Культура согласия

Я хочу убить своего отца. Я, жалкий Эдип, не понял, не почувствовал, что два с половиной года назад именно он сотворил это с Панси. Я бы убил его ещё тогда, ни на минуту не замешкавшись. Но сейчас всё, что я могу, пока мой отец в Азкабане, это, пересилив себя, пройти с Грейнджер в гостиную Гриффиндора, шаркая ботинками по пушистым коврам-лежанкам, жмуриться от солнечных лучей, чертова башня, и, сцепив зубы, пройти к комнате старост, и громко постучать прямо по лицу Одинокого рыцаря на портрете. Поттер открывает. Лицо его не изменяется, будто бы он ждал. Я не удивляюсь флегматичному выражению черт Рона, сидящего в углу. Джинни не присутствует. Разговор короткий. — Добрый вечер, — холодно здоровается Гарри. — Добрый, — прочищаю горло. Молчание. Мы смотрим друг на друга: прямолинейно, без злобы. Мы — крайности одного целого. Похоже. — Что тебе нужно? Я понимаю, насколько абсурдно то, что собираюсь сказать, но всё равно произношу: — Мне нужно, чтобы мой отец умер. Поттер не удивляется. Он уже всё понял. — Это невозможно. Я заранее знаю ответ. Даже после того, что Люциус сделал с Панси, Нарцисса не даст Поттеру отменить их старую сделку. Она спасла ему жизнь, а он испытывает к ней ту самую иррациональную симпатию. Она — его источник информации. Условие сделки: Люциус должен остаться жив. — Он преступник. — Ты тоже, — вмешивается Рон. Без злобы. — Мой отец насильник, — парирую я. Тишина. Поттер остаётся холоден. Он не спрашивает, кого. Но я всё равно говорю: — Панси. Рон вскидывает взгляд. Ждёт. — Нужно заявление от Паркинсон, — произносит Гарри. — Только тогда начнём расследование.

. . .

Наступают зимние каникулы. Мы с Гермионой снимаем апартаменты в Лондоне. Панси водят на допросы. Каждый день одно и то же. Я умоляю её говорить. Гермиона уговаривает Поттера. Он отказывает. — Я сам с ней поговорю, — говорит Рон. Он суров. Он один не жалеет её.

. . .

