её протекцию — это была мечта, о которой многие могли только молиться. И он, желающий для Нэнэ всего самого лучшего, верящий в её талант больше, чем она сама, любивший её до той глухой, сладкой боли в груди… он сам перекрыл ей сейчас этот путь.       Оставалось только надеяться, что его мать поймёт и оставит тему в покое. Но надежда — ненадёжный союзник.       Аманэ не решился написать об этом Цукасе. Такие вещи он не доверял экрану. Нужно будет подождать, пока Цукаса вернётся с прогулки с Мизуки, и сказать ему лично, лицом к лицу.       Старший уже представлял, как на зеркальном лице отразится целая буря. Цукаса не был терпелив. Его сдержанность была намного тоньше. В этом они отличались кардинально. И сейчас Аманэ чувствовал тяжесть этой разницы — ему придётся не только защищать своё тихое счастье с Нэнэ, но и сдерживать импульсивного брата, который, сам того не желая, мог всё усложнить одним неосторожным словом.       Он откинулся на подушки, закрыв глаза. Защищать Нэнэ приходилось даже от благих намерений.       Такая вот ирония.