Madness

запись в дневнике Влюблённость — это не просто чувства дураков, с которым можно играться.

Но та влюблённость внутри меня — неправильная.

Это та влюблённость, которая ядом распространяется по всему организму, режет острыми лезвиями, заставляет гнить всё изнутри.

Это та влюблённость, которая каждый раз заставляет душу мою умирать, чтобы иметь новые силы продолжать жить дальше.

Это та влюблённость, которая, если вздумается прикоснуться, обожжёт ладони ярким пламенем огня.

Это та влюблённость, в которой я продолжаю любить тебя, сгорая заживо до тла, что приносит мимолётную радость.

Это та влюблённость, которая запечаталась в моём порочном сердце, ища утешение. Как думаешь: стоит ли жить ради этой влюблённости? Стоит ли жить ради этого сумасшествия? Ответ прост: стоит, если в этой истории ты — главный герой, а я — злодей, с ума сходящий от главного героя.

Нет, я не сошёл с ума, я просто влюблён.

Пугает, верно?

Влюблённые дураки склоны к сумасшедшим поступкам.

🌼

Carla Morrison — Vez Primera (slow) Тихий шорох закрывающего блокнота — потёртый, объёмный, цвета индиго кожаной обёртки. Гелевая ручка в сторону. Пальцы от долгой писанины побаливают — терпимо. Глаза под веками бегают из стороны в сторону. Уголки губ ползут вверх — нечестно. Ничего не поделаешь. Хочется улыбаться. Требует сердце. Как говорил Намджун: «Пуля не задела сердце, было потеряно много крови. Наложили швы под анестезией, и после не приходил в себя три дня». Шавки Кван Субина были убиты охранной и Джуном. Отец Хосока на произошедшее повёл бровью: «мол, бывает, жив», на что Хосок лишь поджал губы, едва проглотив ком, вставший в горле острым лезвием. Не впервые. Давно привычное. Иногда привыкание вызывает боль. А дальше… месть. Жестокая. Никакой пощады. Хосок будет мстить Квану за то, что посмел и осмелился нанять человека, чтобы убить Юнги. Никакой злости, агрессии, ненависти — лишь самая грязная месть из всех существовавших. Чудовище не умеет прощать. Кровь в жилах бурлит лишь от одних воспоминаний. Никаких повторений. Отомстит неимоверно. Но не сейчас. Потом. Как-нибудь. А сейчас — тихий шёпот ветра, что играется с рыжими прядями и скулёж счастья. Тишина. Спустя семь лет. Верится слишком сложно. Проснувшись ранним утром, подумали, что мятный мальчик — очередная иллюзия, не иначе. Но одиноко лежащая ромашка на тумбочке говорила иначе: реален. И реален сейчас. Именно в эту секунду громкой тишины. Не пугайся, парень. Просто наслаждайся. За окном мир спокоен. Чёрные зрачки ловят пролетающий мимо ночной мотылёк — хрупкое, безнадёжное создание. Кружится, едва взмахивая маленькими крыльями, словно в танце. Завораживает. Подумывают набить тату с мотыльком. Плечо слегка отдаётся болью — массируют осторожно. Готовятся. Выдыхают. Разворачиваются на кресле. Замирают. «Я так долго этого ждал». Открывается обзор на мятного мальчика, завернувшегося по самые уши в клетчатое одеяло. Тихо посапывает, свернувшись в маленький кокон. Мятные завитые на концах пряди, выглядывающие из одеяла. Чего только стоит веер ресниц, на вид пушистых и мягких. Парень… Окутанное теплотой сердце пропускает удар, начинает быстро биться от увиденной картины. По телу бегут мурашки вдоль позвонков и кистей рук. Крупные. Парень, парень. Я зову тебя. Не слышишь? Внутри непередаваемые чувства. Что-то между «я так счастлив» и «насколько долго продлится это счастье?» Мыслить в плохом направлении — норма, когда в твоей жизни лишь чёрно-белые тона. Кто ты? Как тебя звать? Есть ли у тебя имя? Имеет чудовище право любить ангела и порочить его? Встают с насиженного места тихо. Бояться дышать лишний раз. Топот по полу босыми ногами — холодно. Добираются до матраса, на него же и садятся в позе лотоса. Смотрят. Секунды, минуты. Смотрят неотрывно — дрожание ресниц, сухие губы, маленький носик. Секунды превращаются в вечность. Ничего странного. Юнги недовольно скидывает с себя тёплое одеяло. Шарит ладонью по постели. Ищет. Хмурится едва заметно, когда натыкается на пустующее место и медленно разлепляет сонные глаза. Мило. Хосок лыбится на простые действия. Сонный кокон встречается с чёрными зрачками. Смотрят с серьёзностью, затем переводит взгляд на часы. На циферблате четвёртый час утра. Рассвет. — Ты чего не спишь, Хо? — голос чуть хрипит. Поднимаются на локтях взволнованно. — Рука опять беспокоит? А в ответ самый нежный взгляд, искрящий ярким пламенем — больше бензина подливай, точно жечь будет. Смотрят влюблённо, не смея отвести свой пылающий взгляд, отпечатывая в памяти любимые скульптурные черты. — Всё хорошо, душа моя, — тихо шепчут, словно маленькому ребёнку. Пододвигаются ближе. Жадно глотают аромат кофеина родных глаз — сахарный. Правая кисть поднимается, невесомо касаются пальцами лица — молочной кожи. Нежной, мягкой. На нежный жест прикрывают глаза, опускаясь на спину. Хосок обводит острые скулы, проходит лёгкими касаниями подушечками пальцев по ровным бровям, пульсирующим вискам, впалым щёчкам, которых хочется несомненно откусить. Затем целовать. Нежно. И долго. Дальше путь держат по ровному маленькому носику, останавливаясь на сухих губах — отдают лёгкой краснотой. Хосок… сухо сглатывает — острый кадык дёргается точно так же, как и у Юнги. Придвигается ещё ближе. Ещё и ещё. Чтоб воедино, без лишних сантиметров расстояния. Сталкиваются с горячим лбом, прикрыв веки. Слышишь, парень? Ты волком воешь… Единый ритм сердца. Единые вдохи и выдохи. Мир спит. Сумасшествие. — Я… — выдыхают горячо в губы — нежные наметки осени, — так дико скучал по тебе, душа моя, — облизывают губы, задевая родные теплым языком. — Дико, невозможно, до рвущей души. Очень скучал, — поцелуй в уголок губ с особым трепетом. В румяные и горящие щёчки. В лоб. Бледные руки кольцуют крепкую шею — надежно. В неё же и утыкаются тёплым носиком, чтоб с ума сошли, лишили разума. Притягивают, укладывают голову себе на грудь, запуская бледные пальцы в рыжие пряди на затылке. Хорошо вот так — вдвоём, вместе, единично. Когда сердца стук схож с тобой. Нежные касания, рвущие на части душу. Вот оно — счастье. Большего и не надо. — Если спросишь однажды «насколько сильно скучал?» — начинают спустя минуты тишины. — Я отвечу «всегда». Разве этого недостаточно? — оставляют поцелуй на макушке, обнимая сильнее. Крепко сжимает, сливая сшитые золотом души воедино, а улыбка так и треснет по швам. — Достаточно. Это не очередной сон. Это реальность. Реальность, о которой оба не могли мечтать. В это сложно поверить, но верится всё-таки. Верится, что всё лучшее отныне впереди, а худшее — позади. Им предстоит много о чём поговорить. Выговориться, выплакаться, признаться во многом. Они обязательно это сделают. Потом. Сейчас важен только момент, наполненный нежностью и отчаянием. Здесь и сейчас. Они, их тепло, которые делят на двоих, их чувства — огромный Тихий океан, хранящий секреты и тайны в своих мрачных глубинах; их счастье, которое, пройдя через боль, вновь ощущают, пытаясь жить моментом.

«— У меня ощущение, будто бесконечность не бесконечна.

— О чём ты?

— О том, что я не хочу тебя терять».

Жаль, что боль переходит в хроническое заболевание. Как и влюблённость.

