Far longer than forever

Чонгук всю жизнь бесхитростно верит: нет на свете пьедестала, который можно уступить. Объявись при дворе лучник, что в мастерстве превосходит принца, костьми поляжет, сотни раз порвет тетиву и сотрет в кровь руки, но обстреляет. Встанет кто на пути, будь он глухой, немой, слепой — найдет, чем достучаться и смести с дороги. Чтобы один раз за все годы Тэхена обыграть в шахматы, Чонгук девять месяцев на безостановочную практику тратит. И больше никогда не соглашается разыграть партию, чтобы не пришлось тратить еще больше. Что не покоряется — извести, раздавить, уничтожить. Что притягивает — не распознать вовремя и оттолкнуть от себя как можно дальше, не разобравшись в природе своих чувств. Что всего дороже — впаять в клетку ребер и защищать как собственное сердце. Правило надежное, как закаленная сталь, да только и оно дает трещину. Со слишком большим опозданием Чонгук учится отличать, что ему взаправду дорого. Ветер гуляет по земле да смотрит на звезды: как высоко нужно взлететь, чтобы вас коснуться? На какие ухищрения пойти, чтобы тебя разыскать? Пока продолжаются поисковые операции, пользуясь своим титулом, альфа вызывает на променад первого министра Далосса, оторвав того от государственных дел и вынудив в кратчайшие сроки примчаться в Чамберг. Не одного, а в компании скудной стопки материалов и записей, что остались после побега Ротбарта от смертного приговора и тайно хранились в королевских архивах. Больших иллюзий о том, что это сильно поможет, Чонгук не строит, но имеет слишком мало возможностей узнать, с чем имеет дело, а потому зубами вгрызается в каждую. К себе он вызывает придворного мага и звездочета, чтобы вместе с ними, сломив гриф секретности под обреченным взглядом далосского министра, попытаться собрать хоть какие-то крупицы информации. Они оккупируют библиотеку с таким решительным видом, что слуги чураются к ней приближаться. — Прошли годы, все могло измениться, — хмурит брови министр, не замечая, как нервно пальцы его принимаются комкать отворот на камзоле. Не отрываясь от записей, Чонгук отзывается: — Сэр, вы либо помогаете, либо перестаете нас отвлекать. Тот задыхается от возмущения, но молча сносит дерзость чамбергского наследника. Не имеет права выказать возражения, пока понимает, что по воле случая принц оказался посвящен в отвратительную королевскую тайну, увидеть свет которая не должна ни в коем случае. — Ваше высочество, известно действительно мало. Сохранилось немного, по большей части описаны свойства некоторых существ. Предполагаю, в них способен обращаться колдун, — звездочет поправляет хлипкие очки на носу, водя пальцем по бумаге. Чонгук со вздохом откидывается на спинку кресла, постукивая в задумчивости пальцами по губам. Взгляд его блуждает по резному потолку библиотеки. — Много их? Отвечает, сверившись с записями, придворный маг: — Здесь — не очень. В основном хищники и охотничьи птицы, — близоруко щурится он. — И какое из них сильнее всего? Через мгновение тишины, нарушаемой шелестом страниц, которые повторно пролистывают маг и звездочет, подает голос далосский министр, стоящий в отдалении: — Химера. Принц обращает к нему глаза и, заметив, что тот исчерпал свой словесный лимит, изрядно перенервничав, мрачно улыбается: — Подробнее, будьте так любезны. Министр, доселе с увлеченным видом разглядывавший вереницы книг на полках, складывает руки за спиной и нехотя продолжает: — Самым сильным воплощением Ротбарта, которое мы лицезрели, была химера. Огнедышащее чудовище с волчьей мордой, туловищем козы и змеиным хвостом. Крылатое и свирепое существо. По тому, как пробегает тень по лицу мужчины, становится очевидно, что образ химеры в его воспоминаниях вызывает нешуточный страх. Чонгука с детства кормили рассказами о той войне. О том, как Далосс выжигал леса за одну ночь и как нагонял на Чамберг диких зверей, что обгладывали человеческие кости и оставляли после себя кровавые озера. Все происходило быстро и стремительно, чамбергским войскам пришлось потратить уйму сил на то, чтобы удержать позиции при