Всего лишь проект

В каждом помещении есть те самые часы, о наличии которых становится известно лишь в тот момент, когда комната погружается в полнейшую тишину. Олег смотрит на них, невольно провожая взглядом секундную стрелку. Не уверен, что те висели в зале с самого начала, настолько их тиканье кажется оглушительным в этот момент. Зато Сергей, кажется, не слышит ничего. Взобравшись на стул с ногами, облаченными в новые брюки, с которых даже бирку никто снять не удосужился, он смотрит на лежащий на столе телефон. Кто же мог знать, что стоило брать водонепроницаемый... – И что мне с ним делать? Удобная трубка была. Олег, выдержав паузу, выпускает сгусток дыма из легких. – В рис положи. Может, и включится. – В рис, говоришь... – он берет трубку двумя пальцами, покручивает и кладёт на место. – Ну ладно. Волков хмыкает и утыкает ещё тлеющую сигарету в дно пепельницы. – Тебя только телефон сейчас волнует? – А что ещё? – Разумовский вскидывает голову. – Сантехника вызвали, с хозяином склада связались. Послезавтра уже все поправят. – Психотерапевта Лере тоже нашёл? Олег откидывается на спинку стула, сложив руки на груди. Сергей лишь фыркает, небрежно отмахнувшись. – Она в меде учится. Уверен, и не такие происшествия случались на ее практике. – Происшествия, значит, – Олег вдруг скалится, точно хищник. Сергей невольно подаётся назад, будто ему с силой давят на грудь. – Что за игры ты тут, блять, устроил, – зло цедит Волков. – Серый, я просил тебя. Ты дал мне слово, что не будешь ее мучить. – Да кто мучается? – восклицает Сергей с долей возмущения. – Я ее что, пытал? Бил? Насиловал? Я просто... Разумовский вдруг замолкает, напряжённо глядя куда-то мимо Олега. Он не может подобрать слов. Не может сформировать истинную причину: почему-то она была скрыта даже от хозяина. – Ты просто нашёл себе очередную игрушку и развлекаешься, – изрекает за Разумовского Олег. – Кризис середины жизни уже топчется на пороге, а ты вздумал использовать в своих спектаклях вчерашнюю школьницу, которая нам, напоминаю, нужна. Тебе в первую очередь. Как проект. От этих слов Сергей морщится и отводит взгляд в сторону. Слишком противоестественно это звучит. Он понимает, что в Олеге говорит вовсе не ревность, как могло показаться со стороны. Будь Сергей на его месте, вероятно, реализовывал бы свое недовольство более радикально. Много лет никто не смел вторгаться в их укоренившийся нерушимый тандем, фактически семью, и вот появился кто-то третий, и, вопреки ожиданию Сергея, что Олег по-волчьи будет защищать собственную территорию, он, напротив, взял под защиту чужака. И теперь скалит именно в его, Сергея, сторону свои зубы. Мучаясь противоречивыми чувствами, Разумовский проводит рукой по еще не просохшим до конца волосам. Лера после инцидента, получив комплект одежды (весьма сомнительной, стоит отметить, у Олега оказался крайне странный вкус на женские тряпки), сбежала почти сразу, оставляя Сергея фактически один на один с собственными мыслями по поводу произошедшего. Олег же только подливает масла в огонь. – Не ребенок она, – тяжело выдает Разумовский и на пару секунд утыкается лбом в поджатые колени. Складывается ощущение, будто он убеждает сам себя. – Не важно, сколько ей лет. Ты ей жизнь зачем еще больше усложняешь? Здорового сна мы ее и так лишили, давай еще выпотроши ей психику своими сценами. – Да что ты понимаешь?! Разумовский резко вскидывается, ударяя ладонями по столу. Подаётся вперед, сжимая зубы, с вызовом глядя на Волкова. Если тот рассчитывал на провокацию, она сработала отменно. – Я хочу ее, – зло цедит Сергей, не разрывая контакта. Но Олег не поддается. Сохраняет внешнее хладнокровие, и остается только гадать, как на самом деле он воспринимает эти слова. – Твои хотелки не раз оборачивались боком для нас обоих. Это непробиваемая стена. Сергей борется между желанием послать Олега к черту и просто уйти и жаждой доказать, что это не очередной каприз. Да даже если так, какое ему дело? – Я всегда, – проговаривает он звенящим тоном. – Всегда получаю то, чего хочу. На Волкова это не действует. Его взгляд