Madness

запись в дневнике

Знаешь… сегодня меня разбило пение птиц за окном. Это заставило меня улыбнуться ярко, и по привычке я потянул ладонь на другую сторону кровати — там, где ты всегда спал. Не нашёл тебя, но и открыть глаза с утра пораньше — бессильна задача. Я продолжал искать дальше, шарил по кровати, и… знаешь, на что наткнулся? На холод, покрытый морозами. На пустоту.

Вот как выглядит моя жизнь без тебя.

Я погрузился в беспросветный мрак. Вторая половина кровати пустует третий год. Я не просыпаюсь утром и не засыпаю рядом с тобой уже третий год. Я не касаюсь тебя, не целую, не обнимаю уже третий, гребаный,

год. От мысли, что я больше никогда не почувствую тебя — хочется застрелиться.

Каждый, сука, раз.

Представь, сколько раз я мог это сделать? Сколько раз я мог застрелиться за день?

Всё, что я сейчас ощущаю — огромная зияющая пустота. Я теряюсь в ней. Это словно кошмарный сон: самый худший из худших. Я хочу очнуться и очутиться рядом с тобой, но я не могу.

Я. Не. Могу.

Это невыносимо для меня — стараться жить без тебя.

Я с самого начала был обречён на провал. Ещё скажи, что дурак.

Почему помнить тебя так невыносимо больно, душа моя?

Не ощущать тебя, не видеть?

Не чувствовать?

Я… сильно устал без тебя. Когда ты вернёшься?

А вернёшься вообще?

…

…

…

🌼

SYML — Wildfire (Alternate Version) Громкие басы стучат о барабанные перепонки — навеивает воспоминания. Неоновые блики игриво переливаются на загорелой коже. Разум чуть туманится от выпитого. Кто ты? Какое твоё настоящее имя? Что ты?.. Кто ты, парень? Крики чудовищ в ушах никак не глушатся. Не хотят глушиться. Выводит из себя. Тошнота. — Стрелять охота, — с разбегу, на лету, с чуть заплетающим языком. Хосок со всей силой ставит пустой стакан из-под виски, подглядывая на друга со смешинками. Перед глазами чуток плывёт. Хорош. — Бычишь? — Лим мягко улыбается уголками губ. — Тс-с, — Хосок прикладывает палец к своим губам, чуть шатаясь. — Сегодня поедем на моей крошке. В ответ закатывают глаза по-доброму. Кай тянется рукой к рыжим прядям друга, поправляя гнездо. Смеётся тихо. Влюбленно. Басы сменяются на тишину. Быстрые шаги на медленные. Весёлое настроение на мрачное. Обычный день обычных людей. Юнги бы процитировал «Ничего нового». Следом бы обязательно добавил «украсим день сексом?» Юнги. Юнги. Юнги. Когда прекратится это всё? Мотают головой, отгоняя шёпот в голове. Приди в себя — шепчут. Ощущение, будто медленно теряешь себя, принимая облик дьявола. Без сердца. Без страха. Без потерь. Точно с ума сошли! Хосок как всегда немногословен. Просто встаёт и уходит под грустный взгляд друга. Садится в любимую ламбо, заводит двигатель за считанные секунды. Улыбается, слыша, как рычат дико. Мутные рисунки перед глазами. Возможно, Хосоку опять хреново. Возможно, всё намного хуже. Возможно, что всё это невозможно. Бред пьяных людей. Полосы шин на асфальте. Ламбо с оглушающим шумом тормозит напротив небольших дверей. Сотрудники приветливо склоняются, встречая босса. С ходу отдают малокалиберный пистолет, пару магазинов и наушники. Кай же предпочитает наблюдать со стороны и помалкивать. — Случилось что? — осторожно интересуется друг. Слышны щелчки заряжающегося пистолета. Шух-шух. — Отец давит, — отвечают холодно. Не смотрят. Ставят жирную точку на том, что не стоит продолжать разговор. Кай поджимает губы. Хосок поворачивается, одевает наушники. Целиться в мишень — чёрную точку посередине. Вдох. Выдох. Первый пункт, когда стреляешь — цель. Второй пункт — место, где будешь стрелять. Третий пункт — конечная остановка пули. Ничего сложного. «Всегда целься в сердце или в лоб. Сердце или лоб. Запомни», — голос отца въедается в кожу гнилыми кусками. Хосок целится в сердце. Стреляет. Первая пуля, вторая, третья, четвёртая. Опустошает магазин за считанные секунды. Ни одного промаха. Мишень заменяют новой. Заряжают по новой пистолет. Снова стреляют, разнося эхо по всей площадке. Одна пуля. Грудная клетка, которая быстро поднимается. Вторая пуля. Чуть сбитое дыхание. Третья пуля. Злость, гнев, агрессия. Четвёртая… крик в пустоту. Там, внутри, где никто не способен слышать и услышать. Странно, правда? Замена магазина. Целятся в сердце и на мгновение замирают. Не думай. Мятный мальчик… Думают. Мятный мальчик и его прикосновения к волосам глубокой ночью. Поцелуи на оголённом плече, прежде чем уйти. Касания к открытым участкам кожи, трепетные, едва-едва касающиеся, чтобы не разбудить. Сиплое дыхание и поза лотоса. Мальчик, охраняющий сон, хотя и не спят вовсе. До сих пор на коже ощущаются эфемерные касания. Суматошный ритм сердца, казавшегося мёртвым. Что делает человека человеком? Человечность? Страсть? Забвение? Может, мысли? Возможно. Ведь, выпуская новую порцию пуль, из головы образ не выходит, как не старайся. Понимаешь — помнишь и жаждешь, будто никогда и не пытался забыть. Хочешь касаться, влюбляться заново и желательно надолго на повторе. Верно ведь — бред пьяных людей. В сторонке молча наблюдают. Кай смотрит на точеный профиль, отмечает острые скулы и мешки под глазами. Отросшие рыжие пряди, чутка завитые на кончиках. Задумчивый вид и хмурое лицо. Смотрит как-то не по-дружески. Ведь спускаться жадным взглядом ниже подбородка нельзя. Не положено. Иначе крыша поедет. Психотерапевты лишь покачают головой и скажут немо: «ку-ку», а человек в ответ: «спасибо?» Дикость, пускающая мурашки. Неприятно. Только так, точно. Именно, только так имеет смотреть друг на лучшего друга издалека и любоваться, пока не замечают или не хотят замечать, чтобы не ранить чувства особо чувствительных. Много лет Лим смотрит на друга из-под длинной чёлки, влюблённым взглядом смотрит, да насмотреться не может. Не смеет думать о чём-то большом. Потому что знает — ничего не выйдет. Знает, что в сердце друга не найдётся для него хотя бы крошечное место; знает, что оно принадлежит другому, закрытое на большой замок. И от осознания этого хочется биться об стенку до потери сознание. От безысходности. Хосок… так прекрасен, когда сосредоточен. Становится таким… милым, когда, хмуря ровные брови, пытается подуть на прядь, лезущую в глаз. Потянуться бы пальцами, заправить за ухо… обхватить худые щёки и целовать желанные губы. На верхней, чуть правее, где находится маленькая родинка, прихватить губами, оттянуть, прикусить… Нельзя мечтать, нельзя думать о таком. Хосок никогда не будет принадлежать ему. Кай всего лишь друг, хоть и не с детства, но друг. Сам виноват — втрескался по уши, ушёл с мыслями о нём с головой. Но… эти невзаимные чувства так ранят, лишая здравомыслия. Эта невзаимность острее спиц, хуже огня и холода. Кай также осведомлён: признается — лишиться друга и ничего не получит взамен. Поэтому да, будет вот так, издалека, наблюдать, пока есть возможность любить. Проговаривают: «следуй за сердцем, но не за разумом». А случай Кая другой: «следуй за разумом, но не за сердцем» — следуют. Но иногда так хочется забить на всё это, послать и последовать за зовом сердца. Пойти против принципа и действовать. Коснуться и остаться разбитым. Неплохой сюжет для драмы. Очередной звук пули отрезвляет. Слишком забылись, утопая в мыслях — Хочу напиться, — говорит подошедший, кладя руку на плечо друга. У Кая искры из глаз летят от касаний… дружеских. — Я слишком ленив тащить тебя пьяного домой, — насмешливо. — Тогда пошёл нахер. — Скотина, — усмехается Кай, отбивая кулак о чужую твёрдую грудь. Хосок лишь чуток пьяно улыбается, взъерошив оливковые пряди и просит следовать за ним. Лим лишь просит своё сердце успокоиться, смотря на чужую спину, головой окунаясь в ворох мыслей. И совсем неважно, что где-то там, в мишенях, Хосок целился в своё сердце. Не удивляет и то, что ни разу не промахнулись. Новое самоубийство. Ничего нового.