🌼

Оно само так — не успеваешь открыть глаза — шаришь по второй половине постели. Автоматически. Шаришь, выискиваешь, не находишь. Хмуришься, садишься резко, подтягиваешься. Реальность похожа на млечный путь одинокого старика. Утомляет идти босиком. Хочется рыдать. А потом вдруг вспоминаешь — не одинок вовсе. Всего лишь ребёнок, ищущий понимая. Оттого и гадко… на душе. Вспоминаешь: тёплые руки на твоих, сахарная улыбка ярче солнца, губы обжигающие сильнее огня. Вспоминаешь нежность. Нежность нежнее нежности. Нежнее всех ромашек на свете. Нежнее намётков осени. Знаешь — рядом. Осторожно в кармашек сердца прячешь. Потому что для тебя, для твоих глаз, для твоих рук созданы. Знаешь — влюблён. Бред нестабильного человека. Существует что-то сильнее нежности? Слух улавливает цокот лопатки по сковороде. Не ушёл. Чтобы встать и босиком шагнуть в сторону кухни, не занимает много времени — лишь пару секунд. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Парень, я больше не зову тебя. Ты слеп и нем. Молочные худые бедра, прикрытые оранжевой оверсайз футболкой — растянутый ворот спереди и сзади. Хосок знает — футболка ему принадлежит. Мокрые завитушки мятных прядей — точно пахнут яблочным шампунем. Едва слышимый запах лаки страйка, прикрытый наготой — значит курили недавно. Взрыв чувств. Спустя семь лет Хосоку готовят завтрак. Нужен ревматолог. Срочно. Да поскорее. Пахнет подгорелым. — Пиздец, молодца, — ругают себя. Хозяин дома растягивает губы в улыбке. — Просто замечательно: повар от бога, блять, — губы капризно надуты. Не замечают крадущего хозяина дома. — Ну нах… Перебивают. Тук. Резко, но крепко прижимают к себе, утыкаясь носом между крыльев лопаток. Трутся кошаком — точно мурлычут. Мур-мур. Что происходит? Взрыв атомной бомбы? Похоже. Тепло родных рук ни с чем не спутают. Такое невозможно. Огонь на плите гаснет под искры двух сердец. Всё пленится, плавится, рушится, когда в объятьях тот, кто дорог тебе. Дороже собственной жизни. Что может быть сильнее этого? Ах, конечно! Страх потерять обретённое. Верно? Ладони на талии — форма песочных часов. Юнги сжимает бледными пальцами столешницу — плывёт от теплоты и нежности. Хосок ведёт носом выше, к шейным позвонкам — ловит губами тату бесконечности на седьмом позвонке. Целует пару раз. Оставляет путь на ярёмной впадине. Запах… дурманит, сводит с ума, кружит голову, опьяняет. Запах, оседающий на каждой тонкой кости рёбер, подобно ночным мотылькам. А мотыльки кружатся в танце вокруг ада — глупые. — Нравится, как ты пахнешь, — вместо «доброе утро», — как пахнешь мной… моей влюблённостью. — Слагаешь мои фразы, — выдыхают через приоткрытые губы. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. А сердце перестанет, как сумасшедшее, биться? Успокоится? Предательский орган, слепой, ненадёжный. Юнги откидывает голову на надёжное плечо. Бледные пальцы медленно ползут в рыжие прядки — спутанные от сна. Пропускает меж щель пальцев, играется, чувствуя родное сердцебиение лопатками. Прикрывает глаза, когда ощущает тёплые губы на ярёмной впадине. Оставляют лёгкий поцелуй, в котором хранится миллионы чувств и море недосказанных слов. «Прости. Пойми. Будь рядом». На что отвечают мгновенно: «Простил. Понимаю. Останусь». Хосок прижимается ещё ближе, теснее, не оставляя никаких сантиметров. Сантиметр за сантиметром. Миллиметр за миллиметром. Чтоб без лишних слов и пустой траты времени. Чтоб целовать, обнимать, сжимать, тискать. Ведь Юнги не насытишься. Его всегда мало. Держа сейчас в руках — невыносимо мало. Целуя — мало. Обнимая — мало. Даря нежность — мало. Попросту недостаточно. Мало своего сумасшествия. Ведь оголодали за прошедшие семь лет, схожие с млечным путём одинокого старика. Скучали дико, как и демон, который издаёт внутри непонятные звуки, чувствуя своего хозяина. Зверски скучал. Так бывает? Оборачиваются в кольце крепких рук, обнимают за шею, тычась маленьким носиком в неё же. Оба понятия не имеют, сколько вот так стоят. Время отныне не имеет значения. Время — они. Только они: их чувства, влюблённость, забота и тепло, которые отражаются в ярких светлячковых глазах. Странно, ведь раньше в глазах бродили мёртвые тени, заставляя пугаться своими немыми криками. А сейчас — пурпурный огонь, только подливай бензин, будет гореть ещё ярче, завораживая и притягивая к себе взгляд. Будет гореть вечно. Тени испарились, оставив лишь после себя призрачный след, пообещав никогда больше не возвращаться. — Доброе утро, Хо, — бурчат в межключичной ямке. — Если осмелишься спросить «твоё самое лучшее утро?», я отвечу «ты». — Вздувшие вены на руках — слишком сильно держат в объятиях. А затем, да, берёт в свои ладони румяные щёчки — горят. Расцеловывает каждый миллиметр участка лица. Целовал бы вечность. Особенно губы: чуть пухлые, отдающие краснотой, со вкусом никотина и нежностью Хосока. И именно в губы и целует — поддаётся осторожно, прихватывая зубами нижнюю. Оттягивает медленно. Реакция мгновенная — сжимают гармошкой ткань на спине, чувствуя перекатывающие мышцы. Передаёт саму глубину чувств поцелуем; всё то, что сейчас испытывает. В ответ понимают, чувствуют, делят на двоих. Медленно посасывают верхнюю губу, разнося грязные звуки. Шорох сиплого дыхания между. Мало. Мало. Мало. Навстречу приоткрывают губы — доступ. Не теряют ни секунды — проникают языком внутрь. Когда горячие языки сплетаются в узел — срываются неконтролируемые стоны, ласкающие уши. Оба слишком чувствительные. Ту-дум. Что творят? Выходят из себя. Несопротивляющееся тело прижимают к столешнице. Ладони касаются самого сокровенного — молочной кожи под оранжевой футболкой. Нащупывают тонкие кости рёбер. Считают, пока целуют — первая, вторая, третья. Четвёр… тая. Пят… Сбиваются со счёта. От конца роста мятных волос и вдоль позвонка ползут крупные мурашки. Сердца бьются сильно — готовы выпрыгнуть из груди и убежать через приоткрытое окно далеко-далеко за семь морей, не думая оглянуться. Юнги отрывается первым, упирается в лоб возлюбленного. Лишь поцелуй, а температура тела ползёт выше тридцати шести градусов. Слишком много эмоций. Всё это — слишком. — З-завтрак… — тихо проговаривает Юнги, заглядывая в глаза. Замыкание. Хосок слишком сильно влюблён. Влюблён здесь и сейчас, будет потом и следующие потом, и последующие. Бесконечно долго. Бесконечно вечно. А потом: в, над, после, в другом, в любом измерении. Всегда. По-другому нельзя, никак, невозможно. — Успеем, — еле слышно, вновь припадая к истерзанным губам с громким рычанием — недоволен тем, что отвлекли от… сокровенного. Сдерживаться сложнее, когда грудные стоны отдаются вибрацией в горле и оставляют следы полумесяцы на задней части шеи, стирая чёрный лак с ногтей. Хосок разложил бы своего мальчика на кухонном столе, как раньше — утренний секс улучшает настроение. Заставил бы кричать своё имя, изучил каждый участок кожи: с ног до головы, вдоль и поперёк. Метил, целовал бы каждый миллиметр молочного тела; россыпь созвездий из родинок, придумывая на ходу им имена. Растягивал бы с удовольствием, заставляя просить больше, сильнее, глубже, чтоб слышен был скулёж. Вошёл бы в Юнги… медленно, чувствуя всем телом и душой, срывая с губ стоны блаженства. Трахал бы чувственно, оставляя красные следы на шее и груди, под сердцем, где бьётся его имя и ритм. Заставил бы кончить с его именем и, смотря в глаза, говорить: «С ума сводишь, душа моя. Не смогу без тебя, не выживу». Хосок многое сделал бы, но потом: успеет — словами на ветер не бросаются. У них ещё много времени: в этом уверен. Впереди ещё долгие разговоры по вечерам, много слёз и экстракт влюблённости, которая будет вечной и хватит на всё человечество. Потом, потом, потом. Сумасшествие, не правда-ли? Эй, эй, парень. Твои мысли слишком грязные, понимаешь? Жизнь заигрывает новыми красками радуги, оставляя всё тёмное позади. Нет больше чёрного по белому, отныне есть лишь скарлетовый по сапфировому. Никто теперь не помешает им. Околопсихологический бред шизофреника. Ничего не поделаешь. …Уносясь в царство морфея, Юнги, позабыв царапает раненное плечо. — Случайно. — Ага, — поцелуй на линии челюсти. — Я поменяю повязку. — Ага, — поцелуй под нижними ресницами. — Ты меня отвлекаешь. — Ага, — поцелуй ниже губ. Ненасытные лунные дети. Хосок смотрит на своего мальчика, не смея отвести жадный взгляд, и глупо улыбается. Лицо сейчас треснет, но это пустяк. …Мягкие подушечки пальцев касаются загорелой кожи, заставляя сыпануть мурашек. Юнги снимает повязку, откладывая её в сторону и смотрит на небольшой зашитый участок кожи. Думает пару секунд. Поддается вперёд. Оставляет мазок поцелуя. Разрыдаться? Смачивают вату спиртом, проходят по ране, дуют, чтобы меньше болело. Наносит мазь, растирают аккуратно. На пару секунд утыкаются в рыжие пряди носом, чтобы дышалось легче. Осторожно прикладывает новую повязку. — Больно? Хосок на вопрос перехватывает ладонь, пропахшей спиртом. Целует внутреннюю сторону, укладывая к себе на щеку. — Теперь нет. — Позавтракаем? — поцелуй за ухом. — Горелой яичницей? — ухмылка. — Не ссы, не сдохнешь. С заминкой и тишиной: — Я больше не планирую жить без тебя. А в ответ… сахарная улыбка. Сердце щемит. Оно просто влюблённое. Парень… Вместе. И пусть весь мир подождёт, уступая место влюблённым.

