Madness

На циферблате три часа ночи, Вместо сна — паралич. Я простужен тобой, кажется, болен, В непонятках: что делать теперь? Листаю каждый день чистые листы. Пытаюсь слагать о тебе.

Я слишком для тебя эгоистичен.

Равнодушный, дурной теперь.

{Слышишь?

Слышишь немые крики, вопли, не кончающиеся вои сирен? Мои?

Видишь?

Видишь эти острые спицы, глыбы, иглы в моей душе? } Я душегуб собственной боли. Я убийца о памяти тебе, Пытаясь найти утешение. Задыхаюсь мыслями о тебе. {Помнишь, в ту ночь ты шептал, что я смогу прожить эту жизнь без тебя? Знаешь, ты… ошибся. Меня пристрелили с твоей погибшей любовью. В ту холодную ночь: тридцать первого февраля.} На циферблате три часа ночи.

Вместо кашля — харкаю кровь.

Я психически нестабильный клоун . Пишу чушь: что со мной теперь?

🌼

запись в дневнике

Я открыл сегодня глаза с надеждой, что всё прошло. Потом подумал «прошло ли?»

Нет, не прошло. Не пройдет никогда. Именно это я больше всего ненавижу.

Я не могу прекратить хотеть тебя — во всех порочных и непорочных мыслях.

Хотеть тебя тоже самое, что и хотеть исчезнуть.

Я умер давно, но сердце так непривычно отдаётся твоим ритмом, что я уже подумывая «точно сошёл с ума».

Не зря ведь торчу с сумасшедшими.

Novo Amor — Embody Me Медленное восприятие происходящего. Сердце бьётся испуганной птицей — улететь не сможет, крылья сломаны. Юнги хмурится, поднимая голову. Глядит в обеспокоенное лицо. — Хо? Ощущение, будто не слышат вовсе. Нет-нет. Может показалось? Может, глюки? Такое возможно? Нормально же бояться. И пяти часов с их побега не прошло. Так быстро. — Хо, — снова зовут. Теперь слышат. Смотрят испуганно. Юнги вскидывает брови, ожидая. Ломанным голосом: — Бежать. — Что? — Пора бежать. Нашли. Отыскали. Поймают скоро. Нет. Не надо. Отстаньте от детей. Юнги вздрагивает всем телом. От охватывающегося страха внутренности дрожат. Молча и тихо добираются до спальни, прихватывая рюкзаки. Они очень близки к счастью. Нужно быть осторожным. Пальцы, соединённые в крепкий замок. Единственный выход — тихо бежать через окно. Так и поступают. Но Юнги тормозит. Молчит пару секунд, чтоб потом выдать: — У меня плохое ощущение. Ранят. Так дико ранят эти слова, что ломает дебри души. Ломает рёбра. Ломает кости. — Просто… молчи. — Ощущение, будто это всё кончится плохо. Хосок разворачивается, смыкает руку на чужом рту, чтоб молчали. Теряется в расширенных зрачках — там одна безвыходность. Как же… ломает на части происходящее. — Душа моя, — нежный шепот. Обнимает большими ладонями румяные щёки, заглядывая в погрустневшие глаза. — Сейчас мы уйдём, — чётко. — Всё будет хорошо, веришь мне? — мелко кивают. Эти невинные глаза, смотрящие с мольбой.

«Я верю — всё будет хорошо. Должно быть. Мы имеем право на счастье.»