🌼

запись в дневнике

Я думал невыносимо начинать отпускать тебя.

Но… не видеть тебя, не ощущать тебя, не чувствовать тебя, не просыпаться по утрам с

тобой — вот что на самом деле оказалось невыносимым…

Выдержу ли я это, как думаешь?

Громкий хлопок двери, кажется, слышен на весь спящий мир. А смех — за пределы космоса. — Ты уверен, что сможешь сам дойти? — неуверенно спрашивают, наблюдая за шатающим другом. Попытки устоять на месте — провалены. — Ты слишком тихо кричишь, — Хосок прикладывает палец к губам, — молчи, я не пьян, — и в подтверждении кивает головой. Ключи, протянутые другом, выхватывают с третьего раза и, еле переставляя ноги, идут в дом. Горе отчаянных. На губах — застывшая кровь. Костяшки содраны в мясо. Враги атакуют. Торговля наркотой изрядно подзаебала, как и всё остальное. Никто не хотел драки. Но простое: «Ты всего лишь пешка своего отца» — добила окончательно, чтобы кровь в венах вскипела. Охрана кланяется, переглядываясь между собой. — Сука, открывайся. Ключ вставляют лишь с пятой попытки. Дверь поддаётся. И с порога в голове: «Мой мятный мальчик сегодня придёт?» Трёхэтажный мат. Ботинки бросают в сторону. Одежду снимают на ходу, оставаясь в одних синих боксёрах. Замирают напротив зеркала. Человека в отражении не узнают. Отображается другой Чон Хосок. В отражение — чудовище. Хосок этого чудовища каждый день видит, скалится дико, нестерпимую боль терпит, хуже ножа режет, кожу исполосовывает. «Чертовски устал. Хочется тишины», — мысль в голове.

«— Что ты видишь? Отвечай. — голос отца в ушах.

— Пьяного, — Хосок усмехается, ловя свой пьяный взгляд в отражении.

Отец сильнее наматывает волосы сына на затылке в кулак.

— Сказать тебе, кого я вижу? — в глазах отца — отвращение.

Сквозь ком выдают:

— Просвети.

— Слабого человека, ищущий к себе жалость и моё внимание.

— Правда? — скалятся безумно, хотя разрываются на части.

— Ты самодурен. Не выводи меня из себя.»

Несчастный человек. Ты теперь другой, Хосок: пустой, разбитый, сломанный, упускающий свою жизнь, потерявший краски мира. Ты и не человек вовсе. Непонятное существо. Оттого и тошно. Кто ты? Кто ты? Кто ты? Как звать тебя? — Чудовищем меня зови, — тихо шепчет отражению, заляпанными кровью пальцами проходясь по стеклу, оставляя следы прошлого. Слышится противное скольжение. — Только дотяни до завтра, чудовище. Мерзко на душе. Теплые капли изнеженно стекают по телу: вдоль спины, по бокам, груди и ниже пояса. Смывают с себя остатки человека. Разум чуть проясняется. Мысли набекрень. Холодно… очень. Как-то. Босыми ногами шагают в кухню, чтобы взять аптечку. Крупные капли падают быстрым эффектом с рыжих прядей на оранжевую футболку. Усталость ложится на плечи. Костяшки отдаются болью. Хочется тишины и покоя. В гостиной темно — так задумано. Ветер уличный чутка холодный — морозит кости и внутренности. Темноту всё-таки устраняют — ярко-жёлтый проблеск настольной лампы. Бум. Сердце… оно бьётся, когда видит хозяина. В паре метров сидит одиноко фигура спиной, возле пианино. Эй, парень. Ты только дыши и старайся не сходить с ума. Мятный мальчик, Хосока душа и сердце; разум, фантомное безумие, сумасшествие. Здесь. Снова пришёл. Юнги тут, в доме Хосока. Рядом. И на душе становится… легче. Дышится как-то легче. Катастрофически не хватает кислорода. «Чем я заслужил тебя? После той боли, которую причинил? Чем? Чем, чем, чем?» Хосок замирает, не двигается вовсе: лишь смотрит на хрупкую спину и мятные пряди, неряшливо обрамляющие затылок — отросли.

Видя тебя сейчас, скучаю по тебе. Это нормально?