больших потерях и даже потеснить Далосс к границам. Тогда казалось, что противник изобрел хитроумный и жестокий способ молниеносных атак. Теперь пазл складывался, являя картину целиком: их землю жгло пламенем из пасти чудовища, их плоть раздирало его клыками. Удивительно, что, даже обладая таким преимуществом Далосс пошел на уступки, не сумев завоевать главенствующие позиции над Чамбергом, и стороны пришли к выгодному обоим королевствам миру. Со слов министра Чонгук кривится, но больше никак своей неприязни не выказывает. До сих пор он встречал воинов, чья жизнь была искалечена в тех боях. Чьи кости так и не срослись, чьи близкие сгорали заживо, чье сознание больше никогда не станет прежним и ясным, потому что, закрывая глаза, они все еще видят кровавое поприще войны. Правых на войне быть не может. Тем не менее, чтобы смерть и боль людей имела в ней смысл, игра должна быть по меньшей мере честной. — Как победить химеру? — не сводит альфа глаз с замершего как вкопанный министра. Тот отводит взгляд, замявшись. Волна гнева, окатившая Чонгука, вынуждает его сжать в кулаке страницу, по которой тут же разбегаются заломы. Он оборачивается к склонившимся над записями альфам: — Делайте что хотите, но узнайте, как его победить. Не имеет значения, в какой ипостаси. Звездочет переглядывается со старым магом, они кивают друг другу. — Сделаем все возможное, Ваше Высочество. Возможное, невозможное — Чонгуку без разницы. Пока Тэхен находится неизвестно где в лапах темного колдуна, пока ему угрожает опасность, сделать нужно что угодно, а на меньшее принц Чамберга не согласен.

***

Предавшись размышлениям, он выходит глотнуть свежего воздуха ближе к вечеру, прохаживается по палисаднику, где матушка заботливо возводит розовые кущи. Здесь веет медовым ароматом цветов и слабым духом тины от пруда, оттенками алого, белого, кораллового пестрят бутоны, чьи стебли исправно подвязывают к каркасам, чтобы не клонились к земле от тяжести собственной красоты. Любовь матери к своему нескромному саду до того велика, что неудивительно, как легко Чонгук встречает ее, склонившуюся над темно-бордовыми, почти черными в сумерках розами. Королева отвлекается на звук шагов и поднимает глаза. Они у нее очаровательные: морщинки точно лучики разбегаются в стороны, выдавая частую улыбку, а взгляд светится умиротворением. — Как хорошо, что ты здесь! — она выпрямляется, расправив складки на пышных юбках, — Поможешь мне выбрать цвет роз для торжества. Одухотворенное лицо мгновенно выдает мечтательность и беззаботность ее натуры. Альфе требуется добрых полминуты, чтобы сообразить, о каком торжестве идет речь. Точно с исчезновением Тэхена перестали существовать и поводы для радости. К счастью, он успевает вспомнить прежде, чем оскорбит матушку своей забывчивостью. — Это для вашего юбилея? Королева кивает и вновь ласково смотрит на темные розы. — Я понимаю, для тебя настали не самые светлые времена, — пальцы ее подцепляют с земли большие садовые ножницы, умелыми движениями она аккуратно срезает цветок, чтобы после поднести к лицу и с одобрением рассмотреть, — Но ты ведь придешь? Мне будет грустно, если даже в день рождения матери сын не сможет отвлечься от поисков. Она, лукавая, исподтишка подглядывает за тем, как Чонгук поджимает губы. — Приду, мама, — вздыхает принц. — Это хорошо, — лицо ее озаряется улыбкой, — Что до поисков, как ваши успехи? Чонгук отзывается слишком быстро, чтобы это не выдало его напряжения: — Я в процессе. Стараюсь, — и добавляет через мгновение, подкрепляя свою уверенность, — Я его разыщу. — Об этом мне тоже хотелось поговорить с тобой, дорогой. Когда матушка к нему оборачивается, принц мгновенно становится натянут, как струна. То, как меняется выражение ее лица, заставляет ощетиниться, предчувствуя неприятный тон разговора. — Вас что-то беспокоит? Вразрез с помрачневшими глазами, звучит королева до того осмотрительно и ласково, что тотчас одолевает еще большее желание отбиваться от ее слов точно от ударов мечом. — Ты большой молодец, что ищешь Тэхена. Весь Далосс будет нам по