почти снисходительный, будто тот смотрит на разбушевавшегося подростка, грезящего о первой вечеринке. – Брось это, Серый, – отвечает он почти небрежно. – С твоими деньгами я тебе подыщу элитную эскортницу, не задающую вопросов и умеющую держать язык за зубами. Потаскается за тобой, пока не наиграешься. Это оказывается последней каплей. Глаза мгновенно застилает черная пелена. Сергей опускает ноги на пол и медленно встает, опираясь руками о стол. Пронзает Олега разъяренным взглядом. И бьет. Наотмашь, со всей силы. Вся бурлящая в нем негативная энергия сосредоточилась в одном ударе, едва не сносящем Волкова с места. Тот успевает вцепиться пальцами в край стола, но голова, будто у тряпичной куклы, отклоняется в сторону. Сергей застывает, наблюдая, как Олег дотрагивается пальцами до рассеченной скулы. Ухмыляется, нависая над ним через стол. – Еще предложения будут? – не своим голосом проговаривает он. Олег медленно втягивает в себя воздух. Выпрямляется. Пробует растянуть губы, но морщится от неприятных ощущений. – Предложил бы пойти тебе к черту, – честно признается он и поднимается из-за стола. Разумовский ожидает, что тот просто уйдет. Так он предпочитал поступать в разгар любой ссоры, и Сергей впоследствии всегда был ему благодарен за это. Остывать в одиночестве у него получалось легче. Но Олег, взявшись за свою куртку, не спешит ее надевать, вместо этого принимаясь исследовать собственные карманы. Сергей пытается демонстрировать свою незаинтересованность: ожидаемо, что Волков просто ищет свои чертовы сигареты, чтобы в конце концов быстрее подохнуть. С пробитым-то легким. Разумовскому время от времени казалось, что Олег делает это нарочно, как вечное напоминание об ошибках прошлого. Но Сергей и не думал препятствовать: не всем удается выбрать, как именно завершить собственную жизнь. Но вместо этого Олег вдруг высыпает на стол несколько плоских квадратных упаковок. Фиолетовая фольга ярко выделяется и действует на Сергея, как красная тряпка на быка. – Какого…? Олег утыкает палец в стол рядом с брошенными презервативами. – Бери. Сергей выгибает бровь, нервно усмехаясь. – И что мне с ними делать? Шарики надувать? – На хер надевать, – без прикрас выдает Олег, сводя брови к переносице. – Бери и засунь в каждый карман. Мне претит мысль о том, что после твоих игр мне придется разбираться, куда деть результат ваших развлечений. Его голос непоколебим, леденящая в нем сталь буквально пригвоздила к месту. – Я знаю тебя. Тебе сносит крышу, когда ты дорываешься до желаемого. Только последствия потом разгребать мне. Я не хочу, чтобы еще один ребенок прошел через тот же ад, что и мы. А ты? Сергей цепенеет. Подобный разговор вообще не должен был состояться. Неистово хотелось послать Олега подальше, ударить снова, выгнать к чёртовой матери и запретить возвращаться в дом. Заблокировать его карты или подкинуть еще какой-нибудь дряни в отместку. Вскипающая в нем злость слепила и оглушала. – Ты со своими нравоучениями мне уже поперёк горла, – выдает он, щуря глаза. – Я сам разберусь со своей жизнью. – Не в этот раз. – Ты можешь просто отвалить? – Серый, возьми херовы гандоны и избавь меня от лишней головной боли! Олег повышает голос. Почти орет, насколько это возможно теперь, с его искалеченными связками. Через боль, но так, чтобы его наконец услышали. Сергей невольно напрягается: Олег настолько редко демонстрирует ярость, что в такие моменты просто срабатывает инстинкт самосохранения и мозг отдает единственную верную команду: заткнуться. Это работает. Волков, сбавив обороты, медленно выдыхает и снова указывает пальцами на средства защиты. Разумовский, едва не рыча, хватает изделия и засовывает в карман новых брюк. – Доволен? – Да, – на удивление спокойно отвечает Олег, что только сильнее треплет Сергею нервы. – Отлично! А теперь делай, что хочешь. К черту задания. Тренировки завтра не будет. Сделай так, чтобы я не видел твою рожу еще неделю. Привыкший к регулярным выпадам друга Волков лишь пожимает плечами, явно не намереваясь выполнять обещание (которое, впрочем, и не давал). Но позволяет Сергею