Madness

запись в дневнике

Что такое любовь?

Что такое дом?

Ради чего стоит жить?

Ради чего стоит умереть?

Знаешь какой ответ на все вопросы?

Ты.

Ты и есть любовь и дом. Ты единственная причина,

благодаря которой я живу и ради которой я готов умереть, смотря смерти прямо в

глаза.

Помни об этом.

🌼

Ursine Vulpine, Annaca — Without You Отсутствие людей в коридоре. Цокот каблуков, звук забивается в уши и бьёт о барабанные перепонки. Шаги медленные. Лицо выражает задумчивость. Некоторые скажут: «Выдумываешь.» Другие: «Чем-то напоминаешь меня.» Третьи лица: «Я тебя, как-то понимаю.» Нет. Нет. Никто не способен понять. Именно. Понять то, что чувствует человек на данный момент. Сейчас. В это самое мгновение. Возможно, понимают. Издалека. Но не сейчас. Потому что прошли стадию неизбежности. А ты сейчас стоишь на берегу моря и думаешь: утопиться или нет? Быть или не быть? Быть или не быть? Не быть. Или быть. В любом случае — не справишься. Четыре стены, окрашенные в белый порошок. Покрываются трещинами при каждом цокоте каблуков. Фигура останавливается напротив лифта. Серебристые, металлические двери с ровной линией на середине. А глаза ловят отражения настоящего себя. Чудовище. Ничего удивительного, верно? Чудовище, с потухшими зеницами. Уставший. Мрачный. Какая ирония. Мотают головой, изгоняя образ. Тонкие пальцы, с выпирающими косточками, чуть дрожат. От холода в душе. Наверное. Пальцы тянутся к кнопке с красным кружком вокруг. Нажимают легко. Ожидание душит. Хочется домой, горячего душа. И мятного мальчика под боком — тоже. Желательно навечно. Хочется касаний. Его, Юнги. Всего его. Полностью. Это желание убивает. Ощущение, будто вырывают позвонки заживо, а боли не чувствуется. Просто пустота — так выглядит жизнь без Мин Юнги. Устал. Чертовски. Невыносимо. Сильно. Устал. От всего. От всех. От всего, что окружает. От себя… Устал скучать. Устал жаждать. Устал мечтать. Мир раньше казался разноцветным, красочным, ярким, подобно фейерверкам. Теперь же всё кажется чёрной кляксой на папиросной бумаге. Будто всё вокруг в миг потеряло краски мира и решило окраситься в ахроматические. Остаётся заляпать всё этим чёрным цветом, без шанса на яркие краски по каскадной радуге. Резко. Чтоб сделать себе больно. Человека всегда учат, что влюблённость — чувство, нечто сродни чего-то красочного, прекрасного. Но никто не предупреждает о том, что это ад, сотканный из боли. Влюблённость — артефакт. Влюблённость тоже имеет свойства разбивать сердце вдребезги, не оставляя живого места на теле. Оно уничтожает, мажет лицом об асфальт, а ты даже поскулить не можешь — лишь молчишь глухо и принимаешь всё как должное. Становится паршиво. Ничтожно. Человек убегает от «влюблённости», отказывается от неё без сожалений в то время, пока другие бегут на встречу к ней. Хосок бы вцепился обеими руками, попытался бы удержать и не отпускать никогда, потому что сложно жить без неё. Без этой чёртовой влюблённости. Сука. Сложно жить без тепла, без объятий. Сложно без мятного мальчика. Разве влюблённость может причинять столько боли? Возможно? Возможно, это не влюблённость причиняет боль, а человек, не умеющий по-настоящему влюбляться. Какая