Раз. Два. Три. Тишину нарушают медленная мелодия и звуки клавиш. Чёрные клавиши, белые. Подобно чёрно-белому миру. Мелодию с первых нот узнают «RIOPY — I Love You». Тук. Тук. Четыре. Пять. Шесть. Хосок опускается на пол. Поза лотоса и обволакивающие ноты. Жадных глаз с Юнги не спускают. Наблюдают за бледными пальцами, движением головы в такт нотам. Знает — кофеин глаз прикрыт. Раньше Юнги часто играл для него. И сейчас играет… причиняет боль. Грустно. Печально. Разбито. Жизнь подобна пианино. Не знаешь, когда нажать на чёрные клавиши или белые, не являясь пианистом. Лишь играешь ноты жизни, принимая удары, либо ломаешь себе пальцы, заставляя этим убежать от неё. По-другому — никак. Ломай пальцы, сердце. Ломай себя без остатка. Всё равно ничего не изменится — клавиши будут те же: чуть стёртые, старые, изношенные. Хосок слушает… своё сердце. Прикладывает руку к груди и чувствует бешеную пульсацию. Ноты, ноты, ноты. Не сломайся окончательно, парень. Дыши, пока жив. Демон внутри мило урчит, прикрыв пурпурные глаза. Наслаждается. Счастлив видеть хозяина. Белые клавиши — я тебя бесконечно. Черные клавиши — я ненавижу тебя. Мелодия постепенно утихает, затем вовсе исчезает. «Сыграй мне эту мелодию ещё раз, прошу тебя». Юнги медленно опускает голову к сложенным рукам. Вздыхает тихо. Поворачивается в замедленной съемке. Держись, парень, твоя душа смотрит на тебя. Юнги опускает взгляд на разбитые костяшки. — Что с руками? — пускает мурашки по телу. Голос сердцу родной… — Всего лишь показал одному ублюдку его место. Пустяки. — Хосок улыбается краем разбитых губ. Пустяки. Всего лишь. «Как ты делал раньше», — не озвучивает Юнги. Хосок просто смотрит в грустные глаза напротив. Изучает лицо по новой. И по новой влюбляется. Всё ещё пьян — простительно. Возможно, свыше тоже простят дурака. Влюблённого. Открывают тихо аптечку. Хосок пытается раны обработать, получается неряшливо и неуклюже. Шипит, когда костяшки начинают зудеть. Хоть бы внутренним ранам оказать первую помочь — обработать спиртом и остановить кровь. Нацепить следом лейкопластырь, чтобы быстрее зажили. Наложить поверх бинты, как хозяин дома делает сейчас. Но со временем бинты сойдут. Придётся менять каждый раз, обнаруживая новые раны, и единственный способ прекратить всё это — Мин Юнги — единственная причина, которая залижет эти самые раны и успокоит душу. Мин Юнги, который сдерживается, чтобы не подбежать, схватить родные руки в плен своих, подуть на ранки, чтобы меньше болело. Разделить боль на двоих. Хватает смелости на то, чтобы встать и опуститься напротив Хосока. Молча, и избегать нежного взгляда. Главное не смотреть. Стараться. «Нахрена опять влез в драку, а?» — взволнованный голос пробегается тёплыми воспоминаниями в голове. Хотел бы Хосок это вновь услышать.

Подуй.

Коснись.

Обними.

Поцелуй.

Прошу тебя. Я сильно в этом нуждаюсь.

Юнги поднимает глаза, ловя грустный проблеск в родных напротив. Понимает: скучали сильно. Хосок шумно сглатывает. Эй. Эй. Тише ты. Разбудишь всех своими воплями. Не смотри. Кофеин глаз с лопнувшими капиллярами. Зрачки дико расширены. Говорят же — не смотри. Взгляд плавно опускается на руки — мелко дрожат. Задерживаются пару секунд на ромашковом тату. Отмечают худобу — одни торчащие кости, впалые щёки, большие тёмные круги под пустыми глазами. Хосоку требуется ровно минута, чтобы понять, что не так с Юнги. Что. Не. Так. Зависимость. Чёрт, чёрт, чёрт. — Ты… — шёпотом — не смеет продолжать. …под кайфом? — Да, — подтверждают. — Давно? Хосок знает, уверен, что является причиной. — С того дня, как ты бросил меня. Слышите треск? Это Хосок ломается на мелкие кусочки. — Зачем? — болезненно. «Я этого не стою». Останови время, парень, ты умираешь. Останови это всё. — Они давали временный эффект эйфории и… — тихо-тихо. Слова даются слишком тяжело, — тебя… рядом со мной, — дико хочется Хосока касаться. Нормально? Дико хочется застрелиться. Нормально? Мокрый блеск в глазах напоминает жемчужину. Хосок поднимает застилающей пеленой глаза к потолку, проклиная себя за то, во что превратил своего мальчика. На дух себя не переносит. Ненавидит своё существование, но больше всего ненавидит за то, что заставил пройти своего человека через этот ад.

Скажи это снова. Повтори, насколько сильно ненавидишь меня.

Прошу тебя.

— Пожалуйста… — начинает тихо Хосок, но его перебивают: …прости дурака. — Нет, не стоит, — извинения — пустые слова, — таков был мой выбор. Для Хосока эти слова — предсмертный реквием. — На самом деле, я был счастлив, — мятный мальчик улыбается ломано. Под кожей скребётся существо, оставляя багровые следы. — Я только так мог ощущать тебя рядом с собой. «Старался забыться, выбросить тебя из головы, выбитое твоё имя чернилами на сердце сжечь»

Не роняй меня ещё больше, не делай хуже.

Это правда убивает меня заживо, душа моя.

