Погоня за золотом

Июль 2019. Токио, Япония. Мацукава первым звонит ему насчёт этой новости. — Итак, национальная сборная, значит, — протягивает он. — Поздравляю. Хаджиме представляет его с подпёртым одной рукой подбородком, и с пивом в другой. Сейчас половина седьмого вечера жаркого летнего дня, и он идёт по станции Синдзюку — ему нужно сесть на линию Яманотэ, чтобы добраться до своей дерьмовой временной квартиры за пределами центра. Поездка в Аджиномото и обратно быстро становится утомительной, но Хаджиме сошел с самолёта, прилетевшего из Калифорнии, всего пару недель назад и в данный момент не мог позволить себе жить ближе к работе. Бокуто говорил, что он может жить с ним, если понадобится, так что Хаджиме уже не раз спал на своём запасном футоне в те ночи, когда тренировки заканчивались слишком поздно. Что же, всё в порядке. Не было ничего такого, с чем Ивайзуми не мог бы смириться ради возможности поработать с мужской сборной Японии по волейболу. — Спасибо, чувак, — после короткой паузы, чтобы постучать своим пасмо по считывателю билетов и поспешить на поезд, он позволяет ухмылке расползтись по его лицу. — Извини, что я как привидение после того, как вернулся. В следующий раз напитки за мой счёт. — Это то, что я хотел услышать, — Матсукава шумно отхлёбывает из своего бокала. — За твой успех! Следующим звонит Ханамаки. Хаджиме уже на полпути домой. Вагон поезда редеет — не то чтобы он когда-либо был переполнен ближе к конечной, — но несколько дремлющих пассажиров бросают на него не самые приятные взгляды. Ивайзуми надеется, что его извиняющийся взгляд будет правильно передан из-под маски, а затем отвечает на звонок. — Поздравляю, чел, — говорит Ханамаки. Он звучит бесконечно скучающим, что, впрочем, не было чем-то удивительным, так что Хаджиме знает, что не стоит принимать это на свой счёт. Ханамаки был тем, кто помог найти ему квартиру, когда сам Ивайзуми был на другом конце света. — Кстати, — добавляет он, как бы между прочим. — Я уверен, что ты уже видел, кто занял стартовую позицию в сборной Аргентины в этом году? А вот у Матсукавы хватило такта не поднимать эту тему. Не то чтобы Хаджиме был против… Нервы скрутили его желудок в тугой узел, когда он впервые услышал эту новость, но затем всё сменилось возбуждением и предвкушением. Он помнит давнее обещание между ними, которому уже почти десять лет: когда мы будем соревноваться, я уничтожу тебя. Наконец-то появился шанс сделать это. — Удивлён, что ему потребовалось так много времени, — честно отвечает Ивайзуми. Ханамаки смеётся. — Ты всегда был его самым суровым критиком. После него самого, конечно. Хаджиме закатывает глаза. Он определённо не нуждается в напоминании об этих воспоминаниях, поэтому говорит ему об этом. По пути от железнодорожного вокзала до его запущенной квартиры он получает ещё несколько текстовых сообщений и телефонных звонков от старых товарищей по команде Сейджо, поздравляющих его с новой должностью. — Вы, ребята, в курсе, что я на этой должности уже две недели? — удивлённо спрашивает он Киндаичи. — Они просто поместили твою фотографию в онлайн список, — говорит Киндаичи, кажущийся немного смущённым. — И теперь это кажется действительно официальным. Прости, семпай, я должен был позвонить раньше… Ивайзуми отмахивается от извинений. — Я просто пошутил. Ценю твой звонок, Киндаичи. Он заходит в квартиру и швыряет кроссовки в гэнкане, покачивая ноющими, натруженными ногами. Ключи и служебное удостоверение кладёт на ближайший стол, после чего заглядывает в холодильник в поисках еды. Ивайзуми смотрит старую запись одной из тренировок Кагеямы на своём старом побитом ноутбуке, когда вдруг его телефон загорается светом уведомления в последний раз за эту ночь. Хаджиме смотрит на имя контакта, затем на время. В Сан-Хуане почти восемь утра. Скорее всего, он только что закончил утреннюю пробежку и едет на тренировку. Это было не похоже на него — говорить в такое время. Ивайзуми открывает сообщение. И сразу же видит скриншот со списком национальной сборной, где находится его фото, приближенное настолько, что его лицо стало одним сплошным пикселем. что за конченная улыбка? говорится в приложенном