Пульсирует бешено в поджилках: в страхе, в испуге, в ожидании чего-то плохого. Быстро отгоняют мучительные мысли, которые крутятся в голове на репите. Они только сбежали от жестокой реальности, чтобы обрести счастье, с желанием обрести небольшой домик в Бруклине. Иметь огромный сад, полный маленьких ромашек, за которыми будет ухаживать Юнги. Дочь. Они хотят себе дочь: маленький комочек счастья с большими бусинами-глазами, с маленьким носиком, с мягкими, пухлыми щёчками. Она детским голоском будет звать их «Папа», «Отец». Хосок и Юнги хотят быть счастливыми родителями и делить свою влюблённость на троих. И сделают. Обязательно. Именно с такими мыслями в голове, крепко держась за руки, вцепившись друг в друга спасательным кругом, бегут. Нельзя давать злым людям спугнуть их влюблённость. «— Знаешь… мне казалось, что я влюбился в тебя, когда впервые увидел, — пальцы рисуют незамысловатые картинки на молочной спине. Поднимают округлый подборок с груди, смотря прямо в душу, ожидая продолжения. — Хочешь знать, когда я действительно понял, что влюблён в тебя? — поцелуй на лбу. — И когда же? — щурится Юнги, улыбаясь краем зацелованных губ. Мурлычет котом, прикрыв веки. — Помнишь, в университете устроили вечеринку в честь сдачи экзаменов? — на вопрос хмурятся, но всё равно кивают. — Тогда Минхо крикнул по пьяни: «Сегодня прекрасная погода, вам так не кажется?». Ты был единственным человеком, который поднял на небо глаза. И в ту секунду я понял: насколько сильно влип, — Хосок нежно зачёсывает отросшие мятные волосы назад, запуская непослушные пряди за маленькое ухо. — Почему я этого не помню? — мягкие губы на хрупком плече, вниз, по груди и татуировкам. — Я сам об этом вспомнил недавно, — хриплым голосом. Контуры губ на бледных пальцах целуют каждую костяшку. — Ты понятия не имеешь, что делаешь со мной, душа моя. Я не хочу тебя больше терять, — и сахарная улыбка в ответ. — Потерять человека, с которым тебя связывают воспоминания, — всё равно, что потерять память, будто всё, что мы делали… — цитирует Мин, когда мягко перебивают: — …стало менее реальным и важным, чем несколько часов назад. Удивляются, быстро-быстро моргая. — Откуда ты это знаешь? — Я знаю наизусть все цитаты «Виноваты звёзды», которые ты обвёл красным маркером в книге. Так предательски поступает мокрая пелена в глазах. Юнги утыкается носиком в шею, тяжело выдыхая. — Дурак. — Знаю». Рассветный ветер бьёт по лицу. Моросит так некстати. Холодно и зябко на душе. Отвратительно. Вокруг ни единой души. Возможно, показалось. Бежать всё равно не поздно. Бесшумные шаги в сторону глухого леса, противный хруст ветки под подошвой, в придачу противным голосом за спиной: — Далеко собрались? — насмешливый тон отца. Чёрт… Синхронно оборачиваются. Замирают статуей в грустном обличии. Почти успели… Хосок заводит своего мальчика за спину. Бух. Окровавленное лицо Намджуна за спиной отца и дуло пистолета, которое направлено к его виску. Вокруг сторожит охрана отца, вооружённые. Ким смотрит с сожалением, дрожащими губами шепчет: — Вы не успели. Ведь Хосок забыл прочитать сообщение от друга: «Босс зна…» Дрожь окутывает мгновенно тело, жуки скребутся по коже, оставляя уродливые следы. Неужели это конец? Не хочется верить в выдуманные ужасы. — Мыслишь глупо, сынок, — правая бровь отца приподнята, руки — в карманах классических брюк. — Сейчас не сезон доверять людям, не знал? Сын ничего не понимает, кроме того, что крепко удерживает тёплую руку в своей за спиной. Спасти. Спасти. Спасти. Из угла домика, держа под руки, тащит Кая охрана отца. Хосок переводит болезненный взгляд в сторону друга, смотря на разбитое лицо. Питон вокруг шеи и противное шипение возле уха. Так ощущается предательство. Принять нож в спину легче, не видя лица врага, чем слышать шипение человека, которого осмеливался называть другом. Наводит на грязную тоску. Доверие подорванное невзаимностью.