ирония! Глухой звук, оповещающий об остановке лифта, бросает обратно в реальность. Глаза устало протирают, фигура движется к широкому лифту. За спиной окликают: — Куда движемся? — грубый голос мужчины, отдающийся холодом. Усталый выдох. Как не вовремя. К мужчине поворачиваются, смотрят пустым взглядом. — Домой, — усталым тоном. — Сегодня важная конференция, ты должен присутствовать, — должен, обязан. Мужчина запускает грубые руки в карманы дорогих брюк, нечитаемым взглядом глядя на сына. Точная копия отца. — После сходишь на склад, проверишь как там всё обстоит. Обязанность. Приказ. Заедает, сука. Привычный отец с привычными закидонами: холодный, грубый, отчужденный человек. Наподобие робота — без сердца, без души, лишённый чувств. Говорит чётко, без лишних слов. Смотрит всегда сквозь душу, оставляя огромную дыру. А там сквозит морозом. Холодно становится. Но и ждать тепла перестаёшь. Хосок привык. Давно. С тех времён, когда отец с руки кормить перестал. Привычно не получать за всю прожитую жизнь ни ласки, ни тепла, ни нежности. Привычно получать ничего. По равнодушному взгляду отца сын — ненужный калека без души, неправильный, изгой. Никогда не смел поднимать руку, но бил словами. Это хуже, чем нож в спину. Сын для отца — игрушка, которой пользуется для собственного блага. Серая мораль. Даже на слёзы не пробирает. А вот на злость, да, пробирает. Когда просыпаешься утром, не выспавшись, злой в гневе. Усталый, измотанный. Едешь на работу, которую заставляют делать. Ведёшь нелегальные дела, торгуя наркотиками и оружием. Губишь чужие жизни, и свою заодно. И Мин Юнги жизнь погубил, лишь влюбившись. Всего лишь влюбившись, и смелости бросить не хватило. Чтоб подойти и уверенно сказать: «Наши пути расходятся. Прости». Такое невозможно сказать, глядя в любимые глаза, когда вместо больных слов, хочется крикнуть: «Влюблён, влюблён, влюблён. До бесконечности, душа моя. Влюблён до сумасшествия». Аж на мурашки пробирает. Зябко. Без единого слова сын следует за отцом. Буравит тяжёлым взглядом широкую спину, обтянутую в дорогой пиджак. Цокот каблуков нервирует. Пульс на запястьях бьётся — быстрые ритмы. Будоражит кровь, кипит, пока желваки ходят ходуном на точенной челюсти. Люди, находящиеся в зале, встают и низко кланяются, приветствуя. Очередная маска добродетели, которую цепляет отец. Не сгнило. Странно. Вот оно двуличие. Мерзко. Как-то. Хосок садится по левую сторону от отца. Чёрные зрачки мечутся от одного лица к другому, подмечая двуличие. Тошнота. Такие же, как и отец. Ццц. Ничего нового. Гаснет свет в зале. В ходе подключается прожектор. Белый оттенок падает на половину лица. Длинные ресницы бросают тень на впалую щёку. Смуглая кожа отдаётся блеском. Не делай. Да кто слушает подсознание? Возможно, душевно больные. Или же человек с разбитым сердцем. Возможно, сумасшедшие. Не смей. Не думай. Бесполезно. Всё равно не слушают. Чёрные зрачки медленно расширяются. Чернота забирает в плен, стоит опустить веки. Озноб. Пробирает на судороги. Всё в мире затихает, прислушиваясь к мыслям. Плёнка в голове начинает проигрывать. Крутится, крутится, крутится. Пока не ломается. Оно не ломается никак. Верно — тошнота