сообщении Ойкавы. Хаджиме стонет. не начинай. бля. твоё лицо *всегда* выглядит так, ива-чан отвали! дерьмокава *смеющийся смайлик* по крайней мере, не хуже, чем у тобиочана. Ивайзуми закатывает глаза. оставь ребёнка в покое он больше не ребёнок! *злой смайлик* не думаю, что ему нужна твоя защита весь чёртов мир нуждается в защите от ТЕБЯ Он кладёт телефон экраном на стол и возвращается к ужину и просмотру тренировки, игнорируя постоянно вибрирующее устройство. Только после того, как телефон затихает, Ивайзуми берёт его обратно в руки, не в силах сдержать ухмылку. Это никогда не срабатывало. как грубо!!! Ты ТАКОЙ хам ива-чан? перестань меня игнорировать! очень по-взрослому, ива-чан *смайлик, закатывающий глаза* ладно-ладно. я просто хотел поздравить тебя спасибо *большой палец вверх* думаю, это значит, что мы скоро увидимся. «мы»? да. все мы. ну знаешь, я, кагеяма, ушивака. я уверен, что ты знаешь и других членов команды. Ойкава отвечает не сразу. Хаджиме наблюдает, как мысленный пузырь, указывающий, что собеседник печатает, материализуется в нижней части мессенджера. Ивайзуми только начинает задаваться вопросом, не занят ли Тоору тренировкой, и должен ли он сам вернуться к изучению видеозаписей, как вдруг получает последнее сообщение от Ойкавы. тьфу, мне плевать на них, ива-чан. мне нужен только ты. Видео Хаджиме подходит к концу, после чего комната погружается в тишину. Он не двигается с места, чтобы взять и включить новое. Вместо этого Ивайзуми смотрит на сообщение, чувствуя, как в горле и груди разливается жар. Хаджиме признаёт — он скучает по Ойкаве. Он скучает по его дерьмовым шуткам, глупой раздражительности и той односторонней ухмылке, которая всегда появляется на его лице, когда они с Ивайзуми встречаются взглядами. И совсем другое дело видеть это лишь через размытый, глючащий экран компьютера, находясь на разных концах мира. Решив не отвечать, тем самым прерывая их разговор, он откладывает телефон в сторону. Воспроизводит видео Кагеямы и смотрит его внимательно и сосредоточенно до конца, после чего делает то же самое с Хошиуми. Ивайзуми ложится спать пораньше, чтобы встать раньше и утром, уделив время пробежке. Он должен быть занятым, всегда. И пока ему предстоит серьёзная работа. Но очень скоро он снова увидит Ойкаву.

***

Июль 2021. Токио, Япония. — Давай, чувак, — умоляет Ацуму, наверное, в сотый раз. — Дело не только во мне, дело в национальной гордости. Что мы будем делать, если я грохнусь в обморок прямо посреди матча? Бокуто, который до этого балансировал над головой гигантскими гирями, ставит их на стойку под тщательным наблюдением Хаджиме. Затем громко смеётся. — Если у тебя проблемы со сном, Цум-Цум, я могу сделать тебе хороший массаж сегодня вечером! Я очень хорош в этом! Спроси Акааши! Ивайзуми кажется, что любой массаж от Бокуто, скорее всего, приведёт к трещине в позвоночнике, а не к расслаблению. Но он мудро решает не говорить ни слова по этому поводу. — Это из-за тебя, блядь, я не могу спать, чувак! — рявкает Ацуму, поворачиваясь к нему. — Ты храпишь, как двигатель грузовика. Как можно скорее проверься с этим дерьмом у врача. — Тогда почему, скажи на милость, — холодно вмешивается Сакуса, — ты просишь меня поменяться комнатами? — В любом случае ты всегда выглядишь так, будто тебе хватает двух часов сна, — пожимает плечами Ацуму. Это было то, чего не следовало говорить. Любой идиот в команде — а их было много — мог бы сказать ему об этом. Сакуса смотрит на него опалёнными жаром и огнём радужками, вынужденный всматриваться сквозь челку, завитую на его лбу; это выглядит особенно страшно, когда его запястья плотно прижаты к полу в его обычной технике для растяжки. Даже Ацуму решает отступить. — Я бы предложил свою комнату, — вставляет свои пять копеек Хината, — но Кагеяма очень сильно стучит зубами. Проходящий мимо сеттер шлёпает его по мандариновой голове, и тот воет, как сирена. Хаджиме чувствует острую необходимость заткнуть их, пока всё не скатилось до полного безумия. — Моя комната, как вариант. Если вы не возражаете поделить её с тренером. Как и следовало ожидать, никто не хочет принимать его предложение. — Ах, забудьте об этом, — вздыхает