Фальшивая война

      Для Драко все дни слились в одну бесконечную вереницу.              Они были похожи друг на друга, как капли воды из подтекающего крана, и ничто не нарушало сложившейся и оттого еще более тошнотворной рутины.       Тёмный Лорд теперь почти не покидал Малфой-мэнор, очевидно считая его своим — если не домом, то резиденцией. И это отнюдь не делало жизнь других обитателей поместья проще.       Его присутствие означало постоянную бдительность, что было весьма иронично, если вспомнить уроки лже-Грюма на четвертом курсе. За их трапезами, бывшими когда-то семейными, теперь всегда присутствовал кто-то из Пожирателей смерти, а после они расползались по всему поместью, словно тараканы. У кого-то были дела к Люциусу, а у кого-то — и к самому Темному Лорду. Помимо прочего, подземелья Малфой-мэнора использовали в качестве тюрем для пленников, что давало повод для визитов решительно каждому, начиная от Пожирателей Ближнего круга, приводивших для обучения своих новобранцев, и заканчивая мелкой шушерой, без устали поставляющих тренировочный материал. Старинный особняк, приглашение в который раньше было знаком особого расположения и чести, все больше напоминал нечто среднее между военным штабом, подготовительным плацдармом и проходным двором, но, казалось, это никого особо не заботило и не удручало, кроме, вероятно, Нарциссы, которая тем не менее всегда сохраняла маску ледяной вежливости, и Драко, который и вовсе предпочитал держать свое мнение при себе.       Куда бы он ни направился — везде, за исключением, пожалуй, библиотеки, были шансы напороться на нежданного гостя. С одной стороны, это было неплохо — можно было невзначай увидеть или услышать что-нибудь интересное, но с другой же — эта игра была обоюдной, и за ним наблюдали не менее, а то и более внимательно, чем он сам.       Хоть какое-то ощущение безопасности Малфоя ожидало только за запертой дверью его комнаты, но даже там он не мог позволить себе полностью расслабиться. Нарцисса наложила на комнату такое количество защитных и охранных чар, что от магии рябило в воздухе, но все равно чувство, что его везде преследует внимательный взгляд красных змеиных глаз, не отпускало. И все же там, под защитой этих стен, было намного спокойнее, и, была бы его воля, Драко вообще не покидал бы комнаты. Однако даже этой сомнительной привилегии юный лорд Малфой был лишен. Каждый день он должен был спускаться в столовую к завтраку, и каждый день после этого его ждала Беллатрикс, не принимавшая ни опозданий, ни извинений.       Тетушка весьма серьёзно отнеслась к поручению Темного Лорда “дать мальчишке соответствующую подготовку”. И если изучение боевой магии его интересовало и даже радовало, позволяя чувствовать себя в разы увереннее, то вот вторая часть уроков тетки озаряла все его существование заревом бесконечного кошмара.       Непростительные заклятия. Малфой усмехнулся, вспомнив, как на уроке Гермиона ответила на вопрос Грюма о том, почему эти заклятия называют “непростительными”. Она сказала, что “они непростительны, сэр”. Тогда её голос звенел от негодования. Интересно, использовала ли Грейнджер хотя бы одно из них? Точно не Круциатус. И не Аваду — хотя навряд ли её рука дрогнула, если бы это действительно было необходимо. А вот Империус… любопытно, применяла ли она хоть раз Империус, или добивалась своего иными путями, вынуждая людей плясать под её дудку добровольно?.. Надо будет спросить. Однажды, при случае. Когда-нибудь.       