Перебинтованные руки касаются рыжих прядей — Хосок больно оттягивает у корней. Крыша едет. Отказывается верить в услышанное. Вот, во что Юнги превратил: разрубил на кусочки, раскромсал, растерзал, заставляя крушиться. Разбил сердце, которое собственными руками вырвали из себя и преподнесли, доверяя. Оставил без души, без ничего, лишая чувств, лишая остатки сознания, заставляя сходить с ума. Лишая здравомыслия. Превратил в наркомана. Молчи. — Я пролежал в нескольких реабилитационных центрах — сбегал из каждого. Мой друг пытался заставить меня жить заново, поставить на ноги, — ломают бездушно. — Я буквально каждый день употреблял наркотики, курил несколько пачек сигарет в день. Меня два раза откачивали от передоз… — Хватит, — крик, заставляющий крупно вздрогнуть. Хосок прикрывает уши руками, мотая головой: мог стать причиной смерти своего мятного мальчика, стать убийцей. Стать причиной того, от чего пытался спасти. Мог лишиться Юнги раз и навсегда. Как в такое верить? — Чуть не впал в кому. — Прошу тебя, остановись. Не слушают. — Каждый раз, когда я приходил к тебе, я был под бешеной дозой, — Юнги встаёт, сдерживая подступившие слёзы, — чтобы найти в себе силы прийти сюда, — стирает капли, что стекают по щекам, глядя в сторону. «Охранять твой сон, влюбиться сильнее, сойти с ума» — Зачем… так поступил с собой? — взгляд побитого щенка. «Чтобы помнить». — Зачем бросил? Больно? Больно. Хосок упрямо молчит, вглядываясь в кофеин глаз, до боли прикусывая изнутри щеки. — Я прошёл через многое, чуть не умер. Моё сердце остановилось на целых две минуты, представляешь? — продолжает Юнги. Внутри всё разрывается в мелкие клочья. — И несмотря на всё это, я не достоин твоей правды? — усмехается, разводя руки в стороны. — У меня не осталось сил, чтобы ненавидеть тебя. — врёт. — Ты теперь чувства ненависти не достоин, — разворачивается, чтобы уйти. Не дают. Останавливают. — Стой, — перехватывают за худое запястья, притягивая к себе, соприкасаясь грудью с его плечом. Цепочки на кистях звенят в тишине. Бум. Тише ты, парень, чего сопли развёл? Хосок на секунду пропускает через лёгкие едва ощутимый запах наготы, чтобы вновь сойти с ума. Утыкается бессовестно в шею, носом трётся. Бумбумбум. Юнги глаза на миг прикрывает, не в силах противостоять своей слабости. Шумные выдохи. В шейные позвонки. И снова: бум. Теплая кожа. Ожоги на запястье. Спасти? Нельзя спасать. Тут нужно тонуть. Каждое касание Хосока — клеймо по коже, новые раны. Нельзя. Запрещено. — Не касайся меня, — грубо отталкивают от себя. Не удержав равновесия, падают. — Подавись своей правдой. Просить молчать бесполезно. Любить нельзя ненавидеть. Затем, да, уходят. Оставляют гнить в одиночестве. Заслужили. …Гром доносится сквозь тихий плач. Тело дрожит, бинты на руках пропитаны свежей кровью. Поднявшись, Хосок размазывает слёзы, оставляя на щеках мазки крови. Достаёт пистолет из тумбочки. Подносит к виску. Щелчок предохранителя — пытаются застрелиться. Трус. Ты трус, парень. У Хосока дуло пистолета у виска, уже седьмой год тычется, а спустить курок ещё не осмелился — не заряжен. Слишком слаб. Дурак. Кофеин глаз спасают, хоть и наполненные беспросветной тьмой: беспечность, которая отражается в них, заставляющая поглощать её целиком. — Я, сука, так сильно влюблён в тебя, — срывается с губ, переходя на истеричный крик. Отбрасывают в сторону пистолет, заходясь в очередных рыданиях. Рушит всё, что попадается под руку. Ломает, бьёт, кричит. Ничего не помогает. «Обними меня. Обними меня. Обними меня». Что в переводе означает «спаси меня». Не дурак, разве?

🌼

SYML — Mr. Sandman — Езжай за мной, — твёрдо, отряхивая руки от крови. — Хорошо, — Намджун смотрит подозрительно. Не спрашивает ни о чём. Всего лишь вглядывается на пару секунд в чёрные зрачки, строя догадки в голове. Причиной плохого состояния Хосока является лишь один человек. Дорога до склада занимает несколько минут. Хосок выходит из машины, поправляя пистолет за поясом, и входит в раскрытые двери, кивнув охране. Боссу плохо. Говоря прямо — хуево. Мягко говоря — никак. Не может убежать от пустоты никуда, бросить себя самого, уйти, покинув бренный мир. Умереть не значит свобода. Внутри ощущение, будто вынули сердце, душу и дали шанс на существование, заставляя гнить дальше. Вырвали голыми руками позвонки, самое дорогое, что было в жизни. Кинули напоследок: «справишься, парень, не горюй». Но не справляются как-то. Ничем не выкурить разбитое сердце. — Что произошло? — холодный тон босса. Охрана странно косится. Может, из-за того, что босс выглядит как мёртвый человек — калека без души. Лицо бледное, тёмные круги под глазами, что дополняют образ мертвеца. — Заказчики не вернулись, хотя должны были вернуться ещё утром с товаром, господин Чон, — заявляет один из псов. — Звонили? — Да, — отвечают, затем немного пугаются взгляда босса, чуть опуская головы. — Звонки не доходят. Они не успели пересечь границу. Мы отправили людей. — Есть какие-нибудь предположения, Намджун? — Хосок поворачивает голову, стеклянным взглядом глядя на друга. — Враги? — предлагает. Хосок думает пару минут, прокручивает в голове несколько странных моментов. Громкий хруст шеи и убийственный взгляд. — Кван Субин. Скотина. — Откуда такие предположения? — Джун впервые видит Хосока таким… опустошённым. Пугается, от друга исходит такой гнев, что можно сжечь всё человечество. — Эта сука бормотала, что просто так мне это не оставит, — Хосок облизывает губы, толкая язык за щёку. — Решил поиграть, значит? — сам собой. — Не любишь, когда твоё ебало херачат? Босс ведёт себя очень странно. — И что ты предлагаешь? — вопрос от Джуна. — Показать, кто тут главный, — и, кивнув другу, покидает склад. — Что именно ты имеешь ввиду? — спустя пару минут. Хосок молчит несколько секунд. — Вновь разъебу лицо. Запугаю. Если не поймёт — убью. — Заходит обратно в склад. Намджун впервые удивляется строгости и уверенности в голосе. Хосока будто подменили, заменили; вставили чип, отключив мозг. Это не он. Чон Хосок, который раньше боялся взять пистолет в руки, теперь безгласно заявляет, что убьёт. Что же должно стрястись с человеком, чтобы казаться до такой степени мёртвым? Что? Что именно случится? Джун щурит глаза в темноте. Подозрительно как-то. Замечает с другой части склада крошечную фигуру. Едва слышно выдыхает, когда узнает. Хосок, выходящий из склада, бросает: — Я готов убивать, — и демонстрирует автомат, поднимая ввысь к небу. А затем, да, прослеживает взгляд Намджуна. Замирает. Нет, нет, нет. Нельзя. Только не сейчас, не в это время. Сука. Злые игры судьбы? Сигарету зажимают потрескавшимися губами. Бледные пальцы отыскивают зажигалку в карманах дырявых джинс. Пару секунд — щелчок зажигалки. Ночной город вспыхивает на зажжённом конце сигареты ярким пламенем, разнося искры в разные стороны. Бух. Лишь бы не бабахнуло, руша всё к чертям.