Flashback

Чириканье птиц. Лёгкая улыбка на лисьих губах. Чик-чирик. Весело чуток. Солнечные зайчики, играющие на молочной коже. Отдаётся блеском. Завораживает. Летний ветер треплет мятные волосы — мягкие и пушистые на вид. Пару передних прядей лезут в глаза — отбрасывают лёгким движением. Рука тянется к теплу, солнцу, которая скользит между пространства пальцев. Влюблённая душа ликует, лыбится радостно. Мягкая улыбка касается губ, обнажая маленькие зубки и дёсны. Счастливое дитя солнца. Юнги напевает неразборчиво старую песню о любви, осматриваясь вокруг. Кристально чистое озеро, которая сияет ярче солнца. Вокруг свежая трава, разновидности деревьев, маленькие цветы. А запах, исходящий от них, кружит голову. И в центре всей этой красоты, в одиночестве сидит мятный мальчишка. Ждёт человека, в которого до беспамятства влюблён. На тонких запястья звякают фенечки и толстая цепочка. Чёрный лак на ногтях стерся с краёв. Юнги сидит в позе лотоса на синей скамейке, барабаня пальцами по худому бедру. Спокойно. Тихо. Абсолютная тишина и ритм сердца. Настроение приподнятое, без помехов и сбоев систем. Маленькая ромашка неожиданно приземляется к скрещенным ногам. Уголки губ сами по себе плывут вверх, создавая улыбку. Сердце ускоряется. Тук. Тук. Оно очень влюблённое. Что тут поделаешь? Дождался всё-таки. — Наконец-то ты пришёл, Хо… — улыбка быстро исчезает так же, как и появляется. Счастье сменяется на недоумение. Вместо привычной щеки, которую целовали каждый раз — шуганный мальчишка. — Малыш, откуда ты тут взялся? — Юнги осматривается, пытаясь найти по близости знакомую фигуру. Ничего. Пустота. Поиски проваливаются. Мальчишка смотрит большими глазами. Что-то тут не так. — Меня попросили передать ромашку на прощанье, — тихим голосом отвечает мальчишка и резко срывается с места. Убегает маленькое дитя, оставляя одного чудика в непонятках. Сложно то как! Юнги подрывается с места, пытаясь догнать мальца в одних пальчиковых носках. Догоняет всё-таки: хватает за шиворот и разворачивает к себе, крепко удерживая. Мальчик испуганно замирает, хлопая тонкими ресницами, дышит быстро-быстро. Пугливый. Очень. — Кто тебя подослал, мелкий? — Юнги, успокаивая, проводит по пушистым волосам мальца. Садится на корточки, чтобы быть на одном уровне с ним. — Это Хосок попросил тебя передать мне ромашку? — тянет губы в улыбке, проводя большим пальцем по пухлой щеке мальчишки. В ответ молчат. Мысли наводят на муть. На плохое. Это не хорошо. — Что сказал Хосок, м? — мягким тоном. Молчат. — Не бойся, ну… — Он… — длинная пауза, схожая с вечностью, — просил передать, что ему очень жаль, — тихо-тихо доканчивает. Острый наконечник ножа, упирающий в сердце. Секунда и заснёшь. — Очень… жаль? — недоуменно. — Да… пожалуйста, отпусти меня. И Юнги отпускает. Разлепляет руки на хрупких плечах — убегают сразу. Треск. Хруст. Сухомятка. Слышите? Это сердце Юнги крошится от непонятки. Подступивший ком в горле глотают. Разум не реагирует. Ничего не понятно. «Очень жаль». Что? — Что? Всё вокруг останавливается. Притормаживает. Замирает. Земля перестаёт крутиться вокруг своей оси, когда в голове бьёт «ушёл». Осознание. Неприятие. Что происходит? — Что? — второй этап неприятия. Ни в чём невинную ромашку сжимают до боли в руках. Ногти впиваются в кожу, пуская алую жидкость по папиллярным узорам. Грудная клетка сжимается. Сознание в шоке. Слова застряли в горле. Третий этап — медленное восприятие происходящего. Губы. Искусанные. Начинают дрожать, трястись мелко. Чувствуете? Как Юнги тихо распадается на атомные кусочки боли? Предательские слёзы, которые застряли в уголках глаз. Они ползут по пухлым щекам, оседая каплями на подбородке. Тихий-тихий плач. — Что? — между всхлипами. — Хосок, — выкрикивает, осматриваясь по сторонам. — Хосок, — зовёт снова в надежде. — Скажи, что это шутка, сукин сын. Скажи, что просто веселишься. В ответ тишина, перебиваемая громкими всхлипами. В ответ простое ничего. Кофеин глаз мечется по окрестностям. Сквозит: «Бросил», а мозг никак не воспринимает. Хосоку не хватило смелости подойти, сказать эти слова, глядя в любимые глаза, которые сломали жизнь человеку. Трус. Эгоист. Бездушный. Внутри кровь бурлит от злости. Бледные пальцы вытаскивают нервно телефон из заднего кармана брюк. Экран потрескавшийся — как и сам хозяин. Быстрый набор номера и «абонент временно недоступен» на той стороне линии. «Возьми трубку. Прошу, возьми трубку». Немая просьба. Раздробление. Распад. Телефон летит в сторону, как и сердце, которое с шумным треском разбирается на мёртвые части. Раз. Два. Три. Крик. Задушенный. Из