Flashback

— Мне нужны деньги, — говорят, переминаясь с ноги на ногу, нервно кусая губы. — Зачем они тебе? — Кай слишком любопытен. — Без лишних вопросов, — чеканят серьёзно. — Послушай, — протирая лоб ладонью, — я твой друг, верно? — выгибает бровь, смешно кривя лицо. В ответ кивают головой. — И, как друг, я имею право знать причину, — Лим бросает взгляд на мерс, который стоит в паре метров от его дома. Странно. — Сука, — устало, следом облизнув губы. Решается: — Я хочу сбежать, точнее… — продолжить или нет? — сбежать с Юнги. Теперь понимаешь? — Хосок подходит к другу, кладя большие ладони тому на плечи и, взглянув прямо в разбитую душу, молвит: — Ты единственный человек, который сможет мне помочь. С Юнги. Хочет сбежать. Звучит смешно. Друг — Чон Хосок — хочет сбежать со своим возлюбленным. И эта мысль не укладывается в голове никак. Любовь уходит прямо перед глазами; отнимают. Задумывается: сколько лет Хосока любит? Пять? Семь? Больше? Какой трус. Не решался никак о своей любви сказать. Топил в себе чувства, глотал грязную любовь, давился ею, еле пережёвывая. Потому что знал: никогда не полюбят в ответ. Понятия даже не имеет, что сейчас чувствует: является ли это любовью, потому что никогда не учили любить. Но одно знает точно: имеет необъятную тягу и дикую привязанность к Хосоку. Ведь не может же быть так, пока его трахает незнакомец в дорогом отеле, видеть в отражении чужих глаз друга. Представлять. Мечтать о том, что и Хосок так: жестко, со вкусом, ломая голос от стонов — мог целовать, обнимать, дарить свою нежность, любовь. Везде один Хосок. Его имя. Жажда и тяга. Цыц. Почему внутри адски горит? Хочется кричать сейчас, рвать на себе волосы. Почему? Почему в сердце Хосока не нашлось хотя бы маленькое местечко для него, хотя бы крошечное? Что он сделал такого, что не может заслужить любовь в ответ? Может, полюбил не того и в не то время? Разве, чтобы кого-то любить или привязаться к нему до пульсации в подушечках пальцев, нужно подходящее время? Слишком много вопросов и ни единого ответа. Жалок. Человек не обязан любить тебя в ответ за твою любовь. Смешно, неправда ли? Жизнь — симфония. Мы сами её себе придумываем отчасти: грустную или весёлую, медленную или быструю. Факт в том, что нужно всего лишь научиться правильно играть на пианино. Знать: по каким клавишам давить. А у тебя пальцы поломаны. Так что мелодия не будет звучать — лишь тишина. Простить, попрощаться и забыть — идеальный план на вечер. Лим стоит посреди безлюдной улицы в нескольких метров от своего родного дома. Смотрит в до боли любимые глаза, которые просят помочь ему, а Хосок ничего не подозревает. Скользит взглядом по ровному носу, острым скулам, по нахмуренным бровям, по лбу, останавливаясь на растрёпанных рыжих волосах. Кай толкает язык за щёку. — Не боишься, что отец поймает? Тебя не пугает даже мысль об этом? Хосок сужает глаза, встаёт вплотную, оставляя между ними жалкие сантиметры. — Я бесконечность свою пытался отпустить, к которому был привязан цепями, — так оглушающе тихо. — Как думаешь, боюсь теперь? — Кай сжимает руки в кулаки до побеления костяшек, еле держа себя в руках. — Меня не пугает мысль о том, что поймает, меня пугает мысль о том, что снова придется пытаться отпустить. В ответ прикрывают глаза, шумно выдыхая, и с болью под рёбрами кивают, говоря: «Секунду», направляясь в сторону дома. А когда достают из сейфа пару пачек денег, медлят. Что. Ты. Творишь? — Всё будет хорошо, слышишь? — шепчет глупому сердце, что норовит разломаться на части. Возвращается обратно, вкладывая деньги в вытянутую ладонь. «Можно, на прощанье поцелую тебя?» — Спасибо, — мягко, когда обнимают за плечи. — Мне не хватит жизни отблагодарить тебя, — где-то в районе виска тараторит друг. — Береги себя. — Ты тоже. «Постараюсь» — остаётся неозвученным. Кай ловит силуэт в мерсе. Юнги улыбается, обнажая дёсны и мило махает рукой в приветствия. Признайся себе, насколько ты грешен. — Никогда не смей прощать меня, — набирая номер господина Чона. Признаёшь.

End of flashback

Намджун низко склоняет голову — тошно от происходящего. — Почему я не удивлён? Слышите смирение? Так предательски ноет сердце. — Ты склад поджёг, — чеканит отец. — Горите все в аду. Оставьте меня в покое. Дайте надышаться, дайте мне пожить. Отстаньте от меня. Спустя долгое время тишины, возобновляются крики чудовищ в ушах. — Хо. Мягкий голос всегда спасает.

Несколько часов ранее.

— Босс, что привело Вас сюда? — кланяется охрана. — По домам. Всем, — приказ, которого не посмеют ослушаться. — Но… — Я, блять, ясно выразился. Ты глухой? Извиняются, покидая склад с наркотой. Хищная улыбка. Из укрытия выходит Юнги с двумя канистрами бензина в руках. — Взорвём здесь всё, нахуй, — прикрикивает Хосок, беря одну канистру. — Взорвём, нахуй, — повторяют, отзеркаливая улыбку. Обливают весь склад, заполняя каждый угол бензином. Иногда прерываются на пару секунд, когда пути встречаются. Целуются до онемения губ, отрываясь друг от друга. Всё никак насытиться не могут. — Люблю твои губы, — в них же выдыхают. — Знаю, — притягивая за шею. — Тебя тоже. — Знаю. — Бесконечно. — Знаю. Когда последняя капля сталкивается с грязным бетоном, канистры бросают в сторону. Вытаскивают спички из заднего кармана брюк. Чирк. Зажигают. Ловят рыжий блеск в отражении кофейных глаз. Завораживает. — Бум, — счастливо заявляют, бросая спичку на разлитый бензин. Пару секунд и яркое пламя слепит глаза. С каждой секундой всё ярче и ярче, аж дыхание спирает. Весь мрак вокруг охватывают языки пламени. Тишину нарушает треск и громкая пульсация на кистях. Густой тёмный дым, что пытается дотянуться до неба. — Ну что, в лучшую жизнь? — поворачивается к Юнги Хосок. Отражение пламени, что бесстыдно играет на молочной коже. Не выдерживают всей красоты и целуют с напором, когда за спиной всё больше вспыхивает огнём. — В лучшую жизнь, — в губы выдыхает Юнги, прижимаясь своим лбом к родному.