Ацуму. В его глазах появляется хитрый блеск. — Может быть, если дела пойдут совсем плохо, кто-нибудь из женской команды не будет возражать, если я устроюсь у них на ночь. В ответ Сакуса издает очень нехарактерное для него фырканье. И снова разгорается ещё один спор. Ивайзуми вздыхает. Может быть, всё дело в нервах. Может быть, это от недостатка сна. Но пустяковые споры, подобные этим, становились всё более частыми гостями среди парней в такие дни, хотя Ушиджима сообщил ему в первый же день, что они не были редкостью ещё с самого начала. Хаджиме не слишком волновался из-за этого — он знал, что те смогут отложить свои разногласия на площадке, когда это будет необходимо. Но его собственное душевное спокойствие существенно страдало. Но с другой стороны, это была именно та какофония звуков, сливающая непонятно во что, которой ему не хватало все те годы, что он провёл в одиночестве в Калифорнии. Односторонняя ссора между парнями в конце концов угасает и затихает, так и не придя к окончательному выводу — если только Сакуса, закативший глаза и ушедший в середине разглагольствования Ацуму, не считается окончательным выводом. Команда направляется в душевые. Хаджиме остаётся, чтобы вытереть оборудование и скамейки, приводя помещение в былой чистый вид. Он бросает время от времени свой встревоженный взгляд на часы на стене, которые указывают на вечер, быстро переходящий в ночь. Прошло довольно много времени с тех пор, когда ему не приходилось автоматически мысленно переводить местное время на время в Сан-Хуане. Команда неожиданно застаёт его за пределами тренировочного центра, когда тот уже уходит. — Эй, Ива-кун, — зовёт Ацуму. Он только что из душа, его чёлка полностью закрывает лоб. Он лениво вытряхивает воду с уха. — Мы собираемся поесть. Ты идёшь? — Я не могу. Просто там кое-кто… Его язык внезапно становится сухим и слишком тяжелым во рту, не позволяя сказать хоть какое-то объяснение. Он знает, что команда ни в чём его не обвинит. Но Ивайзуми, конечно, не собирался объявлять о своих планах, когда несколько пар глаз упорно сверлили его. Его взгляд соприкасается с кристально-голубыми глазами. Кагеяма невозмутимо наблюдает за происходящим со своей привычной позиции позади всей группы. Хаджиме ощущает странное чувство, словно его поймали — за чем? — когда понимание вдруг проходит сквозь дымку кобальтовых глаз. Кагеяма заполняет пробелы вместо него. — Ойкава-сан? Рука Хаджиме перемещается на затылок по старой, застенчивой привычке. Он ведь не в первый раз слышит это имя, тем более от Кагеямы. Но это почему-то кажется таким тяжелым, даже незаконным, подвешенным на расстоянии между ним и его командой. — Эм… Да. Хината, оживляется. — О, да! Сборная Аргентины приземлилась сегодня, не так ли? Его улыбка практически сверкает от того, насколько он в восторге от этой мысли. Ивайзуми начинает чувствовать, как резко смягчается, видя такую реакцию, видя своё волнение. По крайней мере три рта разных членов его команды не открываются, и каждый по своей собственной причине. — Сборная? — Хошиуми выглядит заинтересованным. — В смысле, волейбольная сборная? — Ива-Ива, ты знаешь кого-нибудь из сборной Аргентины?! — спрашивает Бокуто с горящими глазами. — Это так круто! Как ты думаешь, они захотят как-нибудь потренироваться с нами?! Это вообще разрешено? — Якшаемся с врагом, да? — Ацуму лениво растягивает слова. Похоже, он просто шутит, но иногда никто не может быть полностью уверен в этом. Сакуса блаженно молчит, если вообще слушает, о чём говорят. И после всех их голосов глубокий баритон Ушиджимы имеет самый значительный вес. На нём нет майки, но воображаемый №1 висит у него на спине, когда тот делает шаг вперёд. Его лицо бесстрастно, но от этого не менее устрашающе и властно. — Иди, — говорит он Хаджиме. — Тебе не хотелось бы заставлять его ждать. Ивайзуми благодарно кивает ему один раз, затем быстро разворачивается на пятках и уходит, прежде чем команда снова сможет вмешаться со своими мнениями, вопросами и постоянным шумом. Он знает, что Ушиджима сможет обуздать их. Хаджиме переходит на быстрый бег, но только после того, как тренировочный центр становится маленьким пятнышком вдалеке.

***

Наступают сумерки, когда Хаджиме покидает вокзал. Первые несколько лет, что он жил в Калифорнии, это время дня ощущалось как острый конец, впивающийся ему в живот — было невыносимо одиноко после многих лет ходьбы домой с волейбольных тренировок вместе с Ойкавой; а закат больше не ассоциировался с запахом салонпаса и рамена. Но, как и к большинству вещей, Ивайзуми привык и к этому. Между завершением стажировки, подготовкой к экзамену на степень бакалавра и подачей заявлений о приёме на работу во всех уголках мира его последние несколько лет за границей были маниакальным туманом планирования будущего, без возможности и лишнего времени оглядываться назад. Только когда он попал в липкую жару токийского лета два июня назад, он позволил всем воспоминаниям нахлынуть на него: вишнёвое мороженое из семейного магазина в конце их района; их любимый столик в «Чиндозу» со вкусным раменом, который они брали каждый раз; перемотанные пальцы Ойкавы после тренировки; игра в «Call Of Duty» с третьекурсниками в его гостиной, прежде чем те открывали свою домашнюю работу и начинали рисовать сетку по краям. Вспышка бирюзового цвета на белом фоне. Его атака идеально подходит для игры. Мяч, падающий на землю в замедленной съёмке. Какой же я ас? Спасибо тебе за эти три года. Ты именно тот партнёр, которым я могу похвастаться. Хаджиме не питал никаких заблуждений. Он знал, что эра вечеринок и вишнёвого мороженого осталась позади, что его школьные годы были чем-то, что больше никогда не повторится. Прошло много-много времени с тех пор, как Сейджо стал горько-сладким воспоминанием, и Ивайзуми с тех пор научился продолжать двигаться вперед. Но в его жизни была одна вещь, которая всегда оставалась неизменной, словно фиксированная орбита, движущаяся вокруг его периферии. Хаджиме следует за потоком уменьшающейся толпы из выхода станции Сибуя на оживлённую площадь, а там, стоя чуть в стороне от оживлённого перекрестка, листая что-то в своём телефон, с напечатанными жирными буквами КА Сан-Хуан на спине футболки, стоит он. Ойкава. Это был тот самый парень, который впервые обнаружил Хаджиме, шестилетнего, покрытого пластырями, ловящим водяных жуков в банки из-под варенья в местном пруду, думая, что он такой крутой из-за россыпи укусов насекомых на лодыжках. Это был тот самый парень, которого Ивайзуми однажды видел, когда тот закатил истерику на своём заднем дворе. Ойкава плакал и рвал траву, крича: «Почему не я?! Почему не я?!», потому что Кагеяма снова был выбран в качестве начинающего сеттера. Тогда Хаджиме отвёл его в сторону, очистил у него грязь и кровь из-под ногтей и сказал мальчишке, что руки сеттера — его главная ценность. Это был парень, за которым он наблюдал, как тот исчезал в терминале аэропорта, с чемоданом, нагруженным тяжестью его ожиданий, уверенный в том, куда он направляется, но не уверенный в том, куда это его приведёт в итоге. Может быть, не так уж и драматично было сказать, что остальной мир исчезает прямо в этот момент или, по крайней мере, пребывает в замедленной съёмке, оставляя только Хаджиме и Ойкаву с крошечной пропастью между ними. Он даже не кричит, а просто смотрит. Ойкава рассеянно отрывает взгляд от телефона, его глаза привычно обводят площадь, перед тем, как вернуться к Хаджиме. Его рот на мгновение приоткрывается от удивления, но затем изгибается в типичной для него кривой ухмылке. От этого зрелища желудок Ивайзуми обрывается, пронзает его насквозь и приземляется где-то у ног. — Ива-чан! — кричит Ойкава, кладя телефон в карман, когда тот подходит. Тоору поднимает кулак, Хаджиме поднимает свой, и по привычке они сталкивают их в качестве приветствия. Тёплые костяшки пальцев приятно касаются друг друга. — Ойкава, — Ивайзуми улыбается ему. Когда они отлепляют друг от друга кулаки, Хаджиме обхватывает Ойкаву сзади за шею, притягивая его к себе в жаркие и яростные объятия. Тоору сначала вздрагивает, а потом быстро начинает таять. Им не хочется прерываться — они будто заново изучают изгибы тела друг друга, изгибы шей, чувствуя крепкую хватку сильных рук. Ойкава первым отстраняется, но ровно настолько, чтобы увидеть лицо друга. — Что за праздник любви, Ива-чан? — шутит он. — Ты так сильно скучал по мне? Его дерьмовая ухмылочка выдаёт его с потрохами — он искренне доволен происходящим. Хаджиме слишком ярко ощущает тёплые руки, всё ещё лежащие на его лопатках. — Как будто, — отвечает он, ухмыляясь. Очень абсурдное заявление, с учётом того, что его рука всё ещё сжимает затылок Ойкавы, заставляя их обоих разразиться звонким смехом. Ивайзуми понимает, что мог бы стоять вот так здесь целую вечность. В конце концов они отрываются друг от друга. Хаджиме берёт на себя инициативу и начинает прогулку по оживлённым улицам Сибуи, в то время как Ойкава каким-то образом умудряется трещать без умолку о своём небогатом на события полёте, как будто Ивайзуми не получал от него сообщения каждый час. Всё вокруг выглядело совершенно иначе, если сравнивать с тем, что Хаджиме помнит об экскурсиях, которые он совершал в Токио в ещё детстве; вокруг каждого магазина развешаны олимпийские знамена, а на каждом рекламном щите или автобусной остановке нарисовано свирепое карикатурное лицо Мирайтовы. Повтор дерьмовой рекламы «Колгейт» Кагеямы с прошлого лета гремит с соседнего телевизора в витрине магазинчика, и Хаджиме может поклясться, что слышит, как где-то в толпе ребёнок кричит: «Ловите бомбу хорошего настроения!» Они сидят на цокольном этаже Изакайи в окружении колец из дыма от жареной еды и дешевых сигар, когда Ивайзуми начинает осознавать. Он думает о Кагеяме в его безвкусной кепке с надписью ГОЛЛИВУД, Комори с капюшоном, скрывающим лицо почти полностью, Сакусе, спрятавшемся в маске и пытающемся передвигаться по городу так, чтобы его не узнали. Лицо Ацуму появилось на обложке свежего номера в этом месяце после того, как он дал интервью для специальной статьи об олимпийской команде. Хината часто рассказывал о том, как его преследовали (слишком пристально и пугающе) поклонники, когда он ездил к своей семье в Мияги. Вся страна наблюдала за ними. Уже много лет. У Ойкавы такой проблемы нет. Для Японии, для улиц Токио, для усталого студента колледжа, который усаживает их за стол и шлёпает перед ними меню, он был безликим. Никем. Не имеет значения, что он убивал себя за свои прыжковые подачи с того дня, как начал заниматься волейболом; что он следовал за своим кумиром в самые дальние уголки мира только ради шанса пробиться в Аргентинскую лигу; что воспоминания о нём преследовали немалый процент японской команды, так же как и он нёс призрак своих прошлых поражений в каждую игру. Сделал вопреки всему. Это было чертовски сюрреалистично — Хаджиме смотрел прямо в лицо своему детству, которое стало сеттером олимпийского уровня, отобранным в команду Аргентины. Мысль прерывается и повторяется снова. Ойкава Тоору. Его лучший друг. Официальный сеттер олимпийской сборной Аргентины. Ойкава внезапно ловит его горящий взгляд искоса и поднимает одну бровь. — Почему ты так смотришь на меня, Ива-чан?  — Как? Он наклоняется к лицу Ивайзуми и мило улыбается, смотря на него сквозь длинные опущенные ресницы. Девиантный блеск портит вид напущенной невинности. — Как будто я свалился с Луны. Хаджиме отворачивается, прижимая руку к горящей шее, и бормочет «Неправда» тихим голосом, который, вероятно, теряется в окружающем их шуме. Ойкава, к своему удивлению, решает не настаивать и не расспрашивает. Но он не перестает улыбаться, весь такой самодовольный и самоуверенный из себя, когда откидывается на спинку стула. Хаджиме хмурится. К чёрту его. Именно так их и находят друзья. Ханамаки появляется первым. Мацукава плетётся за ним гораздо медленнее, но с той же сияющей улыбкой при виде их старого друга. Ойкава резко выпрямляется на своём стуле, когда они вдвоём садятся на скамейку напротив. — Макки! Мацун! — Как ты, придурок? — Ханамаки приветствует его. Ухмылка становится шире. — Они реально пропустили это лицо через таможню? Всё горячее возбуждение Тоору сразу спадает с его плеч. — Приятно видеть, что ты не изменился, — невозмутимо произносит он. — Мацун, ты работаешь в похоронном бюро, шаришь в этом. Скажи мне, если я убью Макки и принесу тебе его тело, ты сможешь инсценировать это так, чтобы всё выглядело, как несчастный случай? — Сделаю тебе скидку по дружбе. Мацукава издаёт смешок. — Эй, эй, эй, — Ханамаки, похоже, не в восторге от такого развития событий. — Насколько я помню, в последний раз, когда мы виделись с нашими героями, объектом наших шуток был не я уж точно. С каких это пор мы всё изменили? Хаджиме поднимает бровь. — С тех пор, как тебя уволили с последней работы за массовое сообщение компании о конусообразных сосках твоего босса? — Фу. Вы такие засранцы. Я хочу, чтобы вы знали, что мы, безработные, являемся охраняемым видом! — после многозначительной паузы, в которой нарастает его раздражение из-за закатывающихся глаз друзей, он продолжает: — Все мои коллеги дали мне пять, когда я сваливал из офиса! Ойкава фыркает. — Правильно. Это перерастает в мелкий спор, который затем ещё больше разгорается, отчего Ханамаки вскакивает со стула и восклицает: — Разве это преступление — не иметь работы?! С такой-то экономикой! — когда две очень пьяные, во всю хихикающие студентки за соседним столиком не бросают на него серьёзные косые взгляды, он садится обратно, выглядя слегка обиженным. Мацукава хлопает его по спине. Он как раз красочно рассказывал о постоянных бессмысленных собеседованиях на работу, на которых тот был в прошлом месяце. Паренёк подходит к ним, чтобы принять заказ. Они заказывают суши и пару кувшинов с пивом, которые в итоге тихо проскальзывают между ними на стол, пока они заняты обсуждением общих воспоминаний друг о друге. Суши так же хороши, как и ожидалось от места, выбранного их замечательным безработным другом. Это навеяло воспоминания о том, как они опробовали буквально каждый дрянной ларёк с едой, который они могли найти по всему Сендаю, когда им было семнадцать. Хаджиме и Ойкава решительно отказываются сделать даже один глоток пива. — А, да ладно, — настаивает Ханамаки, пододвигая к ним напиток. Конденсат стекает по охлаждённой стали благодаря быстро тающему льду. — Даже совсем немного? Скоро он смешается с водой. — Я спортивный тренер, — ворчит Ивайзуми. Ойкава фыркает, задрав нос повыше. — А я профессиональный спортсмен. — Утром у меня работа. — А я должен работать с командой. — А церемония открытия через два дня. — Да, и это тоже! — Ладно, ладно. Боже, — Ханамаки подтаскивает кувшин к себе и подливает себе ещё. — Вы двое всегда были помешаны на здоровье. Думаю, именно поэтому мы будем смотреть на вас по телевизору. Мацукава делает огромный и откровенно впечатляющий глоток пива, затем торжественно улыбается. — Хотя будет странно видеть вас двоих по разные стороны сетки. Не могу себе этого представить. Лицо Ойкавы мрачнеет. — Ну, я предлагал немного насолить нашему тренеру, чтобы тот оставил работу и Ива-чан мог ворваться с ноги. Но поскольку он теперь подлизывается к Ушиваке, — Тоору практически усмехается, — я думаю, что просто был недостаточно хорош. Хаджиме не удостаивает это раздраженное замечание даже закатыванием глаз. Он был многим обязан Ушиджиме и его отцу. Такаши Уцуй был его наставником на протяжении большей части времени его учебы в колледже. После окончания учёбы многомесячная стажировка у Уцуй-сана переросла в двухлетнее обучение в качестве помощника тренера в его клинике. Не говоря уже обо всех советах и домашней еде, которые он давал Хаджиме, пока тот тащился через свои школьные занятия. Когда старый тренер сборной Японии ушел в отставку, Ушиджима замолвил за него словечко, а затем передал новость Ирвине, где Уцуй-сан написал ему очень хорошую рекомендацию. Воистину, он