самой глубины души. Оно вырывается наружу. Крик в бескрайнее небо. Громко, до потери голоса. Кулак со всей силой впечатывается в ствол дерева рядом. Ещё раз. И ещё. И ещё. Костяшки раздираются в мясо. Алая жидкость брызгает во все стороны. Плевать на боль — не чувствуется, пока под рёбрами медленно умирает влюблённый орган. Главное: выплеснуть то, что внутри. Избавиться от пылающей боли, кричать до разбитых вдребезги барабанных перепонках. А на деле это не боль, а пустота. Слышите хруст? Это топот ног об обломки сердца. — Трус, — и столько печали и пустоты в крике с сопровождением кулака по дереву. — Не хватило смелости, да? Это всё, на что ты способен? — ломано. — И где нахуй твоя бесконечность? Куда делась твоё «Помни: я тебя бесконечно»? — обессиленно утыкаются лбом в ствол дерева. Дыхание тяжёлое, сбитое. И вот оно — брызгает солёная вода на щёчки. Наверняка на ладони останутся уродливые шрамы. Возможно, потом чуток полегчает. А сейчас хочется дико истерить и рвать на себе волосы. Состояние такое: рвать, метать, ломать. Это бешеная истерика. Это опустошение. Хрупкая фигура оседает на землю. Тихо рыдают: от боли, от любви, от бесконечности. Коленки подтягивают к груди, оставляя алые разводы на светлых джинсах. Утыкаются в них лбом, качаясь из стороны в сторону. Потеря разума. Медленное восприятие произошедшего. Шум в ушах: басистый смех, хриплый голос, стоны. «Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя, слышишь? Я. Ненавижу. Тебя». А другая сторона воет: «Я тебя бесконечно». Тс-с. Не пугайте дитя. У него боль растёт под рёбрами в геометрической прогрессии. Умирает тихо, но болезненно. У него бесконечность распадается. Это расставание. Жгучее. Адское. Сломано. Ощущаете? Внутри всё сломано. Ничем больше не починить. Хосок ушёл, будто его и не было. Растворился, превратившись в пыль, стал ночным призраком. Исчез, ничего не сказав и ничего не объяснив. Бросил, как слепого щенка. Оставил одного, хотя обещал, что такого никогда не сделает, разрушил всё то, что они строили. Ушёл в закат. Звучит смешно. Гнев. Злость. Юнги встаёт, двигается к скамье, опускаясь на колени. Ловит с земли камушек и беспощадно стирает надпись с скамьи. Стирает всё. Ограничение их бесконечности истекло. Сложно до сих пор в это поверить. Ho+Yoon = Endlessly. Стирает, превращая в неровные разводы. Оставляет в конце «end». Не было бесконечности. Они не были бесконечны. Конец. Кончено. Хэппи энда не будет. Удушающий цикл. Чувства кромсаются. Царапаются пальцы. Затем следует смех. Истеричный. Вчера, обнимая друг друга, купаясь в нежности, они были влюблены. Вчера, сука, целуясь на этой скамьи, разнося стоны, они были влюблены. Вчера, даря друг другу удовольствие, они были влюблены. Сегодня. Именно сегодня, на данный момент, они — больше не они. Сложно поверить: их больше нет. Истеричный смех сменяется на глухие рыдания. Лопнувшие клапаны в глазах, лопнувшее сердце. Трудно успокоиться, через кровь и пот, слёзы и крики — получается. Встают с места, а камушек… кладут в карман. Так, на всякий случай, чтобы помнить. Прихватывают разрисованные в мультяшных героев кроссовки. Размазывают разбитыми костяшками дорожки слёз. Телефон, который сломался — подхватывают с земли. Так похуй на всех и вся. Юнги басит низко: — Бесконечности оказывается хватает, чтобы разбить нашу бесконечность. И… уходит. Босиком, точнее в пальчиковых носках. Не оборачивается. Дитя солнца грустно. Солнце уснуло. А там, в пару метров, провожают болезненным взглядом спину, обмотанную в оранжевую ткань, глуша задушенные хрипы в ладонях. Здесь, в пару метров, сидит Хосок, в два раза больше разбитый и сломанный, чем Юнги. Тут — Хосок идёт рядом со своим мятным мальчиком, шепча «бесконечно», хотя знает, что не. Не будет. Невозможно. Не случится. — Пожалуйста… прости меня, моё мятное сумасшествие… — между всхлипами. — Прости меня. Прости, прости, прости. За то, что влюбился. За то, что причинил боль. За всё. Помни: я тебя бесконечно. Хочется. Дико хочется подбежать к своему мальчику, прижаться сзади и удержать крепко в своих объятьях. Вздохнуть запах наготы. Развернуть к себе, поцеловать любимые губы. Раствориться. Никогда не отпускать. Проснуться утром в объятьях любимого. Демон внутри обнимает себя крыльями, прикрывая пурпурные глаза. Нехотя провожает хозяина. Так надо. Так положено. Таков приказ. Больно зверски. Смятую ромашку подбирают с земли. Прижимают к груди, вдыхая исчезающий запах. Так выглядит поделенная по частям бесконечность. Теперь каждый — виноватый судьбой. «Прежде чем возненавидеть тебя, я вспомню твоё имя».