Сам он, как ни странно, предпочитал Аваду. Можно сказать, привязался к ней. Для пленников, которых держали в подземельях мэнора для тренировок новобранцев или же для развлечения, его Авада становилась спасением, выходом из бесконечного кошмара пыток и насилия. Несмотря на то, что его заставили освоить и отточить все три Непростительных, очень скоро Малфой заслужил себе репутацию прирожденного убийцы. Белла не понимала его отвращения к пыткам — её они забавляли, являясь любимым развлечением, — но довольно быстро примирилась с тем, что племянник не разделяет её увлечения. В конце концов, задачей Беллатрикс была его подготовка, и нескольких более чем убедительных Круциатусов в исполнении ученика было достаточно, чтобы колдунья удостоверилась в его успехе. Откуда ей было знать, что, используя невербальную форму заклятий, Драко не стремился покрасоваться, а просто-напросто заменял Круциатус Империусом, приказывая жертве кричать погромче и извиваться в мнимой агонии — полученный эффект полностью удовлетворял и ученика, и наставницу.       Остальные Пожиратели за спиной называли младшего Малфоя белоручкой и снобом, считая, что он брезгует “развлечениями” с магглами и грязнокровками исключительно из высокомерия и заносчивости. Он никогда не спускался в подземелья, чтобы присоединиться к товарищам. Не принимал участия в групповых пытках и надругательствах. Не использовал Империус на маггловках, чтобы заняться с ними сексом, чем отнюдь не брезговали другие, за исключением, пожалуй, его отца и пары-тройки его друзей. От него теперь за милю разило холодом и ледяным безразличием. Каждый его “тренировочный” визит в подземелья заканчивался зеленым светом и таким числом трупов, которым не мог похвастаться ни один Пожиратель. И все это, в совокупности с его юным возрастом и внушительным, хоть и коротким, послужным списком, исподволь внушало трепет даже опытным ПСам.       Самого Малфоя это не беспокоило. Больше нет. Какая-то часть его даже наслаждалась отблесками страха в глазах “соратников”. Никто не смел насмехаться или подтрунивать над “папенькиным сынком”. Больше нет. Малфои занимали почётное место по правую руку Темного Лорда, и все признавали их превосходство, считая его оправданным и заслуженным. И никто из них, ни одна тварь из этой стаи убийц и садистов даже не подозревала, что Люциус играл одновременно за две команды, скрупулезно стараясь не пачкать руки больше необходимого, а Драко… Драко сходил с ума.       Постоянное пребывание бок о бок с Пожирателями и Волдемортом не позволяло ни на минуту расслабиться. Круглосуточная окклюменция и удержание ментальных стен выматывало не меньше, чем дуэли с Беллатрикс. Он запер все свои чувства и лишние мысли в шкатулку и спрятал её на самом дне сознания, и теперь в этой самой глубине что-то постоянно выло от тоски и боли, когтями выцарапывая путь наружу. Каждый вечер, возвращаясь в свое относительно безопасное убежище, единственное, чего он желал, было снести все барьеры и потянуться к Гермионе. Прочувствовать ее, услышать голос хотя бы в своей голове, или послать все к чертям и отправить к ней эльфа, чтобы тот доставил её, где бы она ни была. Увидеть её хотя бы на мгновение, прикоснуться, забыть обо всем в её руках, её голосе, её запахе… Но было нельзя. Малфой не мог рисковать ею, он боялся, что Волдеморт учует даже тонкую ниточку их связи, не говоря уже о большем. Поэтому отказывал себе даже в малейшей слабости, закусывая до крови губы долгими, бессонными ночами и бессильно воя в подушку от тоски и одиночества. Только сейчас он понял, как глуп был еще месяц, два, три назад, когда роптал из-за того, что всю неделю мог лишь смотреть на Грейнджер издалека, и бесновался, что их выходные пролетали так быстро. Теперь он оценил, как много имел тогда — беззаботную жизнь в безопасности, среди обычных подростков, когда каждую минуту она была где-то рядом, но вернуться в прошлое было не в его силах, а будущее не сулило ничего хорошего. Та жизнь была потеряна навсегда, и сейчас, укрытая светлой дымкой забвения, которая всегда так умело скрывает все плохое, оставляя на виду лишь хорошее, казалась почти сном. В этой же, реальной жизни, Малфой учился ценить даже те крупицы радости, которых тогда бы и не заметил.       