Фальшивая война

      — И что теперь, Грейнджер?       “Что теперь?“       Какой прекрасный, мать его, вопрос.       Какой, блять, своевременный.       Именно тот вопрос, который так ждешь, лежа в одной постели с обнаженным светловолосым богом, едва прикрытым тонкой простыней.       Это мог бы быть вполне уместный вопрос, если бы это было, скажем, утро после свидания. Например, третьего. Или пятого. Да пусть даже первого, черт возьми!       Его стоило бы задать после семейного тихого ужина с его родителями. Или её. Ну, такого ужина, который не просто так, а такого, многозначительного ужина.       Или…       Так. К черту все. Без “или”.       Потому что это, мать его, был совсем не такой вопрос.       Этот вопрос был скорее похож на “Куда твою задницу понесет дальше?”. Напоминал о “как долго это все будет продолжаться?” и “когда все это кончится?”.       А главное: “Как все это закончится?”       Понятия не имею.       Надеюсь, недолго.       Потерпи, осталось чуть-чуть.       Все будет хорошо.       Вранье.       Вранье все до последнего слова, кроме первого.       Понятия не имею. Куда теперь идти? Где искать последний крестраж? Что будет потом, когда —  если?.. —  они его все-таки найдут.       Не знаю. Не хочу знать. Не хочу даже думать об этом. Слышать ничего не хочу, пока я здесь. Пока ты здесь. Пока у нас есть еще несколько часов, чтобы не думать, не знать и не слышать.       Что теперь?..       Может, ужин, Драко?..       Или еще один марафон?..       Или прогуляемся в душ?..       Ах, ты не об этом.       Ну конечно.       А теперь обними меня, Драко. Мне это так нужно. Так чертовски нужно…       Небо за окнами едва порозовело, постепенно светлея.       Гермиона не спала.       Она не спала всю ночь, каждые пять минут обещая себе, что следующая пятиминутка станет последней, но… проходило пять минут, потом десять, полчаса, час…       Она пообещала себе уйти тотчас же, как Драко уснет.       Накануне они все-таки поссорились —  громко, отчаянно, безобразно. Он не понимал —  или не желал понимать —  очевидных вещей. Точно так же, как они в своей палатке, здесь, за толстыми стенами замка, Малфой постепенно терял связь с реальностью, и издалека ему все казалось не таким уж серьезным, не настолько уж страшным. Никакие её слова о его отце, о матери не действовали —  парень убедил себя в том, что ничего плохого не случится, а Люциус сможет вывернуться из любого положения. То, что он подставит Снейпа, не воспринималось как аргумент, а уж напоминание о необходимости присматривать за гриффиндорцами и вовсе вызвало презрительное фыркание. Этим вечером Малфой снова напомнил ей себя прежнего —  эгоистичного, самоуверенного, убежденного в том, что мир вокруг обязан прогнуться под него и его желания, и Гермиона не выдержала и бросила этот упрек ему в лицо, которое мгновенно окаменело и застыло высокомерной, надменной маской.       Драко знал, что не сможет её удержать. Знал, что её не удастся убедить сбежать от всего этого и бросить дело на полпути —  но отчего-то продолжал и продолжал спорить, будучи уже не в состоянии остановиться. Вдруг это стало принципиально важным —  чтобы она выбрала, выбрала его, пожертвовала чем-то для него, доказала, что он важен, что нужен. Малфой отчаянно пытался добиться от неё чего-то большего, чем слова, хоть разум и нашептывал, что он ставит её перед невозможным выбором между ним и её принципами, идеалами, убеждениями —  всем тем, что составляло неотъемлемую часть её самой, и в этой битве победы ему не одержать —  и лучше бы отступить, пока не стало слишком поздно. Но он не мог. Просто не смог вовремя закрыть рот —  и на всех парах несся к черте, которую нельзя было переступать. Если они перейдут её, любое решение, что будет принято, разобьет одного из них —  либо его, либо её. Этого нельзя было допускать. Ему нужно было остановиться.       Но он не смог.       Они помирились.              Конечно же, помирились, но зловоние разразившейся ссоры продолжало витать в воздухе, недвусмысленно намекая на то, что это примирение —  фарс, только временное отступление с тем, чтобы собраться с силами и вновь двинуться в бой —  а сражаться с ним Гермиона не хотела. Она знала, что доведенный до крайности, до отчаяния он не удержится, и обрушит на неё все стрелы, что имел —  пропитанные самым страшным ядом, который разъест её изнутри и разрушит то, что они с таким трудом построили.       Она не хотела.       Ничего не хотела —  ни ссор, ни выяснений отношений, ни ультиматумов. Не хотела, чтобы трещина, пробежавшая вчера между ними, стала еще глубже, еще шире. И поэтому решила просто уйти, сбежать —  молча, под покровом ночи, надеясь на то, что потом Драко остынет и все поймет.       Но час шел за часом, за окнами уже брезжил рассвет, а она все еще была здесь, не находя в себе сил покинуть теплую, согретую им постель.       Правильно ли было уйти вот так, не попрощавшись?.. А было ли вообще хоть какое-то “правильно”?..       Она уже натягивала на себя мантию, дрожащими непослушными пальцами никак не попадая серебряной пластинкой в кольцо застежки, когда       — Грейнджер.       Спокойно. Весомо. Тяжело. Совсем не сонно.       — Уйдешь, не попрощавшись?       Пальцы разжались, и черный шелк заскользил к её ногам.       — Не хочу прощаться, Драко.       — Ты не вернешься, так?..       Это, черт возьми, не вопрос.       — Я… я не знаю.       Взметнувшийся вверх подбородок. Светлая стена. Выше, чтобы слезы остались на своем месте. К дьяволу гравитацию.       — Знаешь.       Как приговор.       — Знаешь, поэтому сбегаешь.       Снова не вопрос.       — Я должна.       Атлант. Ему, наверное, одиноко там. Вот так стоять. Как ей. С этим небом на плечах, которое вот-вот переломит своим весом хребет.       — Ты никому ничего не должна.       Лица. Череда лиц на обратной стороне век. Папа и мама. Гарри. Джинни. Кингсли. Тонкс. Люпин. Уизли. Все Уизли. Луна. Сириус. Нет, не оно. Не это лицо. Не…       — Ты должна только мне. Ты обещала. Ты помнишь наши клятвы? В чем ты клялась, Грейнджер?       Проклятая гравитация.       — Брось все это, Грейнджер. Ты не должна. Мы можем просто… просто к черту все это. Давай уйдем. Вместе. Мы и так дохрена сделали на этой войне, которую не начинали. Останься. Со мной. Не уходи.       Ровно. Спокойно. Нет места мольбам. Просьбам. Обидам. Даже боли. Как будто… все. Просто —  все.       Ответ.       Они оба знают ответ.       — Прости.       Синий свет портала.       И мантия, черным облаком оставшаяся лежать на полу.