🌼

запись в дневнике

Я знаю. Я осведомлён о том, что я эмоционально не стабилен, душевно больной, наркоман — ведь зависим тобой.

Я знаю, что у меня нет ничего — ни души, тем более сердца.

Я в курсе, что во мне никто не нуждается.

Меня как-то спросили: «Ради чего ты живёшь, парень?». Я много думал, очень много, что не спал двое суток.

Ради чего, интересно?

Ответить?

Ради тебя.

Чтобы быть готовым вновь заглянуть в твои глаза. Ведь я тот, кто уродовал тебя, разбил, уничтожил. Я тот, кто осмелился влюбиться в тебя, хотя не имел на это никакого права.

Как думаешь, стоит ли… существовать? Для меня нет никакой разницы. Ведь итог: дефис между датами на надгробье.

В меня вкалывают слишком много всякой дури. У меня паранойя.

Я не прошу о помощи, всего лишь прошу… не покидай мои мысли.

(Пропал аппетит. Хочу твоих объятий, такое возможно? Быть с тобой).

— Буквально пару минут и я буду там, — сообщают по телефону, отключаясь сразу. С другой части комнаты наблюдают, любуются, прислушиваются к мягкому, глубокому тембру голоса, который будоражит и успокаивает. Так ведь бывает? — Куда спешим? — оголённый взгляд скользит по изгибам тела. — Ключи забыл под ковёр положить — Минхо остался на улице. — Юнги тепло улыбается. — Пару часов и мигом обратно. Пару часов — слишком долго. Какие ключи? Какой под ковёр? Что за дела? Куда-куда? Мятные пряди щекочут подбородок, когда оставляют отпечатки губ на горле. Поцелуй, сводящий с ума. Кружится голова от простых действий. Руки на тонкой талии, губы — на губах. Слышите чувства? Сложно оторваться… — Мне пора, — в губы выдыхают еле слышно, оторвавшись не хотя.

У меня ощущение, будто ты исчезнешь.

Не отпускают. Отнюдь. Всего лишь просачиваются пальцы между родными, чувствуя каждый сдвиг костяшек. Носом водят по мягким мятным прядям. Прижимают крепче. Сука, как же сильно тащатся от яблочного шампуня. — Не отпускаешь? — интересуются, прижимаясь ко лбу. В ответ мотают головой, задевая кончиком носа родной. — Не отпускаю, — серьёзно заявляют. — А как же ключи? «К чёрту, — хочется крикнуть. — К чёрту их. Не уходи.» — К чёрту, — озвучивают. — Я ведь вернусь, — (отдается грустью под рёбрами). — Я ведь буду скучать, — (отдаётся мурашками по коже). Вернусь. Так ждут человека. Скучать. Так оплакивают человека. Вернуться нельзя скучать. Таков индекс жизни — страдать и судить самого себя. Перед уходом оставляют поцелуй на щеке. Хосок ещё долго сидит на смятой простыне. Думает. Руки изредка потирают лицо. Думает: готов словить ещё миллиард пуль, чтобы его мятный мальчик обнимал каждые минуты, забирал боль, деля поровну, которая таится под рёбрами до сих пор, напоминая о себе ночью в худших кошмарах. Ведь есть некая недосказанность. Странно… это всё. Хочется рассказать правду, но побеждает страх. Боятся последствий. Потерять, снова лишиться. Ведь, если оклемался разок, второй раз оклематься не получится. Попросту не хватит сил подняться и идти дальше. Не будет никакого смысла. Хосок хочет сделать многое. Хочет. И это тяготит, обременяет. Но лишь утопает в Юнги, не может насытится: этим… симфоническим мальчиком, подобно медленной мелодии о грустной любви. Юнги уже мало — ушёл буквально пару минут назад, а хозяина дома накрыло не по-детски. Уже зверски скучают. Вибрация айфона выбивает из мыслей. На дисплее — фамилия Намджуна, а внизу — два сообщения. Ким: «Мы нашли его». «Геоданные». Тут невозможно не завестись. Глаза загораются опасным блеском, а черты лица искажают гнев. Желваки ходят ходуном на лице, пока нервно наворачивают круги по гостинице. Короткое сообщение: «Выезжаю». А… второе: «Вернусь, чтобы снова влюбиться в тебя». Хосок входит в гараж и впервые спустя за долгое время садится в ламборгини. Открывает бардачок, ища пистолет, проверяет магазин на наличие патронов. Заправляет себе за пояс. Ключ в зажигании. Поворот. Носок ботинка на педали и вперёд утробно рыча. На спидометр — 180 км/ч. Сильно выпираются костяшки — крепко удерживают руль, чтобы быстрее доехать. Хосок зол. Очень сильно зол. Нет: в одичавшей ярости. Ламборгини тормозит, оставляя на грязном асфальте тёмные полосы от шин. Хозяин машины громко хлопает дверцей — забыли заглушить. — Где эта чёртова сука? — рычит на Джуна. — Внутри. И этого хватает, чтобы оттолкнуть от себя Кима и войти в помещение. Привязанный человек к металлическому стулу. Оно само так — кулаком о наглую морду. — Как ты, сука, посмел, — в дикой злости, пугаются все от голоса босса, пропитанного холодом и местью. — Как ты посмел приказать своим пешкам поднять на него оружие. Того раза в баре тебе не хватило, сукин сын? Сквозь кровь и удары Субин осмеливается ухмыльнуться своим мыслям. Мерзость. Хосока оттаскивают сильные руки Намджуна. — Успокойся, — заявляет Джун, крепко удерживая за плечи Хосока, — он того не стоит. — Убью, клянусь, убью, — пытается высвободиться из крепких рук. Кровь в венах кипит, булькает. Хосок готов растерзать, срубить на куски. Субин сплёвывает в сторону, смеётся. Точно псих. Отвратительное существо. — Тот самый мальчишка, да? — издевательски тянет последние буквы, глядя в чёрные зрачки — бешенные, злые. Что? — Не слушай его, — Намджуна тоже не слушают. — Тот самый? — надтреснуто. Злорадная ухмылка. Не бывает жизнь без злодеев. — Всё ещё ребёнок, — почему-то ранит. — Разве ты его не бросил? — Не слушай его, Хосок. Не слышат. Под гипнозом. На миг прикрывают глаза, заставляя себя не думать ни о чём плохом. Это ситуация бесит. Всё бесит. — Что ещё ты знаешь? — громко выдыхают, являя опасную ауру. — Знаю, что не сумеешь спасти второй раз, — Субин смеётся, пробуждая зверя. Срываются с цепи. Скидывают с себя крепкие руки в порыве ярости. Кидаются с разбега, проходясь по мерзкому лицу кулаком. Бьют в нос, куда попадётся; бьют в беспамятстве. Уродует. Разрывает на части. «Заслужил». — Ненавижу тебя, мразь, в курсе? — рычат, притягивая Субина к себе за окровавленный ворот рубашки. — В курсе, — выплёвывают, еле разлепляя опухшие глаза. — Ты не хотел быть со мной, с ним тоже не будешь. — смотрит прямо в душу. — Помолись за себя. Каждая кость ребра привычным звуком трескается, ломается. — Ты подписал себе смертный приговор, — зябко на душе. Носок ботинка касается чужой груди, заставляя упасть на холодный бетон. Внутри — страх. Сильно беспокоит. Хосок в бешенстве впечатывает в стену кулак. Разве Юнги не ушёл, сказав, что вернётся? Вернётся же, да? Вернётся. Должен вернуться. Обещал ведь. Хосок достаёт пистолет из-за пояса, снимает с предохранителя. Подносит ствол к чужому лбу. — Никто, слышишь? — с злыми чертями в глазах. — Никто не посмеет помешать нам. Так что — помолись за себя, сука. Звук выстрела. Пару капель брызгает на загорелую кожу. Патрон застрявший между глаз. Отомстил. За своего мальчика отомстил, как себе и обещал. — Никто… не посмеет забрать, — «отнять, отцепить, разлучить». — Больше нет, — покидают помещение. Хоть ламбо послушная. Тормозят на обочине, лбом упираясь в ребро ладони. Левое плечо отдаётся тупой болью, но внутренняя боль сильнее. Моральная боль всегда сильнее физической. Тело в агонии. Уродливые мысли душат со всех сторон, грызут, будто гнилой изнутри. Не выдерживают. Мысли сильнее. Потому и кричат, срывают голос. Сигналят кулаком. Проезжающие поймут — несчастный человек устал. Больше не способны терять. Больше не способны выдерживать: покончит с собой, застрелится, надо будет — утопится, задохнётся в петле, оставить продольные полосы на кистях, выпьет мощнейший яд: цианид, рицин — сделает всё, что сможет, но никогда больше не осмелится выпустить из объятий своё мятное сумасшествие. На теле слишком много отпечатков Юнги, слишком много воспоминаний от родных рук. Юнги буквально везде: в мыслях, в венах, под рёбрами, выбит на сердце шрамами. Юнги — сапфир, папира, похоть. Юнги — самое дорогое искусство маслом, благоухающая магнолия. Юнги — бесконечная вечность. Юнги — пожизненное сумасшествие, живая эстетика. Хосок бьётся головой об стекло машины, и только мелодия айфона отрезвляет. Подносят телефон к уху, в сердцах крича: — Я, блять, не смогу без тебя. На том конце Юнги застывает с сигаретой в руках, в удивление приоткрыв рот, стоя на их балконе. — Не смогу, слышишь? — продолжают, откидываясь на сиденье, — Я больше не намерен терять тебя, — шепчет. Слышат. Душа моя. Душа моя. Душа моя. Юнги сглатывает, моргает пару раз и подносит сигарету к губам. Затягивается. Молчит. И Хосок принимает это молчание. Им не нужны слова. — Я жду тебя, — спустя несколько секунд выдают, выдыхая сизый дым к ночному небу, затем тихо добавляют: — Дома, — чтобы потом сбросить трубку. Дома ждут. Пора возвращаться, заглушать крики чудовищ.