оставить последнее слово за собой, забирает свои вещи и выходит из зала, оставляя Разумовского в компании раздражающе тикающих часов. *** Вагнер пробивает акустическую ткань на колонках и бьется о стены на радость соседям. В кои-то веки послушают хорошую музыку, а это всегда на пользу. Олег в последние дни выл от желания Сережи слушать аудиокомпозиции без наушников, поэтому сейчас, сидя в одиночестве в пустой квартире, Разумовский наслаждается тем, как смерть пляшет перед ним танго. Он вкушает каждую ноту, как изысканное блюдо, маленькими порциями, так, чтобы все равно под конец остаться немного голодным. На столике перед ним, приукрашенная блюдом с фруктами, стоит бутылка с дорогим ирландским виски и миска с подтаявшим льдом. Сергей задумчиво проворачивает в руке полупустой стакан, наблюдая, как причудливо свет от бра отражается в его гранях. Отличный вечер. Никто не выедает мозг, не делится своими увлекательными умозаключениями и не лезет на рожон. Разговор с Олегом все еще стоял где-то в глотке. Он не планировал эту ссору, но от всей души послал Волкова куда подальше, перекроив заранее построенные на день планы. Тот не спорил, впрочем, как и в большинстве случаев их совместной жизни. Это могло продолжаться вечно. Закрыв глаза, Разумовский откидывает голову на спину дивана, вкушая музыку... пока в какой-то момент звук не начинает угасать, словно только что полыхающее пламя, на которое щедро брызнули водой. Остаются только тлеющие угли. Сергей кривит губы и слепо указывает стаканом в сторону колонок. – Если сейчас же не включишь обратно, домой вообще можешь не возвращаться, – изрекает он, впрочем, совершенно трезвым голосом. Он выпил слишком мало, чтобы опьянеть. Но достаточно, чтобы укрепить уверенность в собственной правоте. – Я же сказал, я не собираюсь сегодня смотреть на этот цирк. Не будет тренировки, иди... куда-нибудь. Несколько секунд никто не отзывается. Сергей чувствует на себе пристальный взгляд, но не открывает глаз, просто надеясь, что Олег уйдет. Для примирения он тоже еще недостаточно пьян. – Ты не писал, что тренировки не будет, – раздаётся совсем рядом знакомый женский голос. – Я тащилась через весь город с сумкой... Лера возмущенно выдыхает и буквально падает на диван, бросая свою баклажку на пол. Распахнув глаза, Сергей медленно выпрямляется в кресле, моментально соображая: главного участника он в самом деле не предупредил об изменившихся планах. Но держать хорошую мину при плохой игре – один из ключевых его талантов. От того Сергей лишь хмыкает и демонстративно наклоняется к столу, чтобы подлить себе еще алкоголя. – Отдохни и тащись обратно, – бросает он недружелюбно. Лера тем временем наблюдает, как тот возится с бутылкой. – Напиваешься в одиночку? И давно у тебя проблемы с алкоголем? – С чего ты решила, что у меня проблемы? – ухмыльнувшись, Сергей снова откидывается на спинку дивана, отсалютовав ей стаканом. – Пьют обычно в компании. Закатив глаза, Разумовский качает головой и залпом выпивает налитое. Лера от этого зрелища лишь морщит нос, и Сергей замечает это. – Не делай вид, что ты за здоровый образ жизни, Лерочка, – тянет он издевательским тоном. – Камеры в баре на Сенной отлично продемонстрировали, как ты не брезговала джин-тоником в прошлую субботу. Лера возмущённо всплескивает руками. В глазах ее застывает что-то среднее между ужасом и яростью. – Ты... вообще перестаёшь на меня глазеть? – выпаливает она, сжимая кулаки. – У меня есть личная жизнь! Ты не имеешь права! На это Сергей лишь отмахивается, самодовольно улыбаясь. – Не волнуйся, только общественные места, где имеется вероятность потенциальной опасности. – То есть везде? – То есть везде, – кивает Разумовский, после чего бросает взгляд на бутылку. – Слушай, я бы предложил тебе присоединиться, но... Он прекрасно понимает, что ничем хорошим эти посиделки не закончатся. Их снова занесёт не туда. Его уж точно. Чертовы резинки в кармане купленных Олегом брюк, которые он, не задумываясь, натянул и сегодня, обжигали бедро: хотелось выбросить их к чертовой матери, просто чтобы не думать. Но Лера