Сейчас.

Novo Amor — Cold — Горите в аду, — повторяет ранее Хосок. Снова: сжимают пальцы своими за спиной. Главное — никогда Юнги из своих объятий не отпускать. Никогда, подобие невозможно. Хватит сил? — Осмелел в последнее время, — припечатывает отец. Достает жестяную золотистую коробку из внутреннего кармана пиджака. В коробке — дорогие сигареты с мятным привкусом. — Ты ослушался меня, а когда меня ослушиваются, я наказываю. Забыл? — и переводит дикий взгляд за спиной сына, затем… кивает. Когда Юнги вскрикивает, вздрагивает Хосок. Два крепко сложенных тела, вдруг решившие отнять хрупкое тело от спины. Бледные руки намертво хватаются за крепкую грудь, узнавая родной стук сердца. «Я не хочу тебя отпускать». — Отпусти меня, мразь, — шипит Мин, пытаясь увернуться от чужих рук. Вцепился за Хосока, да не отцепится. Хосок защитить пытается, не получается — бьют прямо в челюсть так нехило, что кружится голова. А Юнги, да, насильно оттаскивают и последнее, что чувствует Хосок, — рисунок указательным пальцем на шейный позвонок. Знак бесконечности. Лишают тепла… становится сразу холодно. Так и должно быть? Оттаскивают подальше от Хосока, в то время пока того поднимают с земли, фиксируя руки крепко за спину. Только что тепла лишили? Не могут нормально мыслить. Намджун с болью в глазах наблюдает за картиной, сжимая кулаки от безысходности. Ничем помочь не может. Непригодный. — Когтистый, — ухмыляется Чонсу, втягивая щёки от глубокой затяжки. Обращается к Юнги. — Где твоя одежда человечности? — пытается вырваться — плохо получается. — Что тебе сделал собственный сын? — Этот мальчишка действует мне на нервы, — хмурится Чонсу, кидая окурок на землю. По традиции — давят окурок носком дорогих лоферов. По традиции — кивают. Дуло заряженного пистолета приставленного к виску Юнги. Хосок видит, слышит, но произнести и слово не может. В глубоком шоке. То открывает рот, то закрывает. Застывает, из захвата рук не пытается выбраться. Парализован. Что делать? Сжечь. Убить. Растерзать. Противное пение птиц — Юнги прислушивается и улыбается краем губ. Всё вокруг резко затихло. Давит на внутренности молчанием, подобное вирусу. — Пожалуйста, не надо, отец, отпусти его, — мягко так, умоляюще. Взгляд на отца. Взгляд на сахарную полуулыбку. В любимых кофейных глазах — принятие происходящего и его худший исход. Они были так близки. Будь они чуточку осторожнее. — Делай со мной, что хочешь, но его отпусти. — Молчи, — голос странновато спокойный. — Просто молчи. Слушать Юнги невыносимо. — Отец, — умоляющий взгляд. — Не надо. — Не проси. — Заткнись, Юнги, — на эмоциях кричат, от безвыходности, от никчёмности. На удивление затыкаются. Это мерзкое ощущение, когда чувствуешь себя грязным. Намджун, пользуясь случаем, бьёт локтем амбала в бок, затем головой о подбородок. Юнги тоже откликается — затылком бьёт точно в нос, резко выхватывая пистолет. Не рассчитал силы: приходит удар — четыре костяшки прямо в лицо, чтоб голова кругом и деформация движений. Фиксируют руки вновь за спиной. Вместо дула пистолета — тупой конец ножа. Намджуну в спину упираются два автомата. Не рассчитали силы. Чёрт, почему это происходит именно с ними? Хосок в замешательстве. «Я что, сплю?» Парень, парень, парень. Ты часть себя теряешь. Что? Нож у горла? Что? — Убрал, сука, нож, — громко басит Хосок. Знает, что слова на ветер. А сердце… оно вибрирует ужасно от страха. Пальцы не двигаются, всё будто отказывается функционировать. Заморожено. Отец спокойно потягивает вторую сигарету, лицо