Лишь иногда, пользуясь краткими периодами отсутствия Темного Лорда, он выбирался на прогулки вокруг мэнора с метлой, улетал как можно дальше от поместья и звал её.       “Грейнджер“       “Малфой“       Их такой привычный обмен приветствиями стал для него глотком чистой воды. Чем-то таким, что еще связывало его с остальным миром, удерживало на поверхности, не давая целиком утонуть во тьме, в которой он купался дни и ночи напролёт. Напоминало о том, что где-то есть обычная, нормальная жизнь, в которой люди просто живут изо дня в день, собирают за столом друзей, а не соратников, планируют свадьбы, а не государственный переворот, и важным считается выбор цветовой гаммы текстиля на праздник, а не подготовка очередного побега из Азкабана.       Драко не рассказывал Гермионе всего. Просто не мог. А она не задавала вопросов, на которые ему так не хотелось отвечать. Навряд ли его гриффиндорка была столь наивной — вероятнее, не хотела ненароком причинить ему боль. И за эту бережность и заботу Драко был благодарен.       Они обсуждали какие-то отвлеченные вещи, Грейнджер жаловалась ему на подготовку к свадьбе в семействе рыжих, а он — на требовательность Беллатрикс в их постоянных поединках. Если напрячь воображение, можно было притвориться на эти пару часов, как будто они обычные молодые люди: она гостит у друзей, он усиленно занимается обучением в кругу семьи. О так называемой "семье" Драко думать не хотелось — потому что от неё едва ли осталось что-то большее, чем видимость. Люциус был постоянно чем-то занят, он частенько пропадал где-то за пределами поместья и оставалось лишь гадать, что требует его неотлучного внимания днями напролет. Нарцисса же... думать о матери было тяжело, и он старался делать это как можно реже. Мать отдалилась от него, застыв, словно ледяная принцесса, в своей непроницаемой маске равнодушия и холодной красоте. Та близость, что была между ними с его детских лет, казалось, безвозвратно ушла. Больше у миссис Малфой не находилось для Драко ни ободряющих улыбок, ни теплых слов, ни ласкового взгляда, а он чувствовал, что не вправе не то что просить — даже надеяться на это. Парень отчаянно скучал по маме, но женщина, с которой он каждый день делил стол, отныне ей не была — и в этом он находил только свою собственную вину. Может быть, умом Нарцисса и приняла его новое положение и обязанности, но сердце этого сделать не смогло — и она как будто выгнала оттуда своего сына, отдавая теперь ему дань должного уважения, но не материнской любви. Может быть, она просто устала любить их — властных, амбициозных, холодных Малфоев, которым дала так много, и получила в ответ так мало.       Поэтому в их разговорах с Гермионой юноша предпочитал больше слушать, чем рассказывать, находя неожиданную отраду в этом своеобразном подглядывании за жизнью презираемого им раньше рыжего семейства. Его забавляло все: и то, как ловко брала в оборот домочадцев миссис Уизли, не давая никому спуска и не упуская из виду никаких мелочей, и изобретательность близнецов, с которой они умудрялись отлынивать от любой работы и бдительного ока матери, и неуместная утонченность красавицы Флер, которую он отлично помнил еще с Турнира Трех волшебников и теперь, как ни старался, не мог представить в роли одной из Уизли. Гермиона удивлялась его искреннему интересу, но чувствовала, что это приносит облегчение и такую нужную им обоим легкость — и поэтому нарочно запоминала смешные и забавные мелочи, которые потом можно было пересказать Драко.       В этих разговорах Малфой оживал, и какое-то время чувствовал себя почти нормальным.       Ровно до того момента, как наступало время возвращаться в мэнор.       И тогда все его щиты и стены становились на место, на лицо ложилась привычная маска равнодушия, а глаза сковывало арктическим льдом.       Так проходили его дни.       Один за другим.