гроб жизни обязан, если поиски увенчаются успехом. Но, Чонгук, я прошу тебя, будь готов к любому исходу. Мы оба надеемся на то, что все образумится, и все заживут долго и счастливо в мире и согласии. Но на случай, если все сложится иначе… Она делает паузу, приблизившись к альфе, и бережно вкладывает розу в его нагрудный карман, оставляя темный бутон кокетливо выглядывать наружу. — Присмотрись и к другим омегам. Я пригласила на торжество самых-самых красивых омег из благородных семей, — заканчивает она, оставив ладонь покоится на его груди. Чонгук вскидывается, доселе внимательно следивший за ее руками: — Каким еще омегам? — цедит он сквозь зубы, чувствуя, как вскипает кровь. — Чонгук, мир не стоит на месте, даже если случается несчастье. Ты наследник престола и в любом случае должен остепениться и завести свою семью. Он не выдерживает, делая шаг назад. Ладонь королевы повисает в воздухе и, дрогнув, опускается. — Снова вы? Сначала все время убеждали меня, что я непременно должен на Тэхене жениться. А как только его похитили, оказалось, что ключевым звеном был даже не он сам, а свадьба? Его голос разносится над умиротворенным садом, пронзая его тишину точно стрела. Матушка отводит взгляд, вздохнув, как вздыхает всякий родитель, не сумевший достучаться до своего чада. — Тэхен у вас на глазах вырос, а вы так запросто окрестили его мертвым? Уже и замену нашли? — Я знаю, что далосский принц — не украшение, которое можно потерять и найти новое, — голос королевы леденеет, когда она видит, как вскипает альфа, — Все, что я говорю, это лишь от желания устроить своему сыну лучшую жизнь. Если ты хотел жениться на самом красивом омеге, женись, я тебе помогу! Согласись, как бы ты ни старался, надежды на чудесное возвращение Тэхена мало… — Не соглашусь. Чонгук сжимает и разжимает кулаки, успокаивая себя. Он помнит, что именно произнес перед лицом толпы в тот злосчастный вечер. Он не винит их за то, что они услышали. Он не хочет оправдываться и объясняться — по крайней мере, если в этой толпе больше не стоит Тэхен, который мог бы услышать. Прошло много лет, на протяжении которых чамбергский принц упорно убеждал и себя, и всех вокруг в том, как яростно ненавидит своего суженого. А на деле своим отношением выделял, как особенного. Только способы выбирал как распоследний болван. — Представьте, что я цветок, — произносит он, вынув розу из кармана и протянув матери, — Вы и отец — почва, из которой я вырос. А Тэхен — солнце, к которому тянутся мои лепестки. Вокруг можно развесить кучу фонарей, но их красивый и яркий свет не нужен мне, чтобы выжить. Только солнце. Его любовь годами бродила вокруг да около, и ее было не узнать с первого взгляда. Она не похожа на то, что встречалось раньше, каркас ее из чужеродных костей, хоть смотрит она знакомыми глазами. Она выжидала, пока принц дорастет и созреет, чтобы ее признать. Просчиталась и нагрянула, пока он не был готов: а Чонгук и рад, сломя голову помчался словами разбрасываться, а толком ничего и не сказал. Теперь, пока не договорит, покоя не увидит. Если нужно, звезды переиначит, чтобы указали дорогу. Сдвинет горы, осушит реки, пока все не испробует, не остановится. — И где ты понабрался таких метафор? — качает головой, улыбаясь, королева. В сумерках едва различимо, но окрашиваются румянцем щеки принца, — Ты упрямый юноша, всегда был самым упрямым, Чонгук. Тот только хочет возразить, она намеренно продолжает, останавливая: — Никто тебе не запретит Тэхена искать. Я всегда на твоей стороне, дорогой, даже если тебе кажется, что все наоборот. Просто дай маме о тебе позаботиться. Подари ей немного радости в юбилей. Чонгук чуть ли не стонет от отчаяния. Черта с два он бы согласился прийти на бал, знай заранее, что ему собрались сватать добрую половину королевства. Королева умело давила на потаенные точки его души, ответственные за совесть, а ему всегда становилось совестно, когда она говорила с ним таким тоном и глядела полными мольбы глазами. — Хорошо, мама. Я посмотрю на ваших самых красивых омег. А потом продолжу искать Тэхена.