хмурое. Это говорит ни о чём хорошем. — Я ведь дал тебе шанс тогда, — что имеет ввиду «сейчас слишком поздно». — Мир — это не фабрика по исполнению желаний. Юнги дёргает голову от услышанного. С уст срывается болезненный стон, когда кожу нечаянно царапает острое лезвие, пуская дорожку крови. В сторонке замечают. Тише ты, парень. — Убью, — цедят сквозь зубы. В ответ даже бровью не дёргают. Грязные отпечатки на бледных кистях. — Скажи ему отец, чтобы убрал нож, — как выпутаться из цепких рук, когда удерживают трое? — Отпусти, отец. — Отпустить? — скалится отец, ведя плечом. — Да. — Ты невозможен. Хосок притихает, с миллиардами разбитых вдребезги звёзд в глазах смотря на своего мальчика, который сразу ловит чёрные зрачки. Холодный кусок метала второй кожей на себе ощущает. Парень, чувствуешь, как медленно сердце останавливается? Sevdaliza — Comet — Всю свою прожитую жизнь, каждый день задавался вопросом, — начинают отрешённо, будто не с отцом вовсе разговаривают. — Почему ты никогда не желал меня, отец? — поднимает стеклянный взгляд на отца. — Разве я не имел право на твою любовь, хотя бы крошечную, а? В чём я так провинился перед тобой? — треск, громкий. Так кости рёбер ломаются, сердце пытается выпрыгнуть. — Ты так и не понял до сих пор? — пару шагов вперёд к сыну. Хосок хмурится. Не понял? — Она выбрала тебя, — и, да, сын впервые замечает боль в глазах напротив. Она? Противные мурашки по всему телу, противный ком в горле, противная погода. Недоуменный взгляд. Немота. — Она отказалась от моей любви, выбрав твою жизнь, — с каждым шагом всё ближе и ближе. — О чём ты? — нижняя губа дрожит, в глазах — мокрота. — О твоей матери, — Чонсу делает ещё пару шагов, становится напротив. Видит, как сын дрожит, в то время пока все присутствующие наблюдают за происходящим замерев. — Вместо здоровья твоя мать выбрала тебя, — хватают грубо за подбородок ладонью, больно сжимая, — Твоя мать умерла сразу после того, как родила тебя. На операционном столе, — с отвращением вглядываются в мокрые глаза сына, видя её силуэт в них. Разум отказывается думать. — Все эти годы я кормил убийцу. Слышите треск? — Растил убийцу своей жены. Громкий треск ломающегося сердца? — Ты убил свою мать, вот в чём ты, сукин сын, провинился, — плюётся отец, отчего солёная дорожка катится по щеке сына. Обжигает душу. Больно зверски. Внутри всё рвётся на мелкие части. Ощущения, будто рубят через мясорубку, срывая немые крики с искусанных губ. Заживо вырывают органы. «Убийца» — крутится в голове на репите. Ты — убийца, парень. Теперь понял? Прежде чем отпустить лицо, больно сжимают, оставляя отпечатки пальцев. Болезненный всхлип. Пытаются скорее очнуться от кошмара. Слишком много боли, её чересчур много. Слишком много. — Убийца, — повторяет отец, отходя на шаг. — Вот поэтому я ненавижу тебя все эти годы. Являешься убийцей, так ещё и похож на неё, — змеиный яд распространяется по всему телу, входит подкожно. Заставляют гнить, будучи живым. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя. Чудовище зовёт к себе. Манит. — Не говори так, отец, прошу, — с лопнувшими капиллярами в глазах. Хосок замечает краем глаза, как его мальчик крупно вздрагивает всем телом от сильного грома. Дайте обнять. Разрешите поцеловать. Дайте сердца стук послушать. Разрешите побыть немножко счастливым. Чудовище снова зовёт, боится монстра. — Я сделаю всё — отпусти, — умоляет, опускаясь на колени. Отпусти. Меня жизни лиши. «Парень»… — Ты слишком жалок в таком виде… — грубо припечатывают в ответ.

