В оттенках Питера

Громко гремело вдалеке. К вечеру должно дойти до центра Питера, а пока бушует ближе к северу, заслоняя горизонт черными тяжелыми тучами. Над северной столицей небо всегда низкое, это неизменная константа, но угольная тьма придавливала сильнее, не давая пространства даже на вздох. Сережа надеялся на ливень, на сияющие молнии, на оглушительный грохот, от которого разрывало бы барабанные перепонки. Ему хочется чего-то яркого, почти болезненного, чтобы сердце стучало, как бешенное, чтобы пульс зашкаливал, взрываясь под кожей. Он устал серости, которая утягивала его в беспросветную тьму, унылую однообразную жизнь, в которой перспектива черкануть лезвием по коже казалось все лучше и лучше. Сережа задыхался в своей депрессии. Антидепрессанты помогали все меньше, несмотря на увеличивающуюся дозу. Тремор рук стал постоянным, карандаш из рук падал постоянно, что линию невозможно было прямую провести. Он потерял и музу, и способность творить. Потерял смысл жизни. В нем осталась скопившееся безумие, гнев и боль. Они закружились внутри вихрем из крови, тьмы и черных перьев, что не давали ему покоя ни днем, ни ночью. Во сне они преследовали его оглушительным карканьем, что превращался в яростный мстительный смех. Днем перед глазами стояла серо-кровавая пелена, как фильтр на камере, отчего мир потерял привычные очертания и цвета. Как долго это может продолжаться?! Приятно шумят потревоженные волны, разбиваясь о берег. Грязная пена скопилась на берегу среди песка и камней. Слева на автостраде шумели машины, несясь по вантовому мосту, разрывая спокойствие и умиротворение побережья Финского залива. Иллюзия природы разрушалась этим гулом артерии города. Да и парковые дорожки позади и гладкий асфальт не придавали природности. Сережа сидел на обломке старой бетонной колонны, которая непонятно почему была на этом пляже. Наверняка это были остатки прежней набережной, но теперь они были завалены песком, из камня торчали ржавая арматура. До темной грязной воды было достаточно расстояния, но в прилив, если прижаться к обломкам спиной и вытянуть ноги, то вода могла лизать пятки. Это было их место. Они здесь с Олегом оставались наедине, прячась за бетоном от людей. Здесь Сережа рисовал свои первые заказы, бросая на полотна графитовые наброски, упиваясь далеким полотном воды и близостью Олега, чье присутствие успокаивало, настраивало и делало счастливым. С ним Сережа возносился в небеса, видя рядом только его тень или упиваясь перекатом его могучих плеч, скрытые одеждой. Разумовский знал, какое это тело без всего, упивался им снова и снова. Закрывая глаза, он пытался его вспомнить, но не мог с точностью воспроизвести его черты. Сереже было страшно, что он его забывает. Забывает самого любимого человека. А ведь Разумовский не хотел его отпускать, хотел связать, чтобы не уходил, хотел заставить, вынудить остаться. Но только все испортил и потерял любимого человека, который был смыслом всего. Он сидел на бетоне, который когда-то впитывал теплоту их тел, был свидетелей их поцелуев и неловких касаний, хранил их тайны и признания. Сидел, обняв себя за колени, тупо глядя на грязную пенистую воду. В душе у него было также — болотно-бурая жижа, в которой были вихры песка, ила, мусора и водорослей. Грязь поднялась со дна, оседая на разуме, чувствуясь на языке горьким привкусом. Сколько он уже так? Час, два? А может безжизненные пустые два года?! Сережа цепляется пальцами в отросшие волосы, болезненно оттягивая. Он не хочет в боль и пустоту возвращаться. А такие мысли только утянут в самое пекло, которое его сожжет, оставляя пустым сосудом с горсткой пепла. Ему хочется ливня. Хочется стены холодной воды, что била бы в лицо и плечи, чуть ли синяки не оставляя. Хочется, чтобы все внутри все перевернулось, встрепенулось, воспарило. Ему хочется жизни. А жизни у него нет. Больше нет. Он встает на ноги, соскочив с бетона. Из-за тонкой подошвы кед хорошо чувствовались острые камушки, неприятно давя на ступни. Хотелось бы дождаться грозы, но на этом месте больше было невозможно. Воспоминания давили