***

Морфей его сторонится. Стоит сомкнуть веки, в полуночной тиши расцветают, заполняют все видимое пространство слова, которые альфа навсегда бы выбросил из головы. «Этот омега делает вид, что знает все на свете. Сыт по горло его напыщенностью!» Чонгук морщится, зарываясь лицом в подушку, со злостью бьет кулаком по перине. Щеки горят, пока в мысли его вплетается голос: «Посмотри на себя. Ты самый красивый омега, что я встречал…» И точно набатом бьет в ушах. Как жить на свете раскаявшимся идиотам? Случалось ли им умереть от бессонницы? Чонгук стонет в подушку, изо всех сил зажмурившись. Он клянется себе, что больше никогда не станет слепо следовать инстинктам и открывать рот до того, как убедится, что не ляпнет несуразицу. Клятва оказывается разбита тотчас же, когда некая сила неизвестного происхождения дергает его за волосы, а до ушей угрожающе доносится: — Даже попавший в капкан енот скулит приятней. Сверкает в темноте лезвие, когда Чонгук молниеносно выхватывает его из-под подушки и рассекает воздух, перевернувшись. Рука делает взмах туда-обратно и вдруг замирает у лица, точно скованная внезапным параличом. На кончик кинжала изящно и плавно опускаются крохотные ботинки. Проследив за ними взглядом, принц округляет глаза от удивления. На его постель, уперев руки в бока, сыплет мерцающей пылью нахальная фея Тэхена. И презрительно щурит диковинные глаза без зрачка. — Ну-ну, не стоит так пугаться, я спою тебе колыбельную. Чонгук откидывает руку в сторону, лишая фею опоры и вынуждая вспорхнуть в воздух. Альфа отбрасывает растрепавшиеся кудри со лба и хмурится. — Ты здесь откуда взялся, насекомое? Юнги смеется, ничуть не обижаясь на прозвище. С чамбергским дурачком его издавна связывало взаимное неприятие и стремление отточить острословие. Подобная связь сложилась не на пустом месте. Стоило далосскому королевичу спасти фею от лап паука, любознательный Чонгук не упустил возможности прикоснуться к неизведанному. Присвоить себе находку пытался долго и упорно. Исключительно в научных целях. Посмотреть там, что будет, если надрезать крыло. Подержать на свету. Опустить в воду. Всем этим он так омеге грозился, что в итоге получил по лицу в попытке отобрать крохотное сокровище. Тэхен так яростно отбивался, что альфа впервые в жизни испытал искренний страх перед кем-то столь мелкогабаритным. А спасенный Юнги на контрасте с далосским принцем его, конечно, истово невзлюбил. Фея делает пару оборотов вокруг своей оси, поднимаясь в воздух. В конце концов он повисает на кисточке балдахина, принимаясь слабо раскачиваться из стороны в сторону. Ехидно скалится: — Как знал, надо было сразу к министрам идти и на тебя время не тратить. Ты пока все обзывательства озвучишь, Тэхен в ожидании сто раз состарится. Слова его производят на принца внезапный эффект, пусть и не самый ожидаемый. Чонгук вскидывается, уставившись на фею во все глаза. — Ты знаешь, где он? Сбивая коленями одеяло, мгновенно подбирается к части кровати, над которой повис Юнги. Выражение лица альфы заставляет фею прийти в замешательство. — А ты, оказывается, догадливый, чего раньше скрывал? — щурится он, плавно качая ногами. Он повисает на одной руке, чтобы второй криво изобразить пожатие плечами. Глаза альфы сужаются, и он понижает голос: — Не играй со мной, крылатый. Не сейчас, когда дело его касается. От тона этого голоса даже Юнги пробирает озноб, пусть и не дрогнул ни один мускул на маленьком круглом лице. Тон его голоса заставляет фею передернуть плечами, мысленно отложив язвительные комментарии в долгий ящик, и неохотно согласиться: — Ладно, отставим полемику. Качнувшись особо сильно, он отцепляется от балдахина и изящно перескакивает через голову альфы, оттолкнувшись от его макушки. Падает в подушку, утонув в ней почти полностью. Обернувшийся Чонгук недовольно наблюдает за тем, как фея приминает под собой импровизированное ложе и усаживается поудобнее. — Выкладывай все, что знаешь, пока я не вооружился светильниками. При упоминании вещей, излучающих свет, Юнги морщит нос и глубже тонет в складках подушки. — Повежливее, пожалуйста, цивилизованные же люди. И нелюди. Нехотя, изобилуя саркастичными реверансами в сторону всеобщей