запись в дневнике.

Вместе?

До бесконечности.

Мы — бесконечность.

Вместе. Всегда. Навсегда.

Останешься со мной? Рядом.

Дайте шанс вернуться назад и всё исправить. Дайте шанс отыскать счастье. Дайте наконец-то сил очнуться. А когда Юнги смотрит принимающи, черты лица становятся мягче, морщинка меж бровей разглаживается, перестаёт дрожать. По впалым щекам стекает солёная жидкость. Его мальчик улыбается нежно, обнажая маленькие зубки и дёсны, отчего орган под грудью вздрагивает. Эта улыбка лучится так ярко, заставляя всё изнутри перевернуться вверх дном и тонуть в ней. Как тонет сейчас Хосок — безнадёжно. Сахарная улыбка. Ничего не говори. Я не хочу тебя слышать. — Помни… — начинают молитвой. Хосок мотает головой, шепчет: «Перестань». Не слышат. — Я тебя, — перебивают на пол слове: — Молчи. — Бесконечно, Хо. — Замолчи. — Слышишь? — Юнги заглядывает в глаза… даёт понять, что всё кончено. Затем, да, тихо выдаёт: — Мы обязательно будем счастливы.

Бесконечно?

Не бесконечно.

— Душа моя, перестань. «— Всё будет хорошо, слышишь?» Кивок отца. Немота. Парализованность. Глухой крик и неверие. Мгновенье. Секунда. Пожалуйста, не надо… — Нет, — истошный крик. Истерика. Тупое острое лезвие ножа, которое глубоко царапает молочную кожу. Брызгает кровь в стороны. — Нет. Юнги смотрит прямо в глаза. Шепчет едва губами «бесконечно». От уха до уха перерезают горло. Медленно. Слишком глубоко, чтобы захлёбывались в собственной боли. Что? Алая жидкость медленно стекает струйками по молочной шее, пачкая ткань, что пропитывается ею моментально. Юнги не ощущает ничего. Просто прикрывает глаза. Повезло. Выпученные глаза. Отрицание. Парень, видишь, как лишаешься счастья? Отпускают. Бездыханное тело падает на колени, на грязную землю, издавая еле слышимый мучительный хрип. — Нет, — еле шевелят губами, прикрывая их дрожащими ладонями — отпустила охрана. — Нет, — вновь глухо повторяют. Задыхаются. Задыхаются болью. Дрожь по всему телу. По спине скребётся монстр, царапая когтями. Его мальчика только что?.. Пожалуйста, верните время назад, отмотайте, дайте хотя бы шанс спасти неспасённого. Дайте шанс на счастье с тем, в кого влюблён. Малюсенький. Мизерный. Добивают: — Сгинь в своей любви, — бросает отец, ведёт указательным пальцем, приказывая жестом, чтобы охрана последовала за ним. Уходит, разрушив жизнь собственного сына-убийцы. Намджун рукой прикрывает глаза, захлёбываясь в эмоциях. Первые капли дождя. — Душа моя, — глухо шепчут. Нервные клетки рвутся по швам, мозг полностью отключается. Первые шаги в пропасть. Второй шаг, третий. Опускаются медленно на землю. Пусто. Внутри так пусто. Хосок на мгновенье теряется в этой пустоте. — Душа моя, — зовёт, вымученно улыбнувшись. — Ты весь в крови испачкался, вставай, — бредит. — Мы должны сбежать, а ты тут лежишь, мокнешь, холодно же, — прохладные пальцы медленно проводят по молочной щеке — ещё тёплая. — Ты обещал построить сад, помнишь? — аккуратно захватывают мятную макушку в плен своих ладоней, перекладывая к себе на колени. — Дочку. Ты обещал нам дочку. Хоюн — твоя идея так её назвать, — гладит по мятным мокрым прядям. — Вставай, ну же, — голос дрожит, — вставай Юнги, прошу. Скажи что-нибудь, не молчи. Твоё молчание ранит меня. А Юнги всё молчит, крепко закрыв глаза. — Эй, — болезненно мягко зовёт, — не делай, душа моя, не оставляй меня одного, — Юнги всё лежит в объятиях возлюбленного безмолвной куклой, ни на что не реагируя. — Я без тебя не смею, не смогу, — лбом в родное уже холодное упирается, прикрыв глаза. — Разве не бесконечно? «Мне хватило секунды, чтобы влюбиться в тебя, но не хватило вечности, чтобы отпустить». — Ты не можешь просто взять и умереть. — кричит. — Кто разрешил тебе умирать? Вставай. Вопль. Хосок задыхается — душат невидимые руки, перекрывая путь к воздуху. Продолжает гладить своего мальчика по мокрым прядям и холодным щекам. Проводит поверхностно пальцами по перерезанному горлу, затаив дыхание. Юнги уснул. Юнги уснул крепко и будить его нельзя. Не проснётся. Смерть забрала в свои лапы, окутала холодом и мраком. Смерть пригласила на вечный танец, протянув свою ладонь, а в ответ протянули свою, разбив сердце несчастного юноши. Чудовище заманило к себе. Хосок вглядывается в любимые черты умалишённым. Смотритсмотритсмотрит. Солнце уснуло. Исчезает постепенно. Мучительно медленно… Забрали. Отобрали насильно. Отняли его мальчика. Несколько секунд ранее они кружились в танце, занимались любовью, а теперь? А теперь Чон держит в руках мёртвое тело с уродливыми руинами на шее. Так жестоко отобрали. Вырвали из тёплых лап, прошептав: «Ты не заслужил с ним счастье». Хосок хоронит свою бесконечность заживо, закапывая в шести футов земли. Отныне больше ничего не будет существовать. Без солнца Хосок не выживет. Мир жесток и не справедлив. Особенно злые люди. Не повезло. Парень, чего разревелся? Нет. Нет. Нет. Его мальчик всего лишь спит. Всё это — сон. Кошмар. Шутка. Чёрный юмор. Так отчаянно прижимаются к посиневшим губам, оставляя поцелуй. Целуют в лоб, в нос, в обе щёки, а Юнги не реагирует. Голову резко запрокидывают вверх, к дождливому небу. Секунда. Нечеловеческий вопль. Прижимают мёртвое тело к своей груди. Кричат, срывая голос. Зверские крики заглушает нетерпеливый дождь.