настолько, что ему чудился хрипловатый низкий смех Олега, который заставлял сжиматься сердце. Сережа мрачно пошел на выход из парка, глядя под ноги. Хотелось домой. Но дома не было, по крайней мере в эмоциональном смысле. Дом где-то воевал не понятно зачем, и не понятно за что. Ему не нравилась Беговая. Новая, стеклянная, безопасная с закрытыми платформами. Но как же прекрасны старые станции. Алая мозаичная Маяковская, прекрасная пафосная площадь Восстания, изящная Пушкинская… А Автово, господи, насколько она великолепна и величественна! Сережа любил атмосферу Петербурга, старого исторического города, полного своей особой атмосферы. И Разумовский ненавидит такие вот нововведения, вроде Беговой или «чайника». Но метро восхитительный способ передвижения, лишь множество людей напрягало, да периодическая давка. Сейчас Сережа смог сесть и вытянуть длинные ноги в проход. Он мрачно рассматривал носки кед, с мелкими капельками грязи. Не хотелось дышать. Не хотелось думать. Как странно быть уставшим, когда не нагружен ничем — ни физически, ни ментально. Усталость приходит непонятно откуда и не уходит, держа в своей паутине, оплетая тело и разум. Хотелось плакать, но не было сил. Хотелось кричать, но не было голоса. Хотелось всего… Ничего не было. Улица встретила запахом мокрого асфальта и яркой вспышкой практически в черном небе. Волосы моментально намокли и прилипли к лицу. А Сережа просто стоял посреди площади, запрокинув голову и прикрыв глаза. Ливень был такой, что не видно было дороги, а капли больно били по векам, но как же было хорошо. Одежда впитала воду, прилипла к щуплому телу. Забил озноб, усиливая тремор. Хорошо. Так плохо, что было хорошо. Сережа побрел в сторону пустой квартиры, наступая во все лужи, рассеянно глядя на бегущих прохожих. Муть в голове только усилилась, но холод пробирал до костей, давая хоть какое-то ощущение жизни — бессмысленной и холодной, но все же жизни. Он беззвучно смеялся, глотая свои хрипы вперемешку с дождевыми каплями. Хотелось захлебнуться в ближайшей луже, в которую он резво прыгнул, скалясь в кривой диковатой улыбке. Он кружил под водой, запрокидывая голову, тяжело дыша, выбивая из себя хрипы. Когда это кончится? — Серый? — прорезал серость хриплый глубокий голос. Сильнее огрубевший, ставший более пустой. Пустой, как и Сережа. Был ли это мираж его больного разума? Был ли это бред его уставшего мозга? Или предсмертный крик его души? Он стоял в старой кожаной куртке, в потертых камуфляжных штанах. Черная короткая, но неухоженная борода слиплась от дождя, как и слегка отросшие темные волосы. Потрескавшаяся загорелая кожа, на лице и открытых запястьях виднелись кое-где мелкие росчерки шрамов. Он уходил не таким. Помнился совершенно другим. Можно ли тогда это считать реальностью? Сережа приблизился. Он дышал в чужое лицо с застывшим потерянным выражением, искал в серых глазах чего-то. Что-то знакомое. Небо осветилось яркой вспышкой, а воздух взорвался от грохота грома. В глазах напротив застыл неприкрытый ужас, а крепкие плечи вздрогнули. Тонкие потрескавшиеся губы приоткрылись, а грудная клетка стала чаще вздыматься. Чужой дикий страх обжог губы Сережи, он приоткрыл рот, чтобы поймать его языком, он слизывал его вместе с холодными дождевыми каплями с горячей поврежденной кожи. — Испуганный волчик пришел домой, поджав серый хвост? — усмехнулся немного жестко Сережа. В чужих глазах отразилась потерянность и отчаяние. Такие живые, яркие эмоции. Настоящие. Разумовский впился в них, урывая с чужим дыханием, слизывая с его языка, овладевая ртом. Он насыщался ощущениями, которые сам потерял, и причина этого стояла, растерянно хлопая мокрыми ресницами, не зная куда девать руки. Прекрасные крепкие руки, увитые венами, с выделяющимися крепкими мышцами. Новая вспышка и грохот. Цепкие мозолистые пальцы судорожно вцепились в плечи Разумовского, ощутимо сдавливая. Больно. Ощутимо. Живо. — Поднимайся, сейчас же, глупый Волк, — прохрипел властно Сергей. — И больше я тебя не выпущу. Ты дома. — Я дома, — просипел Олег. От его голоса Сережа вздрогнул. Он скучал.