глупости, Юнги делится тем, о чем осведомлен: кто, где и как должен получить сполна за то, что заставил наследного принца Далосса составлять компанию пресноводным. То и дело его прерывает град вопросов, которыми Чонгук сыплет точно фея пыльцой, но под конец рассказа обычно неугомонный альфа вдруг притихает. Чонгук в задумчивости прикрывает рот кулаком, и Юнги даже слегка настораживает сосредоточенный взгляд, которым утыкается альфа в складки одеяла. Закончив, фея выжидающе замолкает, пока ушедший в свои мысли принц сурово хмурится. — Ясно, — наконец сдержанно изрекает Чонгук тем мрачным тоном, с каким оценивают масштабы потерь после крупных сражений, — Значит, к югу от приграничных фьордов. Почему этого озера нет на картах? Он обращает внимательный взгляд к настороженному Юнги. Тот кривится: — Уверен, что стоит фею спрашивать? Тот только щелкает языком, соглашаясь. Через пару мгновений вдумчивой тишины альфа вдруг подскакивает с постели, принимаясь на ходу собирать разбросанную по комнате одежду и наспех натягивая на себя. — Ясно, — повторяет он все также сосредоточенно, — С воинами особо не подобраться, заметно. Маскироваться под торговцев смысла нет. Преступники в той части леса тоже не обживаются, ими не прикрыться. Он поднимает с пола свой меч, пробегается пальцами по бликам луны на лезвии, изучающе высматривая в отражении своих глаз нечто ему одному изведанное. Через пару мгновений меч с шумом опускается в ножны. — Отправимся вдвоем. Не рассиживайся, времени мало. У Юнги брови на лоб лезут так стремительно, что аж кожа начинает зудеть. — Знакома тебе, человек, такая вещь как самосохранение? В поход на колдуна собрался? — он кивает в сторону ножен, — Зубочисткой своей затыкать решил? Обернувшись, Чонгук озаряется до странного задорной улыбкой: — Ну. Разденусь и воспользуюсь тем, как он потеряет хватку под впечатлением. — О, небеса, мой человек взял себе в избранники идиота, — бормочет Юнги восхищенно. Чонгук усмехается, лицезрев на лице феи выражение полной обреченности, и возвращается к сборам. Луна на короткий миг освещает его точеный профиль, и Юнги подмечает, как принц лишний раз сжимает кулаки, прежде чем взяться за меч, унимая дрожь в руках. Не отвлекаясь, альфа добавляет: — Ни на кого бросаться с зубочисткой я не стану. Для начала пойдем на разведку, осмотрим территорию и как оттуда проще выбраться. Ориентироваться будем по ситуации. Я возьму стрелы с железным напылением, лезвие меча натру пчелиным воском… — А бантик на голову повяжешь? Когда Чонгук в смятении обращает к Юнги глаза, тот строит совершенно наивный вид и разводит руками. Колкость вырывается случайно, ведь пока Чонгук борется с волнением, стискивая зубы, фея предпочитает от него отшутиться. Не оценив иронии, альфа прищуривается: — Смешно. Да, очень смешно, насекомое. Можешь язвить сколько угодно, мне побоку. Мы берем с собой то, что поможет сдержать Ротбарта, если он обратится чудовищем, и идем за Тэхеном, — цедит он, склонившись над постелью. Из распахнутого ворота рубашки свешивается, блеснув в лунном свете, чеканный кулон с лошадиной мордой. Юнги цепляет его взглядом и возвращается к склонившемуся над ним лицу принца. Тот больше не улыбается, оставив смех для более подходящего случая. А глаза у него загораются. Загораются искрой ярости и решимости, что грозится взметнуться огнем, выжигающим дотла все живое. Лицо Чонгука преображается с этим взглядом, становясь будто разом красивее. Не оттого красивее, что искусно вылеплено, а потому что показывает его таким, какой есть: напуганным, но обретшим веру. Растрепанный, в ночной рубашке, с рассыпавшимися по плечам кудрями и мечом наперевес, Чонгук вываливает между ними груду указаний тем сдержанным тоном, каким Роджерс имел обыкновение перечислять его планы на день. В глубине своей маленькой звездной души Юнги хранит знание о том, каким болтливым становится Тэхен в приступах волнения. Но собранность Чонгука, которую тот вопреки тревоге набрасывает подобно плащу, становится для него открытием. Вздернув уголок губ, фея невозмутимо отдает ему должное: всегда знал, что Чонгук бестолковый, но не тупой. — Зубочистку главное наточи поострее. На ужин будет мясо.