🌼

Billie eilish — hostage (slowed) То самое чувство, когда, зайдя в дом, первое, что хочется сделать — обнять. Утонуть в до боли родном тепле и ни о чём не думать. Ведь когда не думаешь, живётся легче. Открывают дверь. Закрывают. Вязка ключей бросают на тумбочку. Ботинки снимают ленивыми движениями. А сам хозяин дома спешит в гостиную. Балкон. Наспех открытые стеклянные двери. Сигарета, зажатая между двумя пальцами. Маленький рыжий огонёк, вспыхивающий от громких раздумий. Облегченный выдох. Шаг вперёд. Юнги поворачивает голову в замедленной съемке. Шаг вперёд. Юнги застывает с ужасом на лице. Третьего шага не делают. Тормозят. Заметил. Невозможно не заметить. Застывшие пятна крови на загорелой коже. На скулах, щеках, немного на губах и лбу. За километр несет смертью и злостью. Несет нелюдью. Оттого и страшно чуток. Ужас сменяется на глубокую затяжку. Хосок больше не пытается шагнуть вперёд. Шагнуть в пропасть. Юнги лишь проходит в гостиную, тушит бычок в пепельнице — стоит на стеклянном столе, напротив кожаного дивана. В пепельнице ещё девять окурков. Успели посчитать. Почти половину пачку выкурили — нихуя не лучше. А затем, да, Юнги проходит мимо хозяина дома на кухню, ничего не говорит, как всегда. Возвращается с аптечкой в руках спустя пару секунд, кивком головы просит хозяина дома усесться на диван. Всё ещё молчит. У Хосока руки дрожат, когда берут в плен тёплые ладони напротив.

«Больно?

Смотря о какой боли идёт речь».