Посмотри на меня.

Дубль первый: — Что ты здесь делаешь? В голосе слышится беспокойство, прикрытое сталью. Глаза демона загораются ярко-пурпурным цветом. Неподалёку вздрагивают. От резкости. Ночной воздух приятно ласкает лицо и треплет непослушные волосы. Тук. Мир затихает, успокаивается. Приятное освещение люминесцентных ламп — сияет всё вокруг. Юнги медленно поворачивает голову к источнику вопроса. Ловит мгновенно чёрные зрачки своими расширенными. Тук. Разворачивается полностью. Метры, что разделяют. Хочется ближе. Юнги опускает взгляд на автомат. Под грудной клеткой в страхе орган вздрагивает. Бьётся бешено. На вопрос не отвечают. Молчат. Какой упрямый. Затем небольшими шагами движутся в его сторону. Мучительно медленными. Каждый шаг — лезвием по кожи. Холодного взгляда не сводят, курят на ходу, разнося запах лаки страйка. Тут. Юнги близко. Тук. Тук. Глубокая затяжка. Ещё пару шагов и Хосок точно с ума сойдёт. Тук-тук. Тук. Сходит. Останавливаются напротив, ловя рыжие блики в чёрных зрачках. Выдыхают нагло сизый дым в лицо. Глаза в глаза. Вплотную. Демон урчит внутри. Намджун молча наблюдает. — Сколько у тебя личностей? — дерзкая ухмылка. «Сколько бы личностей у меня не было, каждая тебя бесконечно». Хосок понимает сразу — Юнги под кайфом. Под тем самым кайфом, которым сам торгует. Сгинь, парень, хотя и легче не будет. Сигарета, наполовину скуренная, зажата между бледными пальцами. «Я ненавижу тебя», — напоминает себе Хосок. Юнги смотрит, взгляда никак не отводит. Ждёт ответа почему-то. Глубоко затягиваются, втягивают щёки. Взгляда не отводят. По новой: выдыхают дым в лицо. Умалишённые. Сквозь исчезающий дым пожирают друг друга. Забывают моргать. Дыхание задержано. — Господин Чон, патроны, которые вы просили, — охранник выбегает из склада, держа в руке магазин с патронами. Чёрт. Хосок лишь прикрывает глаза, проклиная всё на свете. Дубль второй: — Господин Чон? — насмехаются. Ты должен Хосок. Давай, парень, будь сильным. Через силу просит: — Уходи. Злые блики в кофеине глаз. Острыми иглами по сердцу. Кровоточит. Так и должно быть. Бычок сигареты бросают вяло на грязный асфальт, туша носком поношенных кед. Поднимают взгляд с полной зияющей бездной. — Как прикажете, господин Чон, — выплёвывают. Обижен. Зол. Понятно по движениям. Сломанное невозможно сломать. А Хосока добивают — топчут, стирают в прах. Заслужил. Сука, ты заслужил. Разворачиваются спиной. Нельзя быть слишком грубым. Нельзя разрешать так быстро уйти. Нужно побольше насладиться. Хотя бы чуток. «Сколько у тебя личностей?» — Две. Притормаживают. Намджун прислушивается. — Что? — Юнги разворачивается, тупя взгляд. Не понимает. Хосок понижает голос. Смотрит пристально в расширенные зрачки. — Личности. У меня их две. — Неужели? Шаги вперёд. Дыши, парень, он просто рядом. — Я их знаю? — странный вопрос. Хосок вещает автомат на левое плечо. — Первое знаешь, второе — нет. В ответ незаинтересованно выдыхают. — Ты знаком с личностью человека, — пальцы покалывают, хочется запустить их в мятные пряди. — А с этой, — указывает на автомат пальцем, — личностью чудовища — нет. Юнги усмехается. — Ни в одном не заинтересован. Треск внутри. Так душа рвётся. Ццц. Парень, ты так ломаешься. Намджун лишь тяжело выдыхает. Отворачивается. Не способен разбитый взгляд Хосока пережить. Слишком мучительно. Снова собираются уйти, но в этот раз по собственному желанию. Останавливают: — Ты опять под кайфом. Острыми спицами: — Пытаюсь научиться забыть тебя. Что? Послышалось? — Забыть? Пустота пожирает — сковывает шею, не даёт дышать. Невыносимо слышать, слушать, прислушиваться. — И тебе советую, — смотрит через худое плечо. Такой крошечный. Хосок молчит. Снимает автомат с плеча, меняя магазин. Непонятные звуки, нарушающие тишину. — Советуешь что? Не произноси это вслух. Прошу тебя. — Забыть меня. Замирают статуей. Хосок лишь разбито улыбается краем губ. Это боль в глазах — ни с чем не сравнима. Забыть? Что-что? Чепуха. Такое невозможно. Не в этой вселенной. — Не советуй забыть тебя, я не смогу этого сделать, — молнией на коже. Напротив хмурятся — не ожидали услышать. — Теперь можешь уходить. Прогоняет постоянно. Всё, на что хватает сил. Дурак. А Юнги не уходит. Стоит, молчит, думает. Сокращает резко расстояние между ними и прямо в губы басит: — Сотри меня с памяти. — Хосок в расширенные зрачки вглядывается умалишенным. — Сотри, потом забудь. Дышит в губы. Касается тёплым кончиком носа напротив. Делят боль на двоих. Нихуя лучше не становится. Гнев пробуждает зло. Зло — ненависть. Ненависть — любовь. Сказки закончились. — Проваливай, — выплёвывает. Юнги победно улыбается, этим и добивает. А потом, да, Хосок хватает за плечо. Сжимает. Притягивает… Выдыхает в губы злобно: — Проваливай. Исчезни. И взгляд на чуть приоткрытые губы опускает. Зря. Собственные огнём горят, больше бензина подливай, точно пожару быть. Юнги не дышит совсем. Лишь бешеные ритмы под грудью свои слышит. Понимает — мир ушёл в спячку. И у обоих в мыслях: «Хочу твои губы». Хочу. Хочу. Хочу. Нельзя. Карается смертью. — Хосок, — окликает Намджун, чтоб в себя пришли. На руках — ожоги. О, парень, ты очнулся. Хосок отпускает — нехотя разделяет пальцы на худом плече, в последний раз опуская взгляд на губы — отдают краснотой. Я в порядке! Сердце бьётся в ритме дабстепа, когда в темноте улавливают красный луч. Требуется секунда, чтобы распознать. Требуется две секунды, чтобы не потеряться. Требуется три секунды, чтобы спасти своего мальчика. — Нет, — крик. Охрана реагирует. Хосок реагирует моментально: быстро снимает автомат с предохранителя. Заносит резко Юнги к себе за спину, выпуская безжалостно патроны. Наёмный убийца на крыше и Хосок стреляют одновременно. Убийца промахивается: задевает лишь поверхностно кожу на правом плече. С крыши падают, с пулей между глаз. Успел. Спас. — Юнги, садись в машину, — Хосок смотрит через раненное плечо: ловит страх в кофеине глаз и как медленно переводят взгляд на наёмника, которого убил. Юнги вздрагивает, когда пробивают череп охраннику. Садится на колени, прикрывает уши руками; глаза зажмурены. Боится. Фобия. Перестрелка начинается. Юнги от каждого звука вздрагивает, плотнее прижимая руки к ушам. — Душа моя, — Хосок о раненном плече не думает. Опускается на колени, пачкая классические брюки, укладывая ладонь на мятную макушку. В ответ мотают головой. Бояться.