End of flashback

— Ты согласен? — глубокий голос отца отрезвляет, возвращает в грязную реальность. Хосок промаргивается, устремляя взор на отца. Прочищает горло, хрипло бася: — Разве могу «не». И довольствуется злым искоркам в глазах напротив. — На этом всё, — проговорит мужчина стойко, встав с нагретого места. Косится на сына равнодушно. Сын смотрит в ответ, затем опускает свою голову, словно провинившееся дитя. Встаёт резко, покидая зал под прицелом.

«— Бесконечность?

— Да, бесконечность!

— Разве это не долго?

— Её нам попросту не хватит. Я жадный, когда дело

касается тебя, душа моя».

Хосоку не обязательно знать, что в тот день Юнги подсел на наркотики, чтобы забыться и быть забытым. Утопая в минуты слабости и погружаясь в омут грязной реальности. Ведь влюблённость не прощается. Карается смертью.

🌼

запись в дневнике

Знаешь… Я не хочу скучать по тебе. Я не хочу знать, где ты, с кем ты, как ты. Я не хочу думать о тебе.

Но… Я не могу.

Знаешь почему?

Потому что я слаб и одержим тобой. Я помню тебя

обрывками, кусками. Помню твоё имя. Помню, что влюблен тебя.

Прошу…. Вернись ко мне. Мне дико тебя не хватает.

И небольшая просьба: заглуши эти крики в ушах.