Нежное касание большим пальцем по засохшей корочке на костяшках. Говорят громче слов, что рядом, никуда не уйдут. Хосок прикрывает глаза, отдаваясь в тёплый плен касаний. Он дома. Парень, тебе так кажется. Юнги поднимает глаза, пробегается взглядом по лицу, ловя лёгкое дрожание елейных ресниц. Морщит нос от засохших капель крови. Смачивает вату спиртом, осторожно проходясь по каждой ране на руке. Снова разодраны, уродованы. Значит было больно. Как и сейчас, когда едва слышно шипят. А Юнги что? Дует на раны. Мягко, ласково. Дует, заглушая боль. Под рёбрами сильно сжимается и быстро бьётся. Разве такое может быть? Чтоб сильнее болело, когда дуют? Возможно? Наносят мазь, аккуратно растирая. Обматывают костяшки бинтом, оставляя поверх белой ткани поцелуй. Множество поцелуев, пропитанные нежностью. Потом и кровь с лица стирают, глядя прямо в глаза. Поза лотоса на полу. Ночной мрак и рыжие блики в зрачках. Сидят вот так вот, в полной тишине и чувствами между касаниями. Что может быть лучше? Стоит говорить правду? Одна часть твердит громкое нет. Вторая — низкое да. — Я человека убил, — говорят, опуская грустный взгляд к сплетённым рукам. Поглаживании по часовой стрелке прекращаются на пару секунд, чтобы потом возобновить. Придвигаются чуток ближе. — Пустяки, — соприкасаются острым коленом с твёрдой икрой. — Тебе говорю: человека убил, — боятся поднять глаза. Врать бессмысленно. А следующие слова выбивают весь воздух из лёгких. — Это лучше, чем стараться убить себя. На том и замолкают, борясь с внутренними демонами. Затем молча встают, оставляя поцелуй на лбу. Закуривают на ходу лаки страйк. Хосок привык к чирканью зажигалки — успокаивает нервы. Огонь на зажжённом конце сигареты ярким блеском отражается в глазах. Хосок подвисает. Интересно, сколько боли может вынести человек? — Не прошёл час с момента, как ты бросил меня, когда я впервые скурил пачку сигарет. Помню — Винсент. — Дым выпускают через нос, стоя спиной. Свидетелем разговора становятся звёзды. — Не прошло и двух часов, как я впервые снюхал кокаин, — смахивает пепел в пепельницу. — Не прошёл и день, как я обнаружил себя голым на какой-то заброшке. До сих пор ничего не помню. Но первое, что почувствовал, — это адскую боль от ломки и осознания того, что я больше никогда тебя не увижу. — Медленно, не спеша говорит, чтобы боль каждого слова почувствовали. Слышите треск? Хосок по новой ломается. Чёртов дурак, всё из-за него. Больно. Больно от того, с каким смирившимся голосом рассказывают, с каким осознанием, привыканием. Смотрят через плечо, наблюдая за реакцией. — Не прошло и недели нашего расставания, а я уже не мог жить без тебя, — подходит к столу, туша бычок. Надтреснутость. Придётся смириться. — Представлять тебя рядом — такова была моя цель. — Юнги… — впервые произносят имя спустя столько времени. Просят не продолжать. Не нарушать всё то, что случилось за последние дни. Не так быстро. Хосок понимает — устал. Как и человек напротив. От всего. От этой жизни, от боли, которой решили их наградить, от мучительных мук. Человеку свойственно быть уставшим. — Единственная причина, по которой я жив — Минхо, — Юнги поворачивается корпусом, краем глаза замечая, как внимательно слушают. Хосок понимает. Все слова понимает. А как не хочется понимать. — Знаешь, о чём Минхо сегодня меня спросил? Хосок смотрит взглядом побитого щенка, с отчаянием. Ранят слова Юнги, потому что знает, что является тому причиной. Мотает головой, жестом прося продолжить. — «Неужели после всего дерьма, что произошло с тобой из-за него, ты готов кинуться в его объятья?» — по новой закуривает, заполняя лёгкие дымом. Жизненно необходимо. Руки слегка дрожат, как и губы. — Знаешь, что я ответил? Нет, не знает, не хочет знать. Потому что получит вновь по сердцу уродливый шрам. — «Да», — две простые буквы на низкой ноте, от которых покрываются дикими мурашками. В этом, сука, «да» столько смысла. Юнги болезненно улыбается краем губ. С каждой затяжкой становится хуже. Вместе с дымом в пространстве разносится осколки боли. Сигарета, обхваченная бледными пальцами, дрожит. Ощущение, будто курящий болен. И ведь и правда так. Диагноз болезни Юнги — Чон Хосок, у которого глубокие глаза, загорелая кожа, мягкие губы, тёплые объятия. О чём думают сумасшедшие? — Хочешь узнать, что означает моё прошлое? Слово «пожалуйста» подействует? Вряд-ли. Поэтому помалкивают. Лишь мотают головой отрицательно. Кого этот жест остановит? Точно не Юнги. На жест искренне, но грустно улыбаются краешком искусанных губ. — Это означает, что я на протяжение восьмидесяти четырех месяцев, трёхсот шестидесяти пяти недель, двух тысяч пятьсот пятидесяти семи дней, — негромко начинает, двигаясь к хозяину дома медленно. В ответ ничего не понимают. — Шестьдесят одна тысяча триста шестьдесят восемь часов, три миллиона шестьсот восемьдесят две тысячи восемьдесят минут, — останавливается, оставляя между ними жалкие сантиметры. Хосок большими глазами смотрит, заворожённый словами. — Двести двадцать миллионов девятьсот двадцать четыре тысячи восемьсот секунд я представлял тебя своей иллюзией, можешь себе представить? Что? — Будто ты вовсе мою жизнь не покидал, — садится на колени, обхватывая перебинтованные руки, трётся об них худой щекой, ластится. — Если в сокращении — семь лет я употреблял наркотики, чтобы быть с тобой в собственной иллюзии. Ещё скажи, что я сумасшедший? Вдребезги. Если внутри всё обливается кислотой, не значит, что всё в порядке. Хосок задыхается. Язык не поворачивается услышанные слова назвать бредом. Слова Юнги — бушующее море, пенистыми волнами бьющееся об скалы. А Хосок в них — моряк. Тонет. Даже не хочет вынырнуть обратно, прячась в её глубинах. На данный момент Хосок чувствует, как в него вгрызаются пираньи. Теперь понимают слова Юнги: «Это лучше, чем стараться убить себя». — Всё это время думал, что я — сопливый, несчастный мальчишка, — когда перестанет причинять боль? — Но в реальности всё оказалось куда хуже: я не сопливый мальчишка, знаешь? — поднимает на Хосока свои глаза, от которых исходит грустный блеск. — Я — мальчишка, не способный функционировать без тебя. И если ты снова бросишь меня, то я окончательно пропаду, понимаешь? Понимает. Потому что глаза мгновенно застилает мокрая пелена. Тихо всхлипывают в тишине, заглушая крики чудовищ. Не выносит одиноко скатывающую слезу на родном лице. Поэтому мягко обхватывает лицо перебинтованными руками, большим пальцем стирая солёную воду на водяной линии. Грустный поцелуй на мокрой щеке. Парень, что ты наделал? — Пропадешь ты, то вместе с тобой пропаду и я, — начинает свою реплику Чон, соприкасаясь с горячим лбом, слыша всхлипы. — Но мы всё равно найдём друг друга, слышишь? — Юнги в ответ мелко кивает головой, сжимая тонкие запястья Хосока пальцами. — Если надо будет, то обойдем весь мир, всю Вселенную. Встретимся в любом конце бесконечности, но мы обязательно найдём друг друга. Иначе оба не выживем. — осторожно очерчивает скулы большим пальцем, словно пытается слепить скульптуру. Обводит пальцами брови, нос, губы, щёки, виски, затаив дыхание. Кожа под пальцами такая мягкая, пушистая. У них индекс один: «Если тебя нет, то и меня нет. Понял?» — Обещай, что больше никогда не уйдешь из моей жизни, — между громкими всхлипами просит мятный мальчик. — Просто пообещай мне. — Обещаю, ценой своей жизни обещаю, душа моя. Никогда больше не отпущу, — Хосок просит жестом подняться. Усаживает на бёдра, прижимая подрагивающее хрупкое тельце к себе. Поцелуй на мятной макушке. Кости крошатся. Укачивает, что-то мурлыча. Позволяет выплакаться на своём плече. А что Юнги? Рыдает навзрыд. Скулит раненым волчонком, тычась слепо мокрым носом в крепкую грудь. Знает: бешенное биение сердца ему принадлежит. Мятный мальчик спустя пары минут поднимает голову, заглядывает в самую душу с лопнувшими капиллярами в глазах. Тихо, подобно молитве, шепчет: — Теперь я достоин твоей правды? Знаете… Хосок не то чтобы задыхается, а медленно оставляет продольные полосы на собственном запястье. Потому что смерти не боится. Больше нет.

Flashback

Вместо дождя — улыбчивое солнце, слепящее глаза. Вместо грусти — радость. Осень тревожно тёплая. Под подошвой приятно хрустят опавшие листья. Хосок какой-то радостный донельзя. И лыбится дураком. Все подростки какие-то странные, непонятные. Чонсу спокойно прикуривает, выдыхая дым через опущенное заднее стекло мерса. Лицо — серьёзное, ровные брови нахмурены, одет строго. Сшитый на заказ костюм идеально подчёркивает тело, и вдобавок дорогие часы дополняют брутальный образ. А взгляд так и кишит безумством. За рулём — новый телохранитель сына — Ким Намджун. Нервно постукивает указательным пальцем по рулю. — Какая срочность? — сын пытается побыстрее улизнуть. Мужчина, выбросив окурок в окно, выпрямляет воротник белой, идеально выглаженной рубашки, усаживаясь поудобнее. — Садись, — строго и лёгкий кивок телохранителю. Мгновенно слушаются, заводя машину. Хосок садится не хотя. Ни о чём не думает. Лишь радуется. Чему-то непонятному. Отец и это подмечает. Девятнадцатилетний радостный Хосок играется с кольцом на руке, думая только об одном человеке. О прелестных мятных прядях, которые покрасили недавно, маленьких ровных зубах — сахарная улыбка; заразительном смехе, что теплом разливается внутри; мягких губах… молочной шее… ключицах… Слишком сильно погружаются мыслями о мятном мальчике, что не сразу замечают, как мерс тормозит. Напротив — универ, в котором учится Хосок. Странно. — Что мы здесь делаем? — недоуменно. — Немного терпения, — и этим бесит. Ничего не понятно. В груди — странное чувство. Секунды сменяются минутами, минуты — тревожностью. Не думать ни о чём плохом — проигрышный вариант. Потому что невозможно, когда в страхе бьётся сердце. Тик. Так. Из главных ворот университета появляется хрупкая фигура — в чёрных скини и оверсайз оранжевой футболке. На левом плече висит черный кожаный рюкзак, а волосы… мятные, чутка отросшие. Сердце ускоряет ритм в испуге. Телефон в кармане брюк вибрирует, Хосок знает, кто ему пишет. Ведь мятный мальчик с мобильником в руках стоит и лыбится радостно, тыкая маникюрными пальцами по экрану. — Давно в голубые линии заделался? — вопрос выбывает весь дурь из головы. Что? — Что? Слышите, как скользят ноты страха в голосе? — Ты о чём? Отец указывает пальцем на Юнги. Быть не может… — Вот о чём, — ни один мускул на лице не дёргается. Безжалостный. — Смотри. Это тот самый момент, когда рефлекторно хватаешься за сердце от перепуга. У отца прекрасно получилось напугать сына — наивного дурака, верящего в добро. Холодный пот. Тремор рук. Глаза, застилающиеся мокрой пеленой. На лбу Юнги красуется красный круг. Хосок знает — одно его неправильное действие, вместо круга — пуля между глаз. Решил как-то монстр поиграть с добряком. Как говорят взрослые: «Добром не кончится». — Ты же умный мальчик, — с отвращением выговаривает отец. Намджун нервно кусает свои губы. — Я даю тебе выбор: бросаешь его и берёшься за компанию, либо я отдаю приказ убить его, если попытаешься на метр приблизится к нему, — поправляет пальцами поседевшие волосы. Слишком… равнодушно. Грустно… как-то. — Не надо… — баррикады ломаются вдребезги, мотают головой из стороны в сторону. — П-пожалуйста, не надо, — умоляет отца, хватаясь за морщинистую руку. — Не делай, отец, прошу. Не отнимай его у меня, — знают — бессмысленно просить. — Не лишай Хосок переводит мокрый взгляд на мятного мальчика, который вставляет наушники в уши. Этот грёбаный красный круг на лбу. Не выдерживает. Срывается. Бросается вперёд — двери заблокированы. Хосок в дикой истерике орёт: — Открой эту чёртову дверь. Крошится внутри ненужной штукатуркой. Один выстрел: лишится своего мальчика. Грёбаная пуля. Грёбаная жизнь. Грёбаные игры судьбы. Хосок продолжает истерить, бьёт кулаком переднее сиденье. — Разблокируй эту чёртову дверь, сука. — Иначе что? Хосок замирает испуганной птицей. — Что сделаешь? — причиняют боль. Отцу противно от того, что собственный сын не такой как все. Сын неправильный. Ненормальный. — Мне мерзко видеть, в кого ты превратился, — слова отца ранят. Мерзко от того, что единственный сын полюбил себе подобного? От своей мерзости и лишает сына счастья? И вправду — мерзко. До такой степени, что хочется загрызть себе запястья. Напуганный до чёртиков подросток всхлипывает, ощущая вибрацию в кармане. Потерять Юнги — потерять себя. Последняя попытка: — Не нужно, отец. Естественно не слушают. Тут горят желанием выбежать из чёртовой машины и прижать своего мальчика к груди, увидеть сахарную улыбку, услышать заразительный смех, вместо собственного тихого плача. Хосока ломает на части. Сердце разрывается от адской, тупой боли. Вынули душу и сердце словами. У подростка из сердца забирают влюблённость. Хосок впивается ногтями в своё бедро, подносит руку ко рту, заглушая собственные крики. Отец нанёс самый худший удар, найдя слабое место. Больно зверски. Старший Чон с отвращением смотрит на сына, тянет уголок губ вверх, качая головой — выбрали первый предложенный вариант. Тошно видеть сына в таком состоянии. Подумаешь, из-за какого-то мальчика с мятными волосами. Смешно. — Поехали, — приказ Намджуну. Нет сил говорить. Нет сил плакать. Нет сил жить. Мерс проезжает мимо Юнги, подросток смотрит на него сквозь опухшие глаза, последний раз ловя сахарную улыбку. — Не все истории имеют счастливый конец, — грубый голос отца врезается в уши. Хосок прикрывает уши руками. — Заткнись. — Хоть раз в жизни сделал правильный выбор, никчёмный, — эти слова до сына не доходят. Намджун смотрит на ровную дорогу — внутренности сжимаются до мелких атомов. У Хосока человека прямо перед носом отобрали. Телефон в кармане опять вибрирует. — На тротуарной дороге цветы не цветут, — хмыкает старший Чон. Чон Хосоку было девятнадцать лет, когда его впервые сломали. Чон Хосоку было девятнадцать лет, когда влюблённость из сердца отобрали. Сломали физически и морально. Во всех смыслах. Девятнадцать лет…