«— Чего ты больше всего боишься?

— Стрекота автомата. А ты?

— Потерять тебя».

— Откуда, нахуй, они взялись? — орёт Намджун, выпуская пули раз за разом в противников, стреляющих с разных сторон. — Сядь в машину, — нежно просит Хосок, гладя по голове. Юнги поднимает глаза, но руки от ушей не убирает. Не хочет ничего слышать. Рвётся внутри всё на части. «Дай мне спасти его», — мысленно. Тремор. Страх. Сбитое дыхание и «все пули в меня, но не в него». — Садись в машину, Юнги, — Хосок прячет автомат за спиной, удерживает крепко голову за худые щёки. — А… ты? — крупно вздрагивает. Ближе к Хосоку прижимается. — За тобой — следом. — И этих слов хватает, чтобы Юнги быстро сел в машину под пристальным взглядом Чона. — Кван Субин, — материт трехэтажным матом. Стреляет. Убивает. — Уходим. Намджун, кивнув головой, садится в чёрный мерс, охрана с пушками в руках стоят, пока другая часть садится в машину, следуя за ними. Хосок громко хлопает дверцей, отбрасывая автомат на заднее сиденье. Заводит ламборгини и диким рычанием срывается с места, оставляя на асфальте полосы шин. Тук. Тук. Тук. Ловит краем глаз крошечную испуганную фигурку. Юнги смотрит вперёд — на дорогу. Обнимает себя руками и не шевелится. Из-за тебя, парень. Снова подвергаешь его в опасности. Защитить не способен. — Всё будет хорошо, — нежный шепот. — Слышишь? В ответ — молчанье. — Душа моя, ты слышишь меня? — перебинтованной рукой Хосок осторожно касается хрупкого плеча. Напротив вздрагивают. Смотрят наконец испуганными глазами. Чёрт. Чёрт. Чёрт. — Что это было? — тихим шёпотом. — Пустяки, я здесь, — мягким тембром голоса. Давят на газ. Злость кипит в крови. Адреналин скачет. Спасти. Спасти. Спасти. Плевать на себя. Плевать, что плечо пульсирует болью. — Я рядом, душа моя, не бойся, — пытается успокоить. А потом решается: — Иди ко мне, — осторожно притягивает своего мальчика к себе для объятий. Бум. Бум. Бум. Это тепло. Этот запах. Юнги утыкается тёплым носиком в крепкую шею. Выдыхает в неё же. Обнимает за талию сильно, хватается намертво. Не отпускает. Успокаивается. Ламбо чуть шатается на дороге, будто опьянён. Хозяин просто не в порядке. Пытается думать разумно, пока мятные пряди щекочут округлый подбородок. Пытается мыслить, пока горячо выдыхают в шею, оставляя отпечатки дыхания. Сумасшествие… На данный момент кажется больше ничего не имеет значение: всю боль, что пережили, все душераздирающие слова, которые наговорили друг другу, а именно «не касайся меня» — отныне не имеет никакого значения. Имеет значение лишь объятия. Лишь тепло. Лишь тихий шепот, покрытый нежностью. — Не уходи, — тихо-тихо выдыхают в районе шеи. Живи, парень. Хосок глотает вставший в горле ком. Это всё — из-за него. Эта вся ситуация — из-за него. Из-за него его мальчик сейчас, дрожа в страхе, ищет в нём утешение, всхлипывает едва слышно. Дрожит, пытается успокоиться. Хосоку бы насладиться этим моментом сейчас, да не может. Остановить бы машину и прижать Юнги к себе так сильно, чтобы вокруг стало нечем дышать, и не отпускать больше от себя никогда. — Не уйду. Больше нет, — индекс. Верен своим словам. Слышится стрекот автоматов. Пуля задевает фару машины. Чёрные зрачки смотрят в зеркало — за ними едет тонированный джип. Намджуна не видно, как и охраны. — Субин, — сквозь стиснутые зубы. — Я убью тебя, чёртова сука. — Хо, пожалуйста… — просят, не зная о чём. Юнги прижимается ещё ближе, вплотную, кожа к коже. А в ответ потягивают выше перебинтованной рукой, оставляют поцелуй на макушке.

«Я всё ещё влюблен в тебя».

Ламбо чуть съезжает с дороги. Пистолет достают из пояса. Снимают с предохранителя.