«Можно я крепко обниму его на прощанье?

Нельзя.

Позволь мне коснуться.

Не могу позволить.

Неужели не позволишь мне поцеловать?

Нельзя, пойми.

Я больше никогда не увижу своего мятного мальчика с ромашкой в руках?

…

Прошу, ответь.

…»

Больше не будет завтраков с мятным мальчиком. Не будет объятий и поцелуев. Хосок никогда больше не увидит сахарную улыбку — маленькие зубки, обнажающие дёсны. Не услышит голоса… Не услышит смех… Не заметит тремор пальцев, когда держит сигарету… Чон Хосок без своего мальчика с ума сойдёт… Уже сходит. Пой, парень. С уст разбитого человека льётся колыбельная. Укачивают в объятиях мёртвое тело. Ну-ну, нынче с катушек съехали.

Flashback

— Пообещай, если из нас первым умру я, ты споёшь колыбельную на моей могиле, — Юнги протягивает мизинец, поджимая губы. — Обещание на мизинчиках?. — Сдурел? — Просто пообещай, — настаивает с теплотой во взгляде. — Если тебя нет, то и меня нет. Понял?

End of flashback

А демон внутри впервые, без чьей-либо помощи, избавляется от звенящих цепей, к которым был прикован долгие годы. Широко расправляет сломанные крылья, пытается улететь — не может. Падает без сил, оседает глубоко в сердце, где никто не смеет дотронуться, дабы спасти. Каждое пушистое черничное пёрышко, сгорает по очереди. Как гласила легенда: «Если однажды демона приручить — до конца своей жизни будет верен только хозяину. И если хозяин умрёт, демона не станет. Ведь мы в ответе за тех, кого приручили». Демоны не плачут, но демон Хосока делает исключение: рыдает навзрыд. Демон навеки закрывает потухшие пурпурные глаза, последний раз взглянув в безжизненные, замёрзшие хозяина, растворяясь в воздухе. — Хосок, — дрожащий голос Намджуна. В ответ смотрят пустым взглядом, покрывая кожу крупными мурашками. — Я не могу, — тихо-тихо звучат. — Юнги надо согреть. Ему холодно.

запись в дневнике

Узнай ты, что это всё в последний раз, обнял бы меня крепко?

Намджун приседает на колени, утыкаясь в изгиб локтя. Разрывает на части. Кай срывается с места, бежит без оглядки, глотая слёзы, понимая, что разрушил две хрупкие жизни. Шум дождя. Бессмыслица. Небылица. Вместо боли — пустота. — Спи, моё сумасшествие… — медленное пение, растворяющееся в дожде. — Спи, мой мальчик… Джун поднимает покрасневшие глаза на друга — пронзает морозом. Хосок не моргает, смотрит в одну точку. А глаза пусты. В них ничего не отражается: ни боли, ни отчаяния, ни крики о помощи. Глаза, в которых часами раннее отражались миллиарды звёзд, Вселенные, безграничная влюблённость к своему мальчику, теперь пусты. Пустота хуже одиночества. Пустота хуже боли. Без Юнги не будет отныне жизни. Без Юнги в чёрных зрачках не будет ничего, кроме пустоты. Юнги и есть жизнь. А теперь эту жизнь отобрали. Нет в этом мире ничего страшнее пустоты. Пустоты в глазах того, кто жизнь потерял. — Спи, мой маленький мальчик… Крепким-крепким сном. Потому что влюблённость несчастного человека и его мятного мальчика бесконечна. Качают в объятьях из стороны в сторону. Подносят руку с заляпанной кровью к лицу. Размазывают слёзы. Чудовищем стали. Где-то там, по ту сторону, чьё-то тело на трассе сбивает машина насмерть. Выпавшая коробка из рюкзака с кольцом внутри продолжает одиноко лежать на грязной земле, не успев дойти до рук хозяина. С надписью: «моё вечное сумасшествие» внутри кольца.