Aquilo — You There Пуля попадает чётко в цель — между глаз. Маленькая дыра и ты мёртв. Смерть проносится перед глазами за микросекунды. Твоя жизнь в чужих руках. Ты не принадлежишь себе. Просто дыши и существуй. Или падай на пол с пулей между глаз. Пистолет заправляют за пояс в кобуру. Хруст шеи и бездушные чёрные зрачки. Чуть расширенные. Сойдёт. Хотели создать ручную машину из человека — сделали. Тут без предвзяток и возмущений. На улице хмуро. Небо затянулось чёрными тучами. На душе погано порядком так уже седьмой год. Охрана низко кланяется при виде «босса». Чуждо всё это. — Куда держим путь, господин Чон? — спрашивает Намджун, открывая дверь чёрного Mercedes-Benz. Верный помощник, телохранитель, друг, правая рука, товарищ, глаза и уши Хосока. — На крышу, — уставшим голосом. — Ты знаешь. В ответ кивают головой. Парень, эй. Слышишь? Зачем опять вспоминаешь? В теплом салоне можно и отдохнуть. Но не от мыслей. От них не убежишь. За стеклом пейзаж меняется каждую секунду, создавая картины маслом. Дома сменяются высокими деревьями, чёрный цвет на серый, душа — пеплом. По дороге Намджун заезжает в кафе — без кофейка не обходится. Тишину в салоне никто не нарушает. У Хосока правая рука чуть дрожит — тремор не проходит. Наверное, от хорошей жизни. «Найди своё имя. Отыщи себя. Кто ты?» Разум уходит за горизонт. Мерседес тормозит — запоздало замечают, как и маленькую десятиэтажную заброшка перед собой. Слышите тяжёлой вздох? Это Хосок так. Путь до последнего этажа тоже размытый, вялый, непонятный. Хосок стелет ранее прихвативший плед в клеточку на холодный бетон. Обувь снимают и усаживаются на плед. Тишина. Ветер. Спокойствие. Вот что требовала душа. Горячий кофе согревает внутренности — радует чутка, хотя сил улыбаться совсем не осталось. С лёгким порывом ветра глаза медленно опускаются. Под обратной стороной век — напротив сидящий мятный мальчик, крепкие объятья, шумные поцелуи и вздохи, от нехватки воздуха; закаты и рассветы, скользящие сквозь пространство соединённых пальцев и «бесконечно», куда-то в шею. А когда открывают глаза и натыкаются на пустоту — больно как-то. Не идёт жизнь, не движется она, пока рядом Юнги нет. Существовать смысла нет. Злые люди всё портят, верно? Хочется… заморозить время, отмотать всё назад, чтобы оказаться со своим сумасшествием хотя бы на пару секунд. Коснуться, обнять, поцеловать. Рассказать всё. Выплакать все оставшиеся слёзы под подставленное плечо, взглянуть в кофеин глаз. И снова: больно как-то. Хочется, но колется. Там, под рёбрами. Давным-давно. Сука. «Очнись». — Думаешь о нём? — тихий вопрос вырывает из мыслей. Парень, ты говоришь на грустном. Бескрайнее голубое небо обретает алый цвет. Солнце тихо укрывается, заменяя тьмой и холодом. Думает ли? Очень странный вопрос. — Всегда. — также тихо отвечают. Не врут. Нет смысла врать. И так на лице написано «думает». — Сложно представить себя на твоём месте. Жизнь порой жестока, — делится Ким, наблюдая за тёмным горизонтом небосвода. — Не жизнь жестока, Джун, — Хосок ловит зрачками первые звезды, — а люди. И этот тяжёлый выдох… такой обречённый, принимающий всё, как есть. Ким поджимает губы, обнажая глубокие ямочки. Думает. Решает. Снова думает. Снова решается: — Можно было бы всё изменить, как думаешь? В ответ вскидывают левую бровь, чуть хмуря лицо. Снова странный вопрос. Снова, снова и снова. Делают глоток чуть остывшего кофе. Щекочущее чувство внизу живота — это вымершие бабочки. Жуткий запах, Хосок ощущает. И думает… тоже. О всяком. — Если бы можно было, я тут не сидел, — громче, чем бомбы. Оглушающе. Жаль, что не понимают. — Чтобы бы ты сделал, будь на моём месте? — объект вопроса поворачивается к другу, склоняя голову набок. — В тот день, что бы ты сделал? Вопрос не странный на удивление, а… горьковатый. Намджун погружается в мысли. Тишина убаюкивает. Чтобы сделал? Чтобы сделал? Что-что? Наверное, пустое ничего. — Честно… не знаю. — такой ответ и ожидали. Хосок усмехается грустно. — Знаешь, что сделал я? Потом? В кармане вибрирует у обоих телефон. Игнорируют. Сначала нужно душу оплакивать, потом всё остальное. Намджун смотрит выжидающе, хотя знает ответ. А в ответ басят тихим голосом: — Я себя убил. И чувствуется. Чувствуется пустота в глазах, морские чудовища, осколки стекла. Чувствуется отрешение, мрачность, крики. Чувствуется смесь негативных эмоций и печаль. Чувствуется всё, что связанно с болью, но… боль не чувствуется. Потому что пустота хуже боли. Потому что утешение Хосок находит лишь в мятном мальчике. Потому что Хосок впервые попробовал на вкус «влюблённость», занятия любовью, поцелуи. Потому что Хосок впервые ощутил себя живым. Хосок нашёл в Юнги жизнь. Своё второе дыхание. Себя настоящего. И какого же, когда лишают этого? Заставляют лишиться? Молиться днями и ночами, чтобы наконец отпустило, забылось, не вспоминалось? Оставить без надежды на лучшую жизнь с ним? И сколько не спрашивай «за что?», тебе ответят «заслужил».