— Мне нужна твоя помощь, — просит. — Не проси… не смогу… — сжимают руки на талии. — Сможешь, — оставляет новый поцелуй на макушке. — Ты всего лишь должен удержать руль. Это не сложно, душа моя. — Я не смогу, Хо, — это «Хо» — бальзам на душу в этот гребаный момент. — Сможешь, — пальцы касаются шейных позвонков, медленно движутся выше, касаясь мятных прядей. — Пожалуйста, моё мятное сумасшествие… — Юнги поднимает глаза с застилающей мокрой плёнкой, рукавом убирает сопли. Такой… милый до скрежета зубов. Сделает. Ради Хосока. — Ладно, — мелко кивает. Уголки губ сами тянутся в счастливой улыбке. Окно спускают. Ночной воздух пробирается мгновенно, покрывая загорелую кожу мурашками. Юнги перекидывает левую ногу, давя на педаль. Хозяин машины не сдерживается: оставляет мазок поцелуя на пульсирующий висок, на секунду прикрыв глаза. Вот оно — счастье в обличии ангела. Чудовище не способен второй раз крылья ломать, потому что свои сломаны. Чудовище умеет лишь убивать и мучить. Чудовище. Юнги шумно выдыхает. — Всё будет хорошо, душа моя, — нежно. Всё будет хорошо. Хосок выглядывает из окна, целится в машину. Неважно в кого попадёт, кого убьёт — должен спасти своего мальчика, доставить домой, уложить спать. Возможно, потом… расскажет правду, пошлёт всё и всех нахуй и, наконец, обретёт своё желанное счастье. Если выживет. Промахивается. Осталось пять пуль. Садится обратно в сидячее положение, переводит дыхание. И снова по новой: пули, пули, пули. Опять промахивается. Выбрасывают пистолет к чёрту. Тик. Так. Тик. Так. Хосок берет автомат, вываливается из окна и выпускает порцию пуль в колеса джипа — лопаются шины. Облегчённый выдох, вместе с мимо летящими пулями. В салоне разносится дикий крик. Оглушающее «бум». Задели левое плечо. Как не вовремя. Хосок прижимает руку к плечу. Приказывает своему мальчику сесть и, отъехав достаточно далеко, тормозит на обочине. Бескрайнее тёмное небо. Кровь и слёзы. Страх и тремор пальцев. Сдерживающиеся вопли. Совсем не больно. У Хосока тяжёлое дыхание. Рыжие пряди прилипают ко лбу. Перед глазами всё туманится. Тишина. Бум. Молчание. Бум. Дотрагиваются до плеча, окрашивая пальцы в крови. Хосок мягко улыбается. Перехватывает ладонь своего мальчика, оставляя поцелуй на каждой костяшке. — Мне не больно. — тёплый поцелуй там, где набито ромашковое тату. — Мне не больно, душа моя, — бредит.

Зови меня чудовищем. Ненавидь меня. Уродуй. Наказывай.

Я заслужил.

Всю жестокость мира заслужил.

Я порочен. Моё имя опорочено.

Ненавидь меня. Ненавидь.

— Ты наконец-то рядом со мной, — бормочет. В ответ молчат. — Рядом, — на грани сознания. Что? — Что? — недоуменно. Принять реальность всегда сложно. Непосильная задача. — Хо, не смей терять сознание. Прошу тебя… — крошечное сердце испуганно бьётся под хрупкими рёбрами. Бледные пальцы ложатся на мягкие щёчки, размазывая кровь. Кровь из раны хлещет фонтаном, загрязняет салон. Пусть. Острожные поглаживании по часовой стрелке на скуле. — Хо. Улыбаются на зов ярко. Хосок мелко кивает, опускает медленно голову на мягкие бедра. Потирается щекой, льнет ближе кошаком. Сознание плывёт. В лёгких — запах лаки страйка. Большего не надо. — Слышишь меня? — слышат. — Смотри на меня, Хо, прошу, посмотри на меня. Непосильная задача — держать веки открытыми. — Пожалуйста, Хо. — мир становится чёрно-белым. — Нет… — стукается с прохладным лбом, прижимая голову к груди. Прежде чем потерять сознание, в голове на репите вертится: «Наконец-то моё мятное сумасшествие держит меня в своих объятиях. Я выживу, только не выпускай меня из своих тёплых объятий, прошу тебя». Чернота — вот что чудовище заслужило. Вопль. Оглушающий крик. Порванные голосовые связки. Самого себя не слышно. Не чувствуется тёплых ладоней на плечах. Не понимают, кто оттаскивает назад. Не слышится вой сирен скорой помощи. — Я не ненавижу тебя. Это и так понятно. Потому что влюблён до сих пор. Придурок.

🌼

запись в дневнике.

Ты спросил: «Откуда уверен, что влюблён?».

Помнишь, что я ответил?

«Потому что я знаю, что такое сумасшествие».

Писк аппаратов неприятно отдаётся в ушах. Различные запахи медикаментов и прочей химии. Пахнет больницей. В горле сухо — вымученно что-то мычат, сводя брови к переносице. Трудно дышать. Освещение тусклой лампочки болью отдаётся в глазах. «Где я? Что произошло? Где Юнги?» — вертится в голове. Моргание пару раз. Кап-кап. Дождь идёт. Осень на дворе. На душе тоскливо и холодно. Очень. Царится ночной сумрак за окном. Хосок жадно вдыхает запах, пропуская через лёгкие. Плечо болью отдаётся каждым движением, голова кружится. Всё вокруг кружится. В сердце невольно наваливается щемящая тоска. Эту ночь предстоит провести в угнетающей атмосфере безнадежности, отчаяния и безграничной боли. Эх. Ничего нового. Привычно. Скрип двери. — Очнулся всё-таки, — у Намджуна улыбка яркая и две милые ямочки на щеках. Бальзам на душу. — Сколько я уже здесь? — Три дня. Ты был в отключке три дня, — Джун проходит в палату, опускаясь на стул. — Как ты себя чувствуешь? — Где-то между «я хочу жить» и «я хочу умереть», — вглядывается в сумрачный мрак напротив. Сквозит холодом. — Почему окно открыто? — Из-за духоты открыл, — ноты лжи. Хосок простит в любом случае. — Желаешь чего-нибудь? «Сдохнуть» — Воды. Жадно выпивают два стакана воды. Отложив всё на потом, Хосок просит друга оставить его одного. Наедине с мыслями всегда спокойнее. Странный звук за окном. Затем копошение. Маты. Снова звуки. Брови хмурится моментально. — Ебучие трубы, блять, — шипит мятный мальчик, стряхивая руки, и снимает с себя капюшон, ероша волосы. Удивление. Принятие. Реальность. Опять галлюцинации? Губы приоткрыты от удивления. — Эм… — На каком этаже я лежу? — тупой вопрос. Слишком много эмоций. Просто. — На пятом, — садятся на подоконнике, ноги мило качают в воздухе. Волнуется. — Как… ты себя чувствуешь? — играется с замком кожаной куртки. — Ты рядом, — отвечает тихо. Наверное, не стоило говорить. Или стоило? Наступает неловкая пауза, подобно классической драме. Хосок никогда не чувствовал себя так комфортно в тишине. На миг глаза прикрываются, с губ слетает облегчённый выдох. Так звучит тишина. Парень. — Ты… — мямлят неуверенно. — Хочешь чего-нибудь? Тебя под боком. Лишь тебя одного. Всего. Тебя. Пожалуйста. В ответ мотают головой, встречаясь с кофеином глаз — горьких, с сладким осадком.

» — Знаешь, почему Хосок не смог попрощаться с тобой? — незнакомый голос

доносится с тёмного угла, Юнги вздрагивает, поворачиваясь к источнику звука. В очередной раз пришёл к Хосоку.

Поймали с поличным.

— Что, прости?