Душа моя:

«Я закончил, долбанный химик отпустил пораньше.

Давай сходим на наше место сегодня?

Я дико соскучился, хочу обнять тебя. И поцеловать.

…Хочу твои губы везде. Займемся сексом?

:)»

Хосок всем сердцем ненавидит осень и всё, что с ней связано. Спасибо за боль, отец.

End of flashback

— Прости дурака… — шепчут, мажа губами по щеке. Дураков не прощают. Всё равно просит простить, хотя себя не простил до сих пор. За такое не прощают. Мятный мальчик плачет тихо, пальцами протирая опухшие глаза. Встает с колен, отходя на пару сантиметров. Хосок не может никак утешить, глубоко внутри понимая: ранил снова. Прошёлся руинами по хрупкому сердцу своей правдой. И за это ненавидит себя. Легче ненавидеть себя, чем любить. Две жизни разрушил отец. Заставил гнить в этом жестоком мире, лишая шанса быть вместе. Лишил бесконечности, тепла, разрушил собственными руками и словами их ритм, бьющийся воедино. Оставил рубцы на юных сердцах, которые просто были влюблены до сумасшествия. — Злишься, верно? — Юнги мотает головой. Молчит, как любит. Совсем нет, я всего лишь влюблён в тебя. Просто… влюблён. — Зачем? — между образовавшейся тишиной — Что зачем? — не понимают, вглядываясь в кофеин глаз. Может, просто поцеловать? — Зачем ты выбрал компанию отца, а не мою смерть? — а теперь, да, злится хозяин дома. …Что? Послышалось? Плохое восприятие слуха? — Что ты несёшь? — встаёт резко с нагретого места. Взбешён. — Как бы я посмел выбрать твою смерть? — не понимает ход мыслей своего мальчика. В ответ подходят вплотную, заглядывая прямо в расширенные чёрные зрачки. Хосок отчётливо ловит в глазах напротив примесь боли и не скрытые эмоции — легко читает. Лучше бы не умел. — Я бы предпочёл словить пулю в тот день, чем жить все эти годы без тебя, — выдыхает в губы, соприкасаясь кончиком носа с чужим. Дышит неровно. Прикрывает глаза. Теплотой родного тела наслаждается. Что дальше? Снова боль? «Возьми моё сердце, преврати в искусство и нарисуй маслом на чистом холсте. Научи меня полюбить жизнь. Научи улыбаться. Обними крепко и не отпускай. Будь со мной рядом».       — Никогда, — выдыхают в ответ. — Никогда больше не произноси это вслух. Берёт бледные пальцы в плен своих, прикладывая к груди. Тук-тук. — Чувствуешь? — соприкасаясь с лбом. — Чувствую что? — быстрые ритмы? Чувствует отчётливо. Оттого и задыхается. — Как я влюбляюсь?

Как я исчезаю?

— Ты уже, как и я. Под подушечками пальцев сердце вспыхивает в урагане. Юнги курил много за день, часто сбиваясь со счёта. Не мог прожить без дорожек кокаина. Исхудал до костей, сошёл с ума. Не спал сутками напролёт, неделями, потому что боялся, если закроет глаза хотя бы миг, иллюзия Хосока исчезнет. Тело каждый раз отзывалось адской болью, крошась на части и требуя ещё дозу. Ломилось. Умирало. Требуя не наркоты, а Хосока. Ломало, сука, каждые секунды, что казались бесконечными. Юнги задыхался без Хосока, хотя никогда не был астматиком. Каким-то образом выжил, ощущая себя мёртвым. Со временем только научился жить: приспосабливаться. Обещал себе, что отпустит. Но в тот день, возле бара, увидев вновь спустя столько лет… пошёл по кругу. Подумал: иллюзия, нарушив обещание, данное другом. А теперь стоит напротив причины, без которого жить не может. Оставляет отпечатки дыхания на губах и теснее прижимается. Набрасывается медвежьими объятиями. — Я так устал… — укладывает голову на плечо, сжимая рубашку в гармошек за спиной. — Я заебался чувствовать эту хуйню внутри каждый день. — Жаль, потому что, понимаю, — мягко запускают ладонь в мятные пряди, массируя. Так и стоят. — Твой отец не позволит нам быть вместе, — молнией. — Это всё временно, ты в курсе? — зачем так… больно? — Зачем напоминаешь, а? — с грустинкой. Я тоже устал. Невыносимо сильно. Двое несчастных людей, пытающиеся отыскать счастье в жестоком мире. Прекрасный сюжет для грустной драмы. Хосок втягивает никотиновый запах, оставляя поцелуй на мятной макушке. Юнги думает. Лишь изредка протирается щекой о плечо. Хочется… тишины. — Давай сбежим? В новую жизнь. В новое будущее. В новое счастье. В лучшую жизнь. — Ты о чём? — не понимают. У Юнги хитрые бесы в глазах. — Давай уедем из этого чёртового города. Уедем в другую страну, не важно куда — лишь бы вместе, — звучит, как мечтающий человек. — Начнём новую жизнь! — Ты серьезён? — кивают в ответ. — Ты готов, оставив всё, сбежать? — снова кивок. — Помнишь, про моё обещание сделать сад? — сахарная улыбка на фоне заплаканных глаз. Хосок кивает болванчиком несколько раз, в порыве чувств сжимая худые щёки. — Я сделаю его для тебя. Мы купим маленький домик в Бруклине. И… — недолгая пауза, заставляющая сердце остановиться на пару секунд. — Возможно, у нас была бы дочь. Маленький, пузатый комочек счастья, бегающий по дому. Топ-топ. Дочь, наша дочь. История нашей любви, бегущий по ромашковом саду. Как тебе такое? Хосок поднимает мокрые глаза к потолку, готовый кричать от счастья на весь мир. Дочь. Оно само так — брызгает солёная вода на лице. Оно само так — прямо в губы, пропахшие никотином. Оно само так — грудным стонам, когда крепко обнимают за плечи, чувствуя солёность на губах. — Прямо сейчас, — между поцелуями, — сбежим прямо сейчас, — чтобы потом мазнуть языком между чужими, слизывая соль. — В лучшую жизнь. Звучит глупо и немыслимо. Как-то всё равно. Отец Хосока как-то сказал: «Твои чувства неправильны, ты грешник, покайся». Сын думал точно также. До этого времени — не грешник, нет смысла каяться. Чувства не неправильны. Хосок — человек, у которого есть сердце и имя из четырёх букв, которое в нём набито. Время нельзя отмотать назад, как и изменить прошлое. Так зачем же оглядывается, а? Если человек может жить здесь и сейчас, проживать моменты, становясь счастливым, то зачем вспоминать прошлое? Не за чем. — Бежим в лучшую жизнь. На грани сумасшествия — побыть немножко счастливым. Этого хватит. Простят старики.