Flashback

— Ты там, где тебя не ждут, — то самое противное чувство, когда мысленно душишь себя за собственные слова. Юнги молчит. Всегда так делает — убивает молчанием. Не смотрит. Не язвит. Даже не курит. Лишь стоит в паре метров. Зрачки расширены — отражение белых бликов, чуток злых и упрямых. Сейчас взрываются. Настолько оглушительно, что лопаются барабанные перепонки. Напоминает взрыв. — Что я тебе сделал, а? — не повышают децибел голоса — затишье перед бурей. Закипают медленно. — О чём ты? Резкий разворот, чтоб видеть ненавистное лицо. — Что. Я. Тебе. Сделал? Хосок отчетливо чувствует тремор собственных пальцев. — Что я тебе сделал, кроме того, что влюбился в тебя? — постепенно тон голоса превышается — слышится отчаяния. — Что, что, что? — подходит вплотную, бьёт кулаком прямо в грудь. Толкает. Бьёт. Толкает. Бьёт. Прямо по грудной клетке, а под — раздробленное сердце. — Отвечай, что я тебе сделал? — тон всё выше и выше. — Не молчи, — хватает за ворот растянутой оранжевой футболки. Точно в глаза смотрит взбешенно. — Отвечай. А ответа нет, не последует. Хосок лишь имеет право смотреть в расширенные зрачки и вблизи наслаждаться ими. Не чувствовать боль от ударов, а прочувствовать тепло кулаков. Не в себе. Шаг назад — снова удар. Точно синяк останется. — Жизнь мою разрушил, за то, что осмелился влюбиться, — злится очень сильно. Хосок самым нежным взглядом смотрит. Моргает пару раз. Смотрит. Насладиться не может. — Не смотри на меня так, — напротив вздрагивают от крика. — Не смотри. Не смотри на меня так, чёрт возьми. Крупные мурашки по коже. Спустя долгое время подают голос — ноты как можно ниже. — Так это как? Юнги усмехается. Так, будто влюблён. — Ты с ума сошел. — удар по скуле. — Ненавижу тебя. Уходит. Тихо, как и пришёл. Хосок ещё долго на полу валяется без сил. Верно ведь — с ума сошел, раз стирает с подбородка кровь, которая не ощущается на пальцах.

End of flashback

— В меру разумности, я ненавижу его за то, что не могу отпустить, — внутренний холерик больно бьётся о грудную клетку. И себя ненавижу за то, что не могу разлюбить. — Семь лет прошло, а ты так и не научился жить без него, — и оглушающий треск разбитого сердца. А усмешка краем губ, да, заставляет глотнуть ком в горле. И глаза тоже, особенно когда смотрят с мёртвой надеждой и тихо поговаривают: — Бесконечности не хватит. И Джуну разрыдаться хочется, подобно маленькому ребёнку, настолько грустно. — Не сойти бы с ума. — Думаешь, не сошёл? — Не хочу вообще думать. — Правильно делаешь. Хосок улыбается, обнажая ряд белых зубов. И улыбка разбитая, и сердце разбитое, и всё разбито. И ветер какой-то разбитый… холодный до мороза костей. И мир кажется разбитым. И Намджун разбитый, когда выдаёт: — Ты сильный. — Нет, — качают головой отрицательно, встряхивая волосы, — я лишь сопливый мальчишка, который не способен функционировать без него. Пропадаю. Намджун было открывает рот, но движением руки заставляют заткнуться. Цыц. И не передумает насчёт своей мысли. Упрямый. — Поехали, — Хосок встаёт, хрустя шеей. Надевает лоферы, пока друг собирает плед и идёт вниз. Замирает. Ловит взмах крыльев ночного мотылька. Парень, ты чего? В тонких пальцах прокручивают ручку задумчиво. Лёгкие жжёт. Ноздри тянут едва слышимый запах лаки страйка. Точно крышей поехал. Хосок ручкой на пустом стаканчике кофе пишет «я не сошёл с ума!». Оставляет на холодном бетоне, оставляет свою память, себя. — Надеюсь, сегодня обойдёмся без потерь, — выдаёт Джун, вновь игнорируя входящий звонок. Чон заводит мерседес, со всей силы давя на газ. — Надеяться — лучший вариант. … А тут, стоя на крыше, мятный мальчик провожает грустным взглядом чёрный мерседес. Сжимает в руках пустой стаканчик из-под кофе, теребя край пальцем, со стертым по краям чёрным лаком на ногте. «Ты сумасшедший!»

🌼

запись в дневнике.

Смой с моей кожи свои прикосновения.

Холодные виски охлаждают внутренности. Капля медленно стекает по подбородку — стирают большим пальцем. Брови нахмурены. Взгляд бегает по стеллажам книжного шкафа, пока не натыкается на нужную. «Виноваты звёзды» — гласит название книги. «Я влюблен в тебя, я знаю, что любовь — всего лишь крик в пустоту, забвение неизбежно, все мы обречены, и придет день, когда всё обратится в прах. Я знаю, что Солнце поглотит единственную Землю, какую мы знали, и я влюблен в тебя» — читает Хосок любимую цитату Юнги из этой книги. Пора перечитать. Хозяин дома проходит через огромную гостиницу, бросая беглый взгляд в сторону открытого балкона. Не решается ложиться спать с закрытыми дверями, ведущие в балкон. Ведь Юнги приходил. Глубокой ночью или рассветом. Сидел часами, думая, что хозяин дома спит. Касался рыжих волос, гладил по нежной щеке. Тихо глотал запах шампуня, подолгу задерживаясь на затылке. Или просто сидел и наблюдал часами. Чёрт знает: зачем, для чего. Так требует сердце. Что тут поделаешь? Слышен шорох перелистывающих лист. Прогиб дивана под тяжёлый вес. С последующей переворачивающей страницей выпадает маленькая фотокарточка на грудь. Недоуменно поднимают и замирают с фотокарточкой в воздухе.

Flashback

— Юнги, повернись, — прикрикивает Минхо — друг Юнги, держа в руке аппарат, — да посмотри ты, наконец, уже в камеру, задолбал, — бухтит. Хосок смеётся, глядя в камеру. Юнги, сузив глаза, медленно поворачивает к другу голову, матеря трехэтажным пока. Глаза ослепляет яркая вспышка. — На кой чёрт ты фоткаешь? — недовольство в голосе. — Потому что вы милые? — Минхо улыбается, смотря на распечатанное фото. — Ты на додика тут похож, — и тыкает пальцем на полученное фото. — Что сказал? Сюда иди, чилипиздрик, — Юнги рукой замахивается, пока друг уворачивается. — Хосок, — тянут предпоследнюю букву, — утихомирь эту ласточку, будь добр, — и убегает, заливисто смеясь, прежде чем вручает фото Хосоку — Сука, — шипит Мин, сплевывая на асфальт. Тёплые руки на тонкой талии. Мягкий поцелуй возле уха. Моментально успокаивает. — Спокойно, душа моя, — тихо шепчут, оставляя мазок поцелуя на шее. — Пошёл ты, — стонут в голос.

End of flashback

— Как я мог забыть об этом? — вопрос себе, пока разглядывает фото. …На циферблате два часа ночи, когда слышится шорох за открытой дверью. По загорелой коже сыпятся крупные мурашки, когда опускаются на пол напротив. Хосок чужое присутствие спиной ощущает. И чуть не вздрагивает, когда чувствует пальцы на загривке. Эти прикосновения ни с чем не спутать. Юнги рядом. Пропускает рыжие пряди через пальцы и дышит неровно, что-то бубня себе под нос. Хозяин дома старается дышать ровнее и не выдать себя. Получается кое-как. — Если спросят однажды «скучал ли?», — шепчет Юнги, касаясь тёплыми пальцами шейных позвонков, — я отвечу «виноваты звезды». Тут невозможно не вздрогнуть. Знает. Юнги знает, что хозяин дома не спит. Влюблённые дураки. Одинокие. Какая ирония!

Сумасшествие — это не тогда, когда ты сходишь с ума.

Сумасшествие — это зависимость.