вдруг поднимается и отходит к кухонной гарнитуре. Наугад открывает шкафчики и, выудив искомое, возвращается на диван, громко ставя стакан на стол. – Предложение принято, – дерзко объявляет она. Сергей выгибает бровь, усмехается, складывая руки на груди. – Всегда такая навязчивая? – Всегда такой неорганизованный? – колко ударяет она в ответ, намекая о несостоявшейся тренировке. Разумовский морщится от этого выпада и отворачивается. – Делай что хочешь. Хоть напейся – даю слово, я даже уложу тебя спать и накрою пледом. Оба замолчали. Оба невольно вспомнили, что в той или иной степени такая ситуация уже происходила. В этой самой квартире. Которую он так и не сменил. Тогда все казалось иначе. Сергей не может понять, когда трепет сменился исступлением. Почему страх за девчонку, желание уберечь вдруг уступили место желанию надраться от принятия ее существования? Он упорно проходил ступень за ступенью, потроша собственную, казалось бы, уже давно иссохшую душу. И чем выше он поднимался, тем сильнее было давление и меньше воздуха. И назад уже не повернуть – за спиной бездна. – Я не собираюсь много пить, – уточняет она. Сергей, с трудом выныривая из своих гнетущих мыслей, пожимает плечами и тянется за бутылкой, чтобы плеснуть в стакан Леры немного виски. Пару кубиков льда она кладёт сама, а затем небрежно встряхивает пальцы от влаги. – Так... за... – она бросает короткий взгляд в сторону колонок. – Классическое искусство? Разумовский фыркает, но доливает себе и протягивает к ней руку. Стаканы со звоном ударяются друг о друга. – Если это была попытка завоевать мое расположение... – проговаривает Сергей, перекатывая в стакане недотаявшие кубики льда. – ...то у тебя получилось. – Была бы от этого ещё какая-то польза, – небрежно бросает Лера чуть погодя, когда горло почти перестало жечь после выпитого. К чистым крепким напиткам она не привыкла, Сергей заметил это по манере глотать алкоголь: быстро и разом, как горькое лекарство. Это забавляет. – Не стоит недооценивать пользу связей, дорогая, – он наклоняется, упираясь локтями в колени и подпирая голову кулаком. Его взгляд с хитрецой изучает молодое девичье лицо. – Полезных знакомств часто недостаточно. Следует уметь вызывать симпатию у влиятельных людей. В какой-то момент ты просто начнёшь понимать, что каждый из тех, от кого тянет воротить нос, готов предоставить тебе свои умения, свой кошелёк и свою грудь, которой прикроет тебя от пули. – Интересно, как ты предлагаешь мне завоевывать симпатию влиятельных людей с клювом на лице? – едко уточняет Лера и тянется к столу, чтобы прихватить яблоко из блюда. Разумовский лишь шире улыбается. – Нет влияния сильнее, чем влияние толпы. Это бесконтрольная волна, сметающая все на своём пути. У Чумного Доктора есть одно неоспоримое преимущество – возможность управлять этой волной. Просто нужно ещё немного укрепить авторитет. Лера слушает внимательно, застыв с яблоком в руке, которое даже поднесла ко рту, но так и не надкусила. Или делает вид, что слушает. Выглядит она скорее так, будто ее мысли давно унеслись куда-то за пределы квартиры. Но, как бы то ни было, она «отмирает», кивает как-то невпопад и, отведя взгляд, кусает яблоко. Пространство вокруг наполняется сладким фруктовым ароматом. Сергей задумчиво потирает пальцами подбородок, следя за этим зрелищем. Как будто очередная картина какого-нибудь малоизвестного живописца далекого прошлого, что гнался ухватить свою долю славы на подмостках религии. Не всем удалось. Неизвестно, сколько произведений искусства в то время канули в небытие. Жизнь, в целом, и тогда, и сейчас была и есть лотерея что в материальном мире, что в мире эстетики. И теперь он просто пытается понять, что по итогу ему досталось. Насколько ценен находящийся перед ним приз. – ...