🌼

запись в дневнике.

Хо.

Юн.

Хо.

Юн.

Я постоянно думаю о ней. О дочке. Нашей.

А ты думаешь?

Kovacs — My Love Ладони, сплетённые в крепкий замок. Колотящие сердца и горящие глаза. Улыбки до ушей. Напротив дубовый домик. На вид небольшой, цвета тёмного шоколада, посреди леса. Под подошвой мокро и скользко из-за луж. Сбежали, пойманные Намджуном. Тихо смыться не получилось. Джун оказался чистосердечным: отдал свой старый разбитый айфон Хосоку, забив адрес дома, что оставил в наследство умерший дедушка. Жизнью поклялся, что никому ничего не расскажет. Отдал ключи от мерса, помог сбежать, и на вопрос: «Зачем помогаешь?» — коротко и ясно ответил: «Я знаю каково это — потерять любимого человека». Жаль, что некоторые люди имеют свойства понимать тебя. — Идём? — радостно вопит мятный мальчик, таща Хосока в сторону дома за руку. Ключи спрятаны под большим камнем — вставляют в замочную скважину. Переворот два раза. Дубовая дверь открывается. — Добро пожаловать, — тихо роняет Хосок, направляясь сразу в сторону спальни. Первое, что цепляет взгляд — небольшое угловатое окно над кроватью, в котором отражаются высокие ели. Путь до тумбочки занимает четыре секунды. Шарят рукой, находя спички. Комната зажигается рыжими бликами — ароматические свечки. Юнги смотрит через отражение на себя. — Если спросят однажды «что такое счастье?», я просто промолчу, — глупая сахарная улыбка на счастливом лице. Эй, парень, будь немножко смелее. Смелеют. Подходят сзади. Руки на талии. Нос исследует шейные позвонки, пуская крупные мурашки по молочной коже. Как не сойти с ума? — Бросай курить, — горячо выдыхают возле уха. Снова: мурашки… Бледные пальцы касаются рыжих прядей, когда Хосок проводит языком по молочной шее. Медленно… Чтоб задержали дыхание. Оставляют поцелуй на ярёмной впадине. Разворачивают осторожно к себе. Смотрят пару секунд в затуманенные глаза. Парень, что творишь? Впиваются в губы. Жадно. Проводят языком между ладонями, раскрывая для себя. Шарят ладонями по участкам кожи, прикрытой ненужной тканью. Тук. Тук. Живы? Шторм. Океан бушует. Шаги вперёд. Шаги назад. Губы, губы, губы. Чувства. Бух. Падают на кровать. От губ не отрываются. Хосок целует, целует, целует. Не может насытиться. Раскрывает для себя полностью — сталкивается с горячим языком. Смешивают электролиты слюны, которая тягуче медленно стекает по подбородкам. Пошлые звуки чмоков. Когда стонут низко — прикрывают глаза, умещаясь между худых бёдер. — Я так скучал… — горячо в губы, смотря на тянущую нить слюны между губ. Безумие. Хосок проводит пальцем по влажным губам, размазывая слюну. Дальше, по подбородку, вытянутой тонкой шеи, слыша сбитое дыхание. Сходят с ума от прикосновений. Дурит голову. Режутся языком о крыло ключицы. Сводит с ума молочная кожа, на вкус — сладкая карамель. Сводит с ума кофеин глаз, смотрящие исподтишка — следят за каждым движением. А движения — ласковые, нежные. Тело над собой — крепкое, сильное. Поцелуи — обжигающие. Язык — заставляет выгибаться до хруста в позвонках. Хосок подвисает на мгновенье. Кровь приливает к низу, заставляя твердеть орган. Невозможно не хотеть в эту секунду, в этот момент. Невозможно не хотеть, когда вот так выгибаются и стонут. Невозможно. Хосок садится, усаживая на мясистые бедра хрупкую фигуру. Стаскивает ненужную ткань, обнажая для себя изящные изгибы молочного тела. Оно само так — задержанное дыхание. Оно само так — длинными пальцами на выпирающих рёбрах, обводя каждую чёрную линию. Его ритм сердца набитый под грудной клеткой. — Perché so cos'è la follia, — заворожённо читают, ведя пальцами по каждой букве — тату прямо под его ритмом сердца. Припадает к ним губами, целуя каждую букву. — Потому что я знаю, что такое сумасшествие, — на грани шепота. Грань разумного. Ведёт обоих. Пальцами ведут вниз — по животу и выпирающим тазовым косточкам. Потом вверх — обратно к рёбрам, останавливают похождение на межключичной впадине — тычутся носом. Вбирают шумно запах. Губы на рёбрах. Громко всасывают кожу, обводя участок кожи языком. Выгибаются навстречу от гиперчувствительности. Геометрические прикосновения на изгибах тела то там, то тут. Пытаются насытиться, изучают заново забытое. Ту-дуц. Суматошно. Оранжерея на груди. — Говорят, влюблённость — психическое расстройство, — поцелуй на молочной шее, — я с этим согласен, — поцелуй на щеке, притягивая ближе к себе. — Особенно, если это расстройство вызвано тобой, — заглядывает в глаза напротив, в которых целый космос из нежности. — Это расстройство не лечится, — сахарная улыбка и поцелуй в лоб. Снимает ненужную ткань с Хосока, отбрасывая на пол. Кровать скрипит. Чувства криптонятся. Бледные пальцы на крепкой груди, вниз — по кубикам пресса. Царапает издевательски. Хосок горячо выдыхает, сдерживая стон. — Мне и так хорошо… С Хосоком по-другому никак. Либо хорошо, либо никак. Рогатки ключиц кусают, царапают. Юнги наматывает рыжие волосы в кулак. Чёрт бы побрал. Выпирающие позвонки — водят по ним пальцами, считая каждый. Глубокая ямка на пояснице — свернуться бы волчонком. Руки на округлых ягодицах. Мягкие. Вдох. Выдох. Сжимают несдержанно. В ответ низко стонут… в губы. Твои стоны — сонеты Шекспира. — Твой запах наготы… — в беспамятстве низко басят, шаря нагло носом по шее. Доходят до уха, вбирает в горячий рот мочку, осторожно посасывают. Выгибаются в ответ. Прижимается по новой к губам своего мальчика, которые так и просят искусать, растерзать. Сносит крышу. Обоим сносит крышу. Кровать прогибается под весом двух тел. Нависают сверху, мучительно медленно спускаясь поцелуями по подбородку, шее, груди. Шумные вдохи. Припадают к соску, языком очерчивая ореол, пока пальцами играются с другим. Юнги выгибается до хруста в спине балериной, рукой комкает простыни до побеления костяшек. Издает звуки, от которых член дико стоит. Спускаются бесстыдно поцелуями дальше — по белому полосу мягкого живота. Тормозят на выбритом пахе. Непонятный звук. — Я не могу сдерживаться, понимаешь? Понимают. По мутным глазам понятно — смотрят с вожделением. Собачка молнии медленно расстёгивается. Бух. — Тогда: не останавливайся, — стягивают брюки с худых, молочных ног. Разводят бёдра в сторону. Умещаются между ними. Сжимают. Ведут мягкими подушечками пальцем, заставляя выгибаться. Задыхаются оба. Отпечатки губ на молочных ляжках. Выгиб поясницей. Ещё один поцелуй. Смятая простынь. Ещё и ещё. Шорох поцелуев. Цепляются пальцами за резинку боксеров и медленно стягивает. Раскрывают сокровенное. Член громко хлопает о низ живота. Румянец на щеках. Юнги мало. Очень, очень мало. Слишком мало. — Чёрт, — бормочет мальчик, утыкаясь лбом в изгиб локтя и сводя ноги. Высокая температура тела. Жар. — Ты прекрасен, знаешь же ведь, — улыбается Хосок, отводя руку в сторону и заглядывая в глаза — стеснение на грани порочного