🌼

На данный момент.

Босые ступни касаются стриженной травы. Улыбка до ушей. Садятся на скамейке. Чёрные зрачки прикованы к ромашкам — в саду их полным-полно. Их настолько много, что Хосок каждый раз задыхается. Тук. Тук. Улыбаются ещё шире, когда видят мятного мальчика, который держит маленькую ладошку в своей. Маленький комочек бесконечного счастья. — Отец, — громко вопит детский голосок. — Хоюн, сердце моё, — радостным голосом визжат в ответ. Тянут ладони к своей дочке, которая короткими шагами бежит к нему по траве, раскрывая свои ручонки для объятий. Хосок прижимает к себе своё маленькое счастье, крутит вокруг своей оси, громко смеясь. Юнги в стороне лучится сахарной улыбкой. — Я тут явно лишний, — бубнит недовольно, на что Хосок лишь оставляет нежный поцелуй на любимых губах. По ту сторону наблюдают. Кай держит в руке дневник с потёртыми краешками. — С дём лашдения, — Хоюн проводит маленькой ладошкой по бледно-коричневому шраму на шее отца: от уха до уха, подцепляя свободными пальчиками края оранжевой футболки. — Ох, сердце моё, ох, — поцелуи в обе пухлые щёчки. Большие карие глазки смотрят в чёрные зрачки своего отца. Улыбаются. Прижимают голову к своей груди, где под оранжевой футболкой бьётся набитый татуировкой ритм сердца Юнги. Хосок хмурится. — Душа моя, я ведь просил бросить курить. — Последний раз, обещаю, — отмахиваются рукой, чиркая зажигалкой, на что тихо фыркают. Глубокая затяжка и густой дым. Запах лаки страйка. Бледные пальцы касаются лепестков ромашек. Юнги резко переводит взгляд на Кая. Улыбается краем пухлых губ неестественно, мягко качая головой. Тихо проговаривает Хосоку: — Бесконечно? — Бесконечно. Юнги — сапфир, папира, похоть. Юнги — самое дорогое искусство маслом, благоухающая магнолия. Юнги — бесконечная вечность. Юнги — пожизненное сумасшествие, живая эстетика. Но отныне: Хоюн — плод бесконечности. Лим открывает последнюю страницу дневника, читая последнюю запись:

«Я проснулся посреди ночи, и знаешь: ты был рядом. Ты не был иллюзией. Ты был рядом со мной, обнимал меня крепко. Твои густые ресницы мило подрагивали во сне.

Знаешь, я счастлив. Очень счастлив. Я чувствую, как внутри меня переполняют эмоции.

Ты пахнешь полевыми ромашками, пару минут назад только заметил. Ты теперь по утрам готовишь мне завтраки: мои любимые блинчики с яблочным джемом. Мы с тобой много болтаем. И каждый раз, когда я смотрю на тебя, чувствую, как счастлив.

Тебя слишком много во мне. Моё сердце настолько переполнено тобой, что там не найдётся места для другого. Ты единственный человек, который показал мне, что такое влюблённость.

Я всегда по отношению к тебе буду чувствовать нежность.

Сейчас я смотрю на тебя. Ты идеален для этого мира. Ты слишком прекрасен. Я всегда считал, что нет идеальных людей, но ты — идеал. Самый чистейший. Ты не моя иллюзия, ты — реальность. Я знаю это. Помни: я тебя бесконечно, моё сумасшествие.»

Кай переводит взгляд на Хосока. Прищуривается от солнечных зайчиков. Затем перелистывает исписанные страницы дневника до начала, читая первую запись.

«Не бесконечно…»

И страшнее всего не чувствовать запаха сигарет, ни запаха ромашек. Намджун, наблюдавший до этого с панорамного окна за другом, поворачивает голову в сторону палаты. Осматривает её: одиноко стоящая кровать, которая точно скрипит, с бежевыми мятыми простынями. Затем плавно переводит взгляд на белые, истончившие стены, которые расцарапаны чем-то острым, местами заляпанные кровью — цепляет взглядом рисунок мотылька. Подходит беззвучно к стене, смуглыми пальцами проводя по маленьким кровавым строчкам, тихо читая несколько: Мятный мальчик. Сумасшествие. Убийца. Бесконечно. Сотня: «Хо» и одно невинное в центре: Мин Юнги. И самая печальная наверху: «Они все думают, что мы — сумасшедшие». Намджун больно бьётся лбом об стