Погоня за золотом

По их меркам ещё не так уж и поздно, когда они решают покончить с этим делом. Среди них есть два трудоголика — один более саморазрушительный, чем другой, и две ночные совы, которых можно было бы найти в баре, или где-то в Кабукитё в совершенно обычный день. Но сегодня необычный день. Это один день и один прыжок от открытия Олимпийских игр; двадцати трёх часовое путешествие Ойкавы с парой часов сна на этих неудобных пластиковых сиденьях в аэропорту — Тоору начало накрывать. Несколько раз за ночь он кладёт щеку на плечо Хаджиме, и у него нет ни сил, ни желания поднимать голову обратно, даже во время обмена колкостями с Ханамаки. И именно тогда Ивайзуми решает оплатить счёт и вывести их отсюда. Они собирают разбросанные арахисы по периметру своего стола, застенчиво кланяются своему официанту и шаркают на улицу в душную, влажную ночь. — Чёрт, — говорит Ханамаки, пиная ногой камушек по пути. У него голова опущена и немного побаливает. — Не могу в это поверить. Думаю, в следующий раз мы увидим тебя по телевизору. Мацукава усмехается. — Чёрт с ними, Ойкава. Хаджиме фыркает. — Знаете, я вообще-то прямо здесь. — О, не обращай внимания, Ива-чан. Ты же знаешь, какой он. Терпеть не может, когда на него не обращают внимания больше секунды, — в его глазах искрится веселье. — И ты меня знаешь. Я проделал весь этот путь не для того, чтобы дать им что-нибудь еле тёплое. Хаджиме пристально смотрит на Тоору. Ойкава, честное слово, сияет. Это могла быть ночь: летний ветерок, пронизывающий насквозь, его старые друзья по обе стороны от него, его живот, набитый вкусной едой. Но Ивайзуми не думает, что это что-то настолько преходящее, временное. Есть что-то более мощное, мерцающее под радужками. Мерцающие искорки счастливого золота в тёплом шоколадно-коричневом цвете, когда тот просвечивает сквозь них. Что бы это ни было, оно приятно лижет живот Хаджиме, его грудь и наполняет до краёв. Прежде чем Ивайзуми полностью осознаёт свой совершенно откровенный взгляд, он обнаруживает, что улыбка Ойкавы отражается на его собственных губах. — Итак, скажи мне, — говорит Ханамаки, когда Хаджиме возвращается в реальность, — как обстоят дела с безопасностью в Олимпийской деревне? Я имею в виду, безопасно ли там в плане посещений? Или там найдётся свободное место для двух парней, чтобы выполнить Миссию Невыполнимую в помещениях для Аргентины? Ойкава закатывает глаза. — Мне потребовалось целых два часа, чтобы пройти проверку безопасности и сдать свои сумки пораньше. Не самое приятное было времяпровождение. — Это только первая проверка безопасности, — уверяет его Ивайзуми. — После этого ты просто показываешь им свой значок, входя и выходя. Ханамаки ухмыляется, коварно потирая подбородок указательным и большим пальцами. — Итак, ты хочешь сказать, что Миссия Невыполнима на самом деле выполнима? Большая рука Мацукавы ударяет друга по затылку, заставляя его сделать пару шагов вперёд. — Хватит с меня этого дурачества, чувак, — протягивает он, не обращая внимания на его вопль. — Можешь сказать Ойкаве, что он выкопал себе канаву на дороге, и поспал в ней? Тоору просто сжимает губы в тонкую линию, всё ещё слабо улыбаясь. Мацукава кладёт руку на плечи своего лучшего друга и начинает насильно тащить его прочь. — Мы скоро поймаем вас двоих, — кричит он им в ответ. Ханамаки прекращает бороться, позволяя уводить себя буквально за шею. Но он всё же смотрит на них из-под руки Мацукавы и одними губами произносит «держи меня в курсе», имитируя пальцами телефон возле уха. После этого они скрываются из виду в толпе. Хаджиме кладёт руку на плечо Ойкавы и начинает его подталкивать вперёд. — Давайте двигать. Ойкава оседает на него, упираясь подбородком в плечо Хаджиме. — Мы поедем на автобусе или на поезде, Ива-чан? Быстрый поиск в гугл-картах — затруднённый неоднократными попытками Ойкавы выполнить поиск в телефоне Хаджиме через плечо, несмотря на то, что его ударили, — говорит им, что они в часе езды от Деревенской Площади. Ивайзуми, как правило, редко ловит такси, особенно в центре Токио, но под глазами Ойкавы начали появляться фиолетовые, огромные синяки. Взгляд Ивайзуми задерживается на них. Когда они проносятся по районам через узкие, незнакомые улочки, сидя на заднем сидении, Ойкава суёт свой телефон в лицо Хаджиме и увеличивает яркость на максимум. — Посмотри на это, — требует он, игнорируя хмурого друга, чуть не ослепшего от яркого экрана. Ватари написал ответ на историю Тоору в инстаграме: Надеюсь, вы все будете осторожны, сэмпай! А от Кьётани чуть другое: Если он умрёт, я застолблю его бабки первым. — Должен ли я сказать ему, что всё достанется тебе, Ива-чан? — воркует Тоору. Но Хаджиме просто закатывает глаза; он перестал позволять себе подобные колкости, когда перестал играть в волейбол. — Да, да, — это всё, что он говорит, и отмечает удивление Ойкавы. — Хм, ничего себе. Когда ты успел повзрослеть? Ивайзуми снова закатывает глаза. — Я всегда был таким. Кто-то же должен был обуздать тебя, ага? — Как грубо. Меня не нужно было сдерживать. — Ты бы растоптал Кагеяме все пальцы на ногах, если бы я не ударил тебя с разворота в стену первым. Обида омрачает лицо Ойкавы, но, не в силах возразить, он протягивает руку, чтобы ткнуть Хаджиме в лоб вместо какого-либо реального аргумента. Такое ребячество… Скорее всего, он останется таким навсегда. Ивайзуми хватает его за запястье, забавляясь больше всего на свете. Когда его пальцы сжимают тонкие кости, он замечает, как Тоору напрягается, чтобы вырваться из хватки. Даже в такой ситуации чувствуется его огромная сила. И он такой тёплый. Хаджиме слишком вспыльчив, поэтому он обычно не замечает таких вещей и какие-то мелкие детали в других людях. Но ощутимый жар постепенно проникает под кожу его пальцев, и Ивайзуми думает, что аргентинское солнце, возможно, вплавилось в тело Ойкавы, как ядерная реакция. В первый раз, когда он держал Тоору за руку — худую и липкую, какой она была тогда, — им было по пятнадцать, Ойкава насильно тащил его на праздник Звёздного света в Сендае в самый разгар зимы. Хаджиме был полон решимости сопротивляться, словно маленький бунтарь, но, чёрт возьми, Тоору выглядел таким невероятно счастливым, окруженным вихрем волшебных огней и звоном колокольчиков, так что Ивайзуми не смог бы уйти, не смог бы бросить его. Когда он отпускает запястье Ойкавы, то ярко чувствует, что потерял что-то ценное. Тоору спокойно потирает запястье, а серия сложных, нечитаемых эмоций вырисовывается на его лице в слишком быстрой последовательности. Паника кольнула Хаджиме в грудь. Блядь. Как долго он держал за руку? — Твои прыжковые подачи, должно быть, стали ещё убийственнее, — говорит Ивайзуми, потому что волейбол всегда был той темой для разговора, которой можно понизить концентрацию неловкости. Или хотя бы попытаться. Взгляд Ойкавы скользит по его лицу, будучи всё ещё немного озадаченным. Но потом он сменяется чем-то очень милым. Тоору говорит: — Э-э-э, Ива-чан. Нет смысла пытаться вытянуть из меня какие-то секреты! — Это не так… — Конечно, я готов рассказать тебе о своих прыжковых подачах, только если ты скажешь мне, с кем из членов твоей команды ты работал это время, — он хлопает ресницами, пытаясь выглядеть как можно привлекательнее. — Вот значит как. — Ой, да ладно тебе. Мы оба знаем, что я во всём разберусь в любом случае. Он, наверное, так и сделал бы, вынужден признать Хаджиме. Команде нужно быть особенно