запретный плод, – бездумно протягивает он, останавливая взгляд на яблоке в руке Леры. Перед глазами всплыла ее протянутая рука, тонкость запястья, которого он коснулся. Так привычно и естественно. Как воссозданная ими сцена. Символы, символы... В седьмом классе это казалось унылым и бесполезным, а сейчас он словно по деталям разбирал суть самого мироздания. Казалось бы, все просто: обычные ассоциации, ввинченные в подкорку с раннего детства – культура, религия, укоренившиеся традиции, от которых не сбежать. Только время уже не то. Яблоко теперь просто яблоко. А запретный плод – рука, что его держит. – Эй! Разумовский, очнувшись от щелчка пальцев перед глазами, поднимает на девушку несколько растерянный взгляд. – Что? – Я говорю, раз ничего не планируется, я – домой. Она не дожидается ответа. Оставляет пустой стакан на столе. Хватает сумку и вместе с ней прихватывает остатки яблока. Проходит мимо кухни, избавляется от огрызка и уверенно направляется к выходу, скрываясь в прихожей. Сергей слышит шорох ботинок и верхней одежды. «Тебя со школы так динамят», – раздался в голове ехидный голос Олега. Так четко, будто Волков прямо сейчас находится здесь. Он почти чувствует серьезный взгляд карих глаз на своем затылке. Сергей резко поднимается с места и быстрым шагом направляется в прихожую. – А ты не хотела бы... Его прерывает звук захлопнувшейся перед носом двери. Он устало приваливается к косяку, зарываясь пальцами в свои волосы, а затем нервно сжимает их у основания, сильно, до боли. Чтобы это немного отрезвило. Ничего. Значит, будет время обдумать, насколько хорошей была эта идея. А сейчас, кажется, тот самый момент, когда стоит заняться, наконец, рефлексией. Глядя на закрытую дверь, как на непреодолимый барьер, с полным ощущением, что выхода нет, даже если повернуть ручку, он видит перед собой кирпичную кладку стены, в которую бестолково бьется уже не первый месяц. И сам не может объяснить, зачем. Одолевающие его чувства, кажется, зрели внутри не один год, и только сейчас проклюнулись ростками. Разумовский не знал, что с ними делать. Сегодня он попытался вырвать их с корнем. Не вышло. Увы, человеческая природа оказалась не так проста, как привычная всем вокруг фауна. Но дверь вдруг снова открывается спустя несколько секунд. Их взгляды сталкиваются, и Лера неловко переступает с ноги на ногу и, решившись, перешагивает порог. – Шарф, – быстро поясняет она и хватает с крючка забытую вещь. Сергей, с трудом избавляя себя от растерянности, видит, что та уже намеревается снова сбежать, но, встрепенувшись и отбросив размышления, теперь не собирается упускать второй шанс. Больше ей забывать нечего. – Хочешь взглянуть на картины? – спрашивает он чересчур серьезно. Закидывает крючок со случайной приманкой, гадая, сработает или нет. От этого тона Лера немного ёжится: слышать Разумовского без хотя бы капли иронии или сарказма слишком странно. – Какие картины? – Мою коллекцию, – просто отвечает Сергей. Осторожно натягивает леску. – В моем доме. Тебе же интересно искусство? Ты ведь все равно планировала потратить время здесь за разговором, потом в зале за тренировкой. Почему бы в итоге все равно не провести его с пользой? – Ты... приглашаешь меня посмотреть твою галерею? – Учу тебя налаживать связи, – усмехается Разумовский. Подсекает и утягивает за собой, попутно хватая с вешалки свою куртку. – Идём. Тебе понравится. Вопрос о возможности отказаться от предложения повис в воздухе. Сработало. *** На протяжении всего пути они, будто ментально условившись, говорят лишь на отвлечённые темы. О городе, о спорте. Сергей показательно интересуется жизнью ее семьи, и Лера просто рассказывает, как давнему знакомому (ничего личного, лишь общеизвестные факты). Оба прекрасно знают, что многое из ее слов Сергею уже давно известно, но спектакль продолжается, покуда есть роли и зрители, порой демонстрирующие слишком откровенный интерес к незнакомой паре. Таксист, с любопытством поглядывающий на них через зеркало заднего вида. Случайный мужчина, только что купивший газету, забирает сдачу и попутно глазеет на то, как притворно галантно Разумовский подаёт руку даме, помогая ей выйти из машины. Лера включается в игру, полную фальши, иронии и лукавства. И она знает, в какой именно момент она будет окончена. Не когда они переступают порог и она отвечает вежливым отказом на предложение выпить «чего-нибудь еще». И не когда