желания. — Коснись меня… — опаляя губы сбитым дыханием. В ответ сглатывают — дёргается кадык. Прослеживают. Облизывают губы. Хосок подносит тёплую ладонь к своему лицу, целуя тыльную сторону. Про ромашковое тату тоже не забывает. Когда касаются паха, не отводя глаза, — хочется гореть. Бухбухбух. Ярко-ярко. Ведь чувствуют дикое, пульсирующее возбуждение. — Ты же помнишь: глубжемедленеенежнее? — потемневшие зрачки и желание побыстрее Хосока раздеть. — Помню. Но без смазки — никак, — целует возле челюсти, сжимая ляжки. Отпечатки пальцев на коже — краснеет чутка. Сходит с ума, лишается здравомыслия, медленно внутри погибает от чувств. — Я взял, — Юнги отводит взгляд в сторону — стыдно немножко, румянец на щеках тоже выдаёт. Хосок мягко улыбается, целуя обе горячие щеки. Милый ребёнок. — В рюкзаке. Хосок отстраняется не хотя. Ищет рюкзак, потом небольшой тюбик смазки. Не могут дождаться. С разбегу прыгают на спину, обнимая ногами талию. А руками крепко за шею. Мне мало тебя. Так чертовски мало, Хо. Дико изголодались друг по другу. И духовно, и физически, и морально, и телесно. — У меня, — пауза, чтоб вдохнуть запах волос, — никого не было… Что означает «не было никого после тебя». Потому что не имеет никто касаться, кроме Хосока. Пару секунд до кровати. Скрип. Тёплый взгляд на своего мальчика, который доверяет. Лежит под ним голый, отдаётся. Мятные пряди мягко рассыпаны на подушке шёлком. Сносит крышу от одного только вида. Растирают смазку между пальцами, согревая. Смотрят прямо в потемневшие зрачки, когда касается сфинктера. Горячо выдыхают… Глубже проталкивают фаланги, разводя на манер ножниц. Растягивают не спеша. Мокрые поцелуи. С языком. Тудум. Шумные выдохи. В шею. Хочется разрыдаться, волком выть — Хосок боится, что этот драгоценный момент превратится в прах. — У меня тоже, — целует прикрытые веки, веер ресниц щекочет нос. Свистящее дыхание через приоткрытый рот. Царапают мощную спину чёрными ногтями, когда вводят третий палец по самые фаланги. На запястьях звенит браслет с тонкими цепями. Хосок растягивает аккуратно; чувствует, как стенки сужаются, сжимая пальцы внутри. Заставляет извиваться по простыням. Затем, да, замирает с пальцами внутри, когда Юнги выгибается, хрустя громко позвонками — нашёл простату. Давит пару раз — слышит высокие ноты стон. Вынимает пальцы, проходясь ими по простыням. — Я хочу почувствовать тебя внутри себя, — охрипшим голосом. Окончательно добивают. Не потерять бы разум. Не лишиться здравомыслия. Подставляют головку ко входу. И смотря прямо в расширившиеся зрачки, входят на половину. Стонут в унисон. И эти самые стоны глушат поцелуем. Громкий шлепок — входят до основания. Так… хорошо. — Пожалуйста, двигайся, — выбивает весь воздух из лёгких, двигая тазом. Двигаются. Медленно. С хлюпающими звуками. Глаза отводят в сторону — невыносимо выдержать взгляд Хосока. — Смотри только на меня, — рычит. Подцепляет пальцами округлый подбородок, заставляя смотреть на себя. В ответ гортанно стонут, насаживаясь на член. — Стони, стони моё имя, — просит, и Юнги слушается — стонет. Протяжно, громко, ногтями впиваясь в плечи, когда головка каждый раз проходится по простате. Хосок двигается вне себя, заводит руки над его головой, сцепляя их в крепкий замок. Двигается бешенным темпом, наслаждаясь громкими выкриками. Всасывает разные участки кожи, оставляя разные сорта цветов. Шлёп. Толчок. Высокие стоны. Толчки, толчки, толчки. Ритмичные, плавные. Глубокие. Иногда медленные. Иногда быстрые. Нежные. Всё это — слишком много. Слишком крышесносно. Юнги гладит нежно, касаясь струн души, обнимает за шею, шепчет: — Я на грани, — от которого тело покрывается крупными мурашками. Вновь выгибаются, выставляют молочную шею. Не теряют и секунды — проводят языком, чувствуя вибрацию от новых порций стонов. Спальня, наполненная звуками о голую кожу, чмоками, задушенными хрипами от дикого удовольствия. Толчок — поцелуй в губы. Ещё толчок — прямо в чёрные зрачки. (Ощущение, будто занимаются сексом в последний раз. Потому так много не скрытых чувств? Поэтому занимаются любовью, стонут эфемерные имена друг друга? Возможно.) Сливаются кожами воедино. Кричат о своей порочной любви громче любых слов мира. — Как же, блять, с ума сводишь, — несдержанно стонет Хосок, разнося шлёпки о голую кожу. — Ты везде, — резкий толчок, — под кожей, душа моя, в сердце. Моё сумасшествие. — Прекрати, — невыносимо слушать. — Моё вечное сияние фантомного безумия. — Тебе говорю: прекрати. — Мой разум и сердце, — затыкают поцелуем. Ритмы сердца в ушах. Каждому этот звук знаком. Так стучат сердца влюблённых. Стонут в последний раз, густо кончая, уткнувшись в шею Хосока. Изливаются на живот, так и не притронувшись к себе ни разу. Долго не выдерживают в ответ — кончают следом глубоко внутрь. Поцелуй на рёбрах, поверх чёрных букв. Волосы влажные, лоб потный, как и всё тело. А там, за окном мир подозрительно тихий и спокойный. Прислушиваются к возлюбленным. Дышат оба воздухом, пропитанным сексом. Юнги переворачивается на бок, тихо… всхлипывает. Чувствует, как изнеженно стекает тёплая сперма между бёдер. Слепо протягивает ладонь — через секунду протягивают свою. Хосок прижимает хрупкое тело к себе, оставляет отпечатки губ между лопатками, на плечах, целует шейные позвонки — тату бесконечности. Ладонь прикладывают к грудной клетке, которая быстро поднимается и опускается. Басят с хрипотцой: — Не отпускай больше. Мне плохо как-то без тебя. В ответ укладывают щёчку на пульсирующий висок. — Больше нет. Тьма белеет. Мёртвые призраки исчезают, и под счастливыми улыбками наступает рассвет. Слышится несдержанный шепот рассвета о двух влюблённых. Хорошо, когда кожа к коже и одни слёзы на двоих. Пение птиц. Чик-чирик. — Черноголовый щегол, — смеётся низко Хосок, гладя мятные пряди. Так спокойно на душе. Юнги поднимает свои лучащие зеницы и счастливо выдает: — Давай станцуем? — выпутывается из тёплых объятий. Невозможно отказать. Протягивают руку, чтобы встали. …Взмах рукой. Туда-сюда. Неуклюжие движения. Шаг вперёд. Шаг назад. Вправо и влево. Счастливо кружатся в танце. Мычат незамысловатую песню, глупо улыбаясь и смотря друг другу в глаза, а следом — целуются. Танцуют танец мотылька, оставляя всю боль в прошлом, все слова, все переживания. Теперь их ждёт лучшее будущее, где они неимоверно будут счастливы. Этот танец — предсмертный реквием. Юнги укладывает свою голову на крепкое плечо. Протирается румяной щекой. Парень. Парень. Парень. Просыпайся. — Хо, — сонно. — Всё будет хорошо, слышишь? Однозначно. Под ленивыми движениями хочется раствориться. Нельзя ведь. Хосок резко замирает, замечая промелькнувшую тень в окне. У монстров тоже имеются тени.

«Душа моя, мне кажется, я тебя… бесконечно. А можно без «мне кажется»? Можно и без «можно», моё сумасшествие».