многим им обязан. Остальное произошло так быстро, что Хаджиме не мог в это поверить ровно до того момента, пока не оказался в центре волейбольной площадки национального тренировочного центра Аджиномото, где его оценивала сама национальная команда. Потребовался импровизированный турнир по армрестлингу, бутылка дезинфицирующего средства для рук промышленного размера и унизительная ночь, которую он предпочёл бы забыть в караоке-баре с микрофоном, прежде чем его официально-неофициально включили бы в команду. Но теперь, два года спустя, он был здесь. И всё равно это было чертовски нереальным. — Какая трогательная история, — ехидно комментирует Ойкава. Он агрессивно жуёт арахис из миски, стоящей на столе. Ханамаки делает вид, что шмыгает носом в салфетку, будучи переполненным чувствами. — Не могу не согласиться. Когда выйдет документальный фильм? Я надеюсь, что Ушивака получит премию «Оскар». Горсть арахиса летит ему прямо в лицо. — У Тендо есть один, — внезапно говорит Мацукава. Он выглядит почти удивлённым самим собой за то, что произнёс это, будто эта мысль неожиданно упала на него с неба. — Я знаю! — Ойкава взвизгивает, будто в агонии. Затем разговор естественным образом переходит к Сейджо. По-видимому, последний матч Кьётани был домашней игрой, которую Мацукава пошел смотреть вместе с Яхабой, хотя их моральная поддержка быстро превратилась в жгучий стыд, когда тот вступил в более чем один словесный спор с судьёй. По крайней мере, Лягушкам Сендая удалось урвать победу. — Позор, что нам пришлось притвориться, будто мы его не знаем, — торжественно произносит Мацукава. Ватари получил степень по биологии океана и в настоящее время учит дельфинов прыгать через обручи в Аквариуме Эносимы. Однажды команда пошла посмотреть, и Ватари отвёл их за кулисы после шоу, убедив дельфина клюнуть Ханамаки в губы. — Самое яркое событие, которое произошло у меня за последние месяцы, — вздыхает он под их шумный смех. Яхаба учил детей основам волейбола в общественном центре Сендая. Киндаичи играл блокирующим в довольно сильной команде, хотя на последнем турнире Куровашики дела у них шли не слишком хорошо. Куними с лёгкостью устроился на свою скучную работу в офисе в отделении банка в Мияги, но он всё ещё посещал все игры Киндаичи, хотя бы для того, чтобы заставить его немного попотеть после каждого промаха. — А Ханамаки безработный, — в пятый раз напоминает им Мацукава. Ханамаки толкает его. — Мы предпочитаем термин «перерыв между работами», — говорит он, показывая пальцами кавычки. — «Мы?» — удивлённо повторяет Хаджиме. — Да. Группа поддержки. Мы встречаемся каждое воскресенье для групповой терапии, а затем ходим разрезать и сдувать шины возле рандомных офисных зданий в качестве развлечения. — Я хочу верить, что ты шутишь, — усмехается Ойкава, — но… Он просто расправляется с арахисом с невозмутимым лицом. Оттуда ночь кажется гротескно ностальгической. Они заканчивают тем, что получают свою вторую порцию еды и напитков, пытаясь сделать селфи для их старого группового чата Сейджо, несмотря на ужаснейшее освещение в помещении, и получают при этом ещё больше взглядов и хихиканья от студенток за соседним столом, когда они начинают громко подпевать старой песне SMAP, которая была популярна, когда они были ещё моложе. Они запоздало делят между собой непристойно гигантский кусок торта в честь прошедшего дня рождения Ойкавы, и Ханамаки пытается завязать вишнёвый стебель языком, но чуть не задыхается. Мацукава берёт оставшуюся половину кувшина пива и выпивает всё одним гигантским глотком, а Тоору в течение двух секунд беспокоится, было ли видео «достаточно хорошим для моей истории в инстаграм». И в итоге всё равно публикует его. Ивайзуми думает, что он, вероятно, мог бы потратить век, чтобы обшарить этот мир, исследовать каждый уголок земли и всё равно не смог бы найти правильных слов, чтобы объяснить, как же сильно он скучал по этим неисправимым ублюдкам.