Сергей, улыбаясь одним уголком губ, подмечает, что Олег будет в ярости, когда узнает, что местонахождение базы, что по совместительству была их домом и убежищем, теперь не является таким уж секретным. А только в тот момент, когда Разумовский замирает у огромной репродукции картины Боттичелли. Смотрит на неё с неподдельным восторгом, с придыханием. Сцепив руки за спиной, он обводит ее взглядом, от элемента к элементу, будто рассматривает впервые. – Вот, – он зачем-то указывает на картину рукой, хотя в комнате (которая, впрочем, больше походила на зал), она была самым примечательным объектом. Сергей видит, как ее глаза наполняются заинтересованностью. Он гадает, что сейчас творится в ее голове. О чем она думает или вспоминает. Ее взгляд теплеет. Будто от встречи со старым другом. – Я понимаю, почему она тебе так нравится, – проговаривает Лера, не сводя внимания с картины. – Она даже... выглядит, как оригинал. – Это очень качественная репродукция, – не без гордости заявляет Сергей. – Но у меня есть пара... – Можно потрогать? Разумовский удивлённо моргает, по началу решив, что ослышался. Но Лера смущенно улыбается. – С детства тянуло на все, что запрещено. Засунуть гвоздь в розетку, уксуса хлебнуть. Потрогать произведение искусства в музее. Сергей усмехается в ответ на такую откровенность. Засовывает руки в карманы брюк и беспечно кивает на картину. – Давай. Раз душа просит. Лера и не думает отказываться. Протягивает руку, завороженно дотрагиваясь самыми кончиками пальцев. Кожей ощущает рельеф застывшего масла, сросшегося с плотным холстом до скончания веков. Сергей наблюдает со стороны, как она ведёт рукой, едва касаясь, по кромке нарисованной раковины. Задевает волны. Касается стопы Венеры и будто нехотя опускает руку. – Весьма деликатно, – иронично замечает Разумовский, но, видя, как блестят ее глаза (почти по-детски), решает не испытывать ее своим талантом к высмеиванию человеческих пороков. Пальцы вдруг нащупывают фольгу упаковки, и Сергей резко вытягивает руку из кармана, будто обжигаясь. Сжимает и разжимает пальцы, медленно выдыхая. Напоминает себе в сотый раз: в этом нет необходимости. Он не опустится до уровня животного. – Идём. Сбивая своим же голосом собственные мысли, он хватает Леру за запястье и тащит дальше, по коридорам, в следующую залу. – Знаешь, по музеям обычно ходят медленно и вдумчиво, – заявляет она, наблюдая, как Сергей картинно распахивает руками створки дверей. – Так и мы не в музее, – улыбается он, жестом приглашая войти. Лера, демонстративно насупившись, забавно морщит нос. Проходит мимо, оглядывая пространство. Останавливается напротив следующей репродукции. А Сергей смотрит на неё со стороны в который раз, как на экспонат. Тонкий вязаный свитер, совершенно не подчеркивающий фигуру и висящий на ней мешком, брюки... Все лучше того, что притащил для неё Олег. В тот момент он думал о том, как это отвратительно: помещать бесценное полотно в безвкусный вычурный багет. А ей и правда интересно. Сергей в целом неплохо читает людей, особенно когда те слишком увлечены, выставляя наружу свои слабости. И сейчас, казалось бы, Лера поглощена рассмотрением очередной картины, но ее неожиданные слова вдруг не вяжутся с его предположениями. – Прежде самый разыскиваемый террорист страны заявляет, что он больше не интересен правительству... И поэтому решает поселиться в одном из исторических памятников города. Архитектурном достоянии Петербурга, – она бросает насмешливый взгляд в его сторону. – Оправдываешь поговорку о том, что прятать нужно на виду? – Удовлетворяю свою потребность жить в комфорте, – хмыкнув, отвечает Сергей. Мельком окидывает взглядом окружение: высокие стены с лепниной под потолком, дорогой паркет, покрытый коврами. Отголоски былой роскоши, но ему грех жаловаться. Это не коммуналка в Девяткино. И не общая спальня для мальчиков. А значит, уже дворец. Ему есть с чем сравнивать. – На самом деле я ни при чем. Я здесь оч... я... Он вдруг хмурится, вспоминая этот неприятный момент, от чего язык будто онемел. С памятью в нос ударяет фантомный запах сырости. Свет