— Спрашиваю, знаешь ли ты причину того, почему Хосок не смог попрощаться с тобой? — Намджун выходит из-за угла, повторяя вопрос.

В ответ качают головой. Понятия не имеют, кто напротив.

— Разве теперь это имеет смысл?

— Тогда в чём смысл приходить сюда каждую ночь? — Юнги поджимает губы, накидывая капюшон на голову.

— Стараюсь забыть.

Намджун усмехается.

— Хосок бы не осмелился, глядя в твои глаза, бросить тебя. Помни об этом».

— Как ты сумел пройти, оставаясь незамеченным? — Ну… — Юнги неловко чешет затылок. — Я договорился с охранником — старый приятель. — Хосок на это легко улыбается. — Я пойду, ты… выздоравливай, — разворачивается, чтобы уйти, останавливает мелодичный тембр голоса: — Стой… «Воздух пахнет сексом. Смешанные ароматы двух разгоряченных тел, сводящих с ума. Звуки шлепков о голую кожу — эхом в разные стороны. Протяжный стон — набухшая головка проходится по нервному комочку. Хосок вытрахивает всю душу, заставляет задыхаться. Трахает нежно, до исступления, до сводящих ног. Доводит своего мальчика до опьянения одними толчками, даря порцию удовольствия; заставляет тонуть в экстазе, задыхаться от секса. Хосок целует нежно, долго, страстно, тягуче, продолжая двигаться между худых ног. Плавно и быстро. Медленно и нежно. Толчок. Поцелуй в шею. Толчок. Поцелуй в губы. Толчок. Хрипы, смешанные с стонами. Стоны. Стоны. Стоны. Пальцы проникают в пространство между родными, сплетая в крепкий замок. Скрип кровати. — Ты с ума меня сводишь, — стоном в опухшие от долгих поцелуев губ. Глаза в глаза. Там черти пляшут. Хосок осторожно стирает влагу на водной линии — глаза слезятся от удовольствия. Целует в губы, кусаясь несильно, оттягивая нижнюю. В ответ слышится очередной грудной стон. Спускаются поцелуями к плотной молочной шее, слизывая соль. Оставляют мазки. Юнги сжимает простыни руками, мнёт грубо, выгибаясь в пояснице балериной. Хосок доводит обоих до состояния звёздочек перед глазами, до фейерверков, до белых ночей. Ногти впиваются в вспотевшую спину, оставляет полосы, от очередной страстной ночи. Сорвавшимся эфемерным именем Хосока на губах, Юнги слёзно кончает. Пачкает свой живот и загорелую грудь Хосока. Долго продержаться не выходит — кончают следом глубоко внутрь, не выдержав узости, впиваясь в губы искусителем. Целует, целует, целует. Хосок, лишённый сил, падает на хрупкое тело, тыкаясь носом в яремную впадину, пропуская едва ощутимый запах наготы. Переворачивается на спину, ложась на мягкую подушку. Оба переводят сбитое дыхание. Чёрные зрачки смотрят на мятного мальчика — приоткрытые губы, вздымающая грудь, молочная шея, украшенная засосами. Юнги чистый порок в бездонных глазах. Разума лишает. — Куда ты? — хрипловатым голосом отзывается Хосок, смотря на поднимающего с кровати Юнги. — Домой, — довольно улыбаются в ответ. — Ебанулся? — С кем не бывает, — смеётся его мальчик. Крепкая хватка на запястье. Притягивают плотно к себе, шепча в опухшие губы: — Останься со мной, душа моя. Мятный мальчик тепло улыбается, пальцами заправляя за ухо отросшие рыжие пряди. Оставляют поцелуй на потном лбу. Тихо шепчет: — Я просто хотел выпить воды. Я вернусь, Хо. Поражённый выдох. Нагое тело тихо провожают жадным взглядом, дожидаясь возвращения. Юнги, поднося стакан к губам, улыбается, услышав сердцу дорогие слова». — Что? — поворачивает мятную макушку. Скажи это, парень. Ну же. —…Останься со мной, душа моя. Замирают. Не верят в услышанное. Бум, бум. Щёчки румянятся едва заметно. Мило. Спрыгивают с подоконника, медленно подходя к кровати. Неужели… останется? — Сможешь подвинуться? Разве можно отказать, тем более в такой ситуации? Аккуратно отодвигаются, освобождая место. Парень, ты что, рыдаешь? Глупец. Юнги снимает поношенные кеды. Кидает куртку на стул. Стоит. Смотрит. Кусает нервно губы. Затем… всё-таки решается: укладывает мятную макушку на крепкую грудь. Тук. Наверняка отчётливо слышит бешеную пульсацию. А следом — инфаркт. Потому что соединяет пальцы в крепкий замок. Парень, да ты выиграл жизнь. Рыдай, тебе положено. Прикрытые глаза — благодарность Вселенной. Шумно втягивают запах яблочного шампуня. Хосок понимает: начинает жить и дышать. Запускает перебинтованную руку в мокрые мятные пряди на загривке. Чуть оттягивает, играется. Оставляет поцелуй на макушке, в пульсирующий висок в то время, пока солёная вода медленно стекает по вискам, прячась в рыжие волосы. — Душа моя, — в ответ тычутся в грудь, всхлипнув. Хосок готов словить ещё миллионы пуль, если его мальчик будет вот так лежать на груди: верный, тёплый, мягкотелый. Обнимать своими лапами крепко. Хосок после этой ночи больше не захочет спать без своего сумасшествия и будет просить остаться, чего бы этого не стоило. Знает теперь: не смогут отказаться в ответ. Юнги останется. Рядом будет. Уйти не посмеет. Плевать, что их смогут заметить. Плевать, что их смогут поймать. Хосок, прижимая своего мятного мальчика, обещает себе, что больше никогда не отпустит. Ценой своей жизни. Не сможет больше. Если отпустит вновь, перестанет функционировать. Не выживет. Если надо будет, то жизнь свою отдаст, лишится сердца, души, но вопреки всему, даже если солнце угаснет, превратившись в прах, луна исчезнет, вымрет всё живое человечество — не отпустит. Никогда. Больше нет. Никто больше не посмеет нарушить их ритм, бьющийся воедино, сплетавший в крепкие узы. Ведь бесконечность сильнее влюблённости. Намджун не подсматривает. Нет. Зато счастливо улыбается, глядя на мирно сопящие мордашки и сплетённые конечности. Затем хмурится, когда на дисплее высвечивается «Босс».

— Что самое прекрасное видели твои глаза?

— Дождь и… тебя.

— Меня?

— Тебя, душа моя.