осторожной. Одно неверное движение, одна секунда колебания, одна заминка, и тот выяснит все слабости, которые Хаджиме неустанно пытался исправить за эти несколько месяцев. Но всё, что он говорит, это: — Тогда удачи с этим, — самым ровным тоном, на который был способен. Ойкава устраивает какое-то дурацкое шоу, расчесывая волосы пятерней и высовывая лицо из приоткрытого окна автомобиля, чтобы притвориться, будто Ивайзуми нет. Они сейчас ехали недалеко от Деревни. Если бы Хаджиме верил в то, что его лучший друг способен молчать больше пяти минут, прежде чем его навязчивая потребность болтать взяла бы над ним верх, он действительно мог бы начинать беспокоиться. Вместо этого его лицо расплывается в широкой улыбке. Чёрт возьми, он скучал по нему. Он даже не осознавал, как сильно скучал по нему, пока не понял, что скучал даже по его глупым, раздражительным крикам о желании привлечь к себе внимание, замаскированное под истерику. Ивайзуми скучал по его таким возмутительно идеальным волосам, даже по тем маленьким, которые вставали дыбом у него на руке, когда он был особо раздражен. Ему не хватало гнусавости, которую приобретал его голос, когда Тоору пытался быть милым, но терпел неудачу. Он скучал по тому, как его собственное плечо становилось для Ойкавы естественным местом отдыха, когда тот уставал. Как это было удивительно — снова видеть Ойкаву, снова прикасаться к нему. Хаджиме вспоминает июль 2013 года, лето, которое было слишком жарким и меланхоличным, чтобы нормально его пережить, не имея ни малейшего понятия, когда в следующий раз они снова увидятся. Ойкава плёл ему какую-то чушь типо «Не скучай по мне слишком сильно!». А Ивайзуми в ответ произнёс, что теперь он наконец-то обретёт спокойствие. Последующая поездка из аэропорта стала рекордом — это был самый долгий час в его жизни, когда тяжелый груз неприятно давил на его желудок, а сердце буквально хотело выпрыгнуть из груди всю поездку на автобусе домой. И оно выпрыгнуло — на его месте образовалось пустое место, где когда-то была непрерывная болтовня Ойкавы и его раздутое эго. Месяц спустя Хаджиме стоял в бесконечной спирали очереди на таможенной линии в аэропорту Лос-Анджелесе с паспортом и смятым посадочным талоном в руке. Его отец поехал с ним, что он ценил в глубине души. Нужно будет узнать, какая разница во времени с Сан-Хуаном. Но об этом позже. Следующие несколько дней он обустраивался в своей новой квартире, бродил по кампусу Калифорнийского университета, держа в голове карту нового города. Калифорния была большой и очень просторной. Было слишком много открытой местности, что было непривычно для Ивайзуми. Здесь не было семейных магазинов, но вместо этого на каждом углу стоял 7-11, и всё было слишком уж завышено, исходя из стандартов Хаджиме. Гламур сочился буквально из каждого прохожего, даже находясь так далеко от Лос-Анджелеса; одежда от Гуччи, бальзамы для губ из Сефоры за тридцать долларов и нарощенные ресницы. Это была скорее атмосфера Ойкавы, нежели его собственная. Поэтому Ивайзуми охренеть как сильно скучал по этому проклятому мудаку каждый божий день. Так сильно скучал, что у него физически болели кости. Вскоре отец уехал. И было вполне естественно, что в тот же вечер Ивайзуми открыл скайп на своем ноутбуке, позвонив Дерьмокаве впервые с тех пор, как уехал за границу. Между ними было всего четыре часа разницы. Это, по мнению Хаджиме, было самой удивительной вещью в Калифорнии. Сияющая улыбка Ойкавы озарила его с другого континента, и в груди Хаджиме разлилось спокойствие и тепло. — Обустроился, Ива-чан? Хаджиме пожал плечами. — В значительной степени. Как поживаешь? — Хорошо, хорошо, — он был странно раскрасневшимся, а его подбородок дрожал от усилий