в помещении внезапно кажется слишком ярким. Тяжелый равнодушный взгляд Олега, глядящего сверху-вниз с немым укором, материализовавшийся перед глазами, заставил вспомнить о вчерашней ссоре. О том, какой дряни он ему наговорил. О том, что привёл сюда Леру ему назло. Тревога мелкой дрожью поднялась вверх по позвоночнику. Не чувство вины или сожаления, лишь волнение и капля стыда. – Ты – что? – уточняет Лера, когда пауза затягивается. Сергей, смаргивая, медленно втягивает в себя воздух. Ищет взглядом, за что зацепиться, чтобы перевести тему. Ну конечно. Картина. Он вскидывает руку, указывая на полотно. – Что насчёт этой? Лера не пытается спорить. Переводит взгляд на картину, но на этот раз глядя на неё почти оценивающе. – Это тоже картина Боттичелли. «Весна». Италия, эпоха Возрождения. Она замолкает на пару секунд, тормоша свою память. – Пятнадцатый век. Сергей не может сдержать своего поражения. Складывалось стойкое ощущение, будто его только что уделала девчонка. Только на этот раз не в рукопашном бою и спустя почти 20 лет. И в то же время восхищение таким ответом приятной истомой разливается по телу. – ...Может, и школу живописи назовёшь? – с легкой усмешкой интересуется он. Но, вопреки ожиданию, Лера улыбается. – Флорентийская. Сергей вскидывает брови. Улыбается шире, хищно щурит глаза. – Таких зубрилок у нас в детдоме после отбоя били палкой, – выдаёт он. – И тебя тоже? – с усмешкой интересуется Макарова. Сергей закатывает глаза, но улыбка никуда не исчезает. Он уже заряжен изнутри. – Да-да. Меня тоже, – но, не дав сменить тему, добавляет: – Но потом появился Олег и научил уже меня держать палку. «И чем ты его отблагодарил?» – саркастично отозвалось в голове извечное чувство вины. – Похоже, вы очень дороги друг другу. Лера, сама того не ведая, сильнее ковырнула старую рану. Но, будто почувствовав, что разговор заходит в нежелательное русло, вернула внимание картине. – Эту ты тоже любишь? – спрашивает она и уже без разрешения прикасается к полотну. Здесь тоже масло, единственное, что сильно отличало картину от оригинала. Но любитель не поймёт, а сам Сергей давно привык. Найти репродукции в темпере оказалось слишком сложно. – Люблю, – отвечает Сергей. – Не зря же я повесил ее в своей спальне. Лера вдруг одергивает руку: кисть застывает в воздухе. Она оборачивается и видит перед собой кровать. Аккуратно убранную, застеленную и украшенную декоративными подушками с вышивкой. Пожалуй, слишком большую для одного человека. – А… почему не Рождение? – спрашивает она. Сергей поджимает губы, словно задумываясь, затем обходит Леру и усаживается на софу, изготовленную в стиле изысканного элемента мебели 18 века, стоящую напротив картины. Смотрит задумчиво на изображение. – Скажем так, она способствует беспокойному сну. – Кошмарам? – Да. Лера задумчиво мнет правой рукой пальцы на левой руке, обдумывая чужие слова. – Хочешь поделиться? – неожиданно спрашивает она. Сергей расплывается в улыбке. Почти смеется. – Сердобольная девица, желающая помогать людям. Запомни – никогда не навязывай свою помощь тем, кто об этом не просит. Она не обижается. Лишь пожимает плечами. – Ты просил, вот я и предложила. Сергей уставляется на нее недоуменно, фыркает, почти скалится. – Ничего подобного! – Да? – она бросает в ответ спокойный взгляд. – Тогда зачем я здесь? Ее едва заметная полуулыбка исполнена дерзости. Уверенная в себе, она отворачивается и медленно обходит комнату, вскоре снова останавливаясь напротив картины. Спиной к нему. – Ради искусства, – отвечает Сергей и встает, прихватывая брошенный на угол дивана тонкий льняной плед. Подходит к ней сзади и набрасывает плед на ее правое плечо, а после, почти обнимая, передает второй конец спереди, побуждая взять его свободной рукой. Лера, словно предполагая такой поворот (или давно перестав удивляться выходкам Разумовского), сжимает пальцы на мягкой ткани, чтобы та не упала. Застывает в ожидании нужного импульса, толчка в спину, без которого не может сделать первый шаг. Разумовский с готовностью предоставляет то, чего она так ждет. – Сможешь повторить?