Мы с Гермионой и Поттером стоим за стеклом. В комнате — Панси и Рон. Она в белом. Бледная. Рон — огромный, выбритые виски, веснушки на щеках. Она просит: — Прикури мне сигарету, пожалуйста. Он подходит, разжигает палочкой огонь. Стоит над ней, как колосс. Она вдыхает дым и начинает говорить. Без истерики. Без надрыва. Просто говорит. — Когда нам было четырнадцать, Уизли, у меня была очень милая детская розовая мантия. На Святочном балу ты её высмеял, помнишь? Я была влюблена в Малфоя, как в прекрасного принца из моих детских журналов, из сказок, из снов. Он такой красивый: тонкий нос, высокие скулы, высокий рост, но, знаешь, Уизли, что самое красивое? У него тяжёлый взгляд. Такой вот… будто если посмотрит на вазу или на фужер, то тот упадёт и разобьётся. Мне это так нравилось! Я была совсем глупой, и мне казалось, что Драко такой сильный, умный и красивый, и что с ним я всегда буду в безопасности. И после Святочного бала мы поехали в Малфой-мэнор. Я мечтала о поцелуе… о поцелуе, понимаешь? Я даже не знала, что такое “секс”, Уизли. На праздничном обеде мне подарили балетные туфли, хотя я никогда не занималась балетом. Я была принцессой этого Рождества. И тогда на обеде Люциус Малфой положил на мои колени руку. Я не поняла, — засмеялась она, — а зачем он это сделал? Скажи, Уизли? Зачем мужчина сорока пяти лет кладёт свои ладони на крохотные колени четырнадцатилетней девочки? У него были тяжёлые руки. Мне казалось, что мои ноги сломаются под их тяжестью. И тогда Драко совсем перестал казаться мне красивым: пока его отец шерудился по моим конечностям под столом, его сын улыбался, рассказывая, как он успешно издевался над гриффиндорской компашкой всё полугодие. А мой отец, — грассирует она, — хвалил его со всей душой, задыхаясь от инициативы, чтобы Малфои и дальше приглашали нас на ужин, а через несколько лет меня бы продали в жёны Драко за деньги Малфоев. И Люциусу это нравилось, Уизли. Когда я, преодолев страх, повернула свою голову к нему, и увидела его чертово садистское выражение лица, мне уже показалось это глупой идеей, но, как будто бы это могло бы на что-то повлиять, я сказала ему убрать свои руки. И он не убрал. А моя мать шикнула на меня, чтобы я не разговаривала за столом. Сначала мне казалось, что она просто не разобралась, не поняла, что я попросила взрослого мужчину убрать свои руки с моих ног, но потом я узнала, уже ближе к ночи, когда она укладывала меня спать, что мне не позволено перечить Малфоям. Что я их будущая семья, и плохого они мне не пожелают. Что Люциус просто меня погладил. На следующий день у меня появилась лихорадка: кожа пошла пятнами и поднялась температура. Все решили, что я заразная, и поэтому я осталась на карантине, одна с домовыми эльфами. В пятнадцать, когда мы снова приехали на Рождество, он пробрался ко мне в ванну, Уизли. Мыл моё тело, пока я плакала, просила не трогать меня. Больше всего ему нравились мои рёбра: он говорил, что они тонкие, как струнки. И я сама была его стрункой, натянутой от тяжести рук. Тогда он сказал мне, что я особенная, и что мне не стоит обрезать свои прекрасные кудри. А на шестом курсе я пришла со стрижкой под мальчика. Драко к тому времени совсем вырос, Уизли. Ему нужна была помощь, и я помогала. Так что я причастна к убийству Дамблдора. Разве можно защищать убийцу, Уизли? Почему ты так смотришь на меня? Ты обещал, что не изменишь ко мне своё отношение, Уизли, — истерически смеётся Панси. — И ты тоже соврал. Ненавижу себя за участие в вашей войне. Меня вообще никто не спрашивал. Я просто была девочкой в розовой мантии, и ей и хочу быть. Но тогда, два с половиной года назад, Уизли, Люциус зашёл ко мне в комнату. Я закричала. Меня скрутило от Круцио. Когда он лёг на меня, я вцепилась зубами в его плечо, прокусила до крови. Он ударил меня по щеке, не оставив ни следа. Я хотела схватиться за палочку, но он оглушил меня Империо. Это было сном: он лишал меня девственности, приказывал мне получать удовольствие, и я подчинялась. Его мерзкие волосы лезли в рот, он сам лез целоваться, и я отвечала ему, потому что он этого хотел. Царапал мои рёбра, мне было больно, щекотно, хотелось выбраться, но его тяжёлые руки… Уизли, вся тяжесть его рук теперь во взгляде Драко, и видеть его я тоже больше не могу. Он так страдал по мне, и не понимал, чем же он стал мне противен. А всё дело в этой тяжести, понимаешь? Мне было тяжело, Уизли! Я не хотела этого. И даже не могла никому рассказать. А теперь вот меня слушаешь ты, Уизли. Ну, как тебе? Доволен? Вот и вся я, Уизли. Теперь мы с тобой тоже близки, можно сказать, ближе, чем я была с кем-либо до этого. А после того, как Люциус это сделал, я побежала к Драко. Плакала на его плече, но так и не смогла признаться, что это сделал его отец, потому что знала, что Драко бы меня не смог защитить. Он не герой, не принц, не из моих снов.

. . .

Она тараторит дальше какой-то бред, начинает плакать, а Рон по-прежнему стоит над ней. Он слушает. До конца. Когда она обрывает речь, он подаёт ей руку: — Спасибо, Паркинсон. Этого достаточно. Он выходит. Она остаётся. Но теперь она уже не одна.