сдержать улыбку. Когда Тоору снова заговорил, у Ивайзуми перехватило дыхание. — На самом деле очень хорошо. Сегодняшняя тренировка прошла великолепно. И он был там, Ива-чан. Бланко-сан был там! Он подошел, сел и стал смотреть, как я играю. Он сказал, что я правда хорош. Если бы он был, может быть, лет на пять моложе, то драматично упал бы в обморок, касаясь пальцами чёлки на лбу. Но вместо этого он прямо-таки светился изнутри. Сияющая улыбка Тоору озарила его, и Хаджиме сразу понял — он счастлив. Ойкава был счастлив в Аргентине. Он был на шаг ближе к своей мечте, к своему кумиру, даже ко всей той мести, которую он пообещал половине Сендая перед своим драматическим уходом. Не имело значения, что Тоору находился в десяти тысячах миль от дома и едва справлялся со своим плохим английским. Он делал именно то, ради чего приехал туда. Он нашел себе место под солнцем для великих деяний. Он продвигался вперёд, дюйм за дюймом. И, чёрт возьми, Хаджиме отпустил бы его. — Я смотрел свой кампус, — сказал он Ойкаве. — Он просто огромный. И очень зелёный. Здесь есть хорошая программа для тренеров, и мне сказали, что они помогут мне найти летнюю стажировку, если я того захочу. — Это очень здорово, Ива-чан! Я так рад за тебя! — Да… Но не должен… — затем он ухмыльнулся. — Ты должен быть осторожен. На долю секунды на лице Ойкавы промелькнул шок, прежде чем он улыбнулся в ответ. Его голос понизился на несколько октав. — И тебе того же, Ива-чан. И именно это помогло ему пройти через всё. Вот что помогло ему пережить свой первый год в Калифорнии — дух соперничества, который пульсировал и всегда присутствовал между ними; эта навязчивая потребность превзойти Ойкаву и выйти победителем, чтобы, когда они снова встретятся, могли размять свои бицепсы, показать свои блестящие медали и разделить объятия, которые, казалось, были заслужены по праву. На следующий год он найдёт Ушиджиму в Ирвине, и Такаши Уцуй после многочисленных тренировок станет частью жизни Хаджиме. А затем он будет раздраженно шаркать по аэропорту Нарита в четыре часа утра со всей своей жизнью в чемодане, и безумно хотеть спать. Потом найдёт Ханамаки, ожидающего у выхода с картонной табличкой ИВАЙЗУМИ и столь необходимой чашкой чёрного кофе. А потом, несколько странных лет спустя, он снова увидит Ойкаву. Он снова увидит Ойкаву, и они обнимутся, а мир вокруг них исчезнет. Тоору будет пахнуть шикарным, пьянящим одеколоном, который Хаджиме подарил ему на выпускной в средней школе, и Ивайзуми это заметит. Он сидел рядом с Ойкавой на заднем сиденье такси и думал о том, как удивительно, что между ними было не так уж много километров. Благо, не океаны, континенты и много-много лет. Он протягивает руку и щиплет Ойкаву за ухо просто потому, что может. Тоору вздрагивает и отворачивается от ветра, треплющего его челку, чтобы в ужасе посмотреть на друга. Но не шевелится, чтобы прикрыть ухо. — И что же это было? Хаджиме не может сдержать смеха. — Ничего. — Хм… — Ойкава невольно смягчается. Он тоже смеется. — Ты превратился в чудака, пока меня не было, Ива-чан. — Может, и так, — шутит Ивайзуми. Ойкава издаёт ещё один смешок, прежде чем повернуться, чтобы открыть окно и смотреть в него до конца их пути. Когда он опирается на свои скрещенные руки, ветер обдувает его лицо, открывает лоб и хлещет его щёки. Тоору закрывает глаза и радостно напевает какую-то песню, играющую в машине. Он выглядит красивым, свободным и чертовски счастливым, и гребаная грудь Хаджиме предательски начинает болеть, сердце стучит где-то в ушах. Он поворачивается, чтобы посмотреть в своё окно, но всё, что он может видеть — отражение лица Ойкавы. Хаджиме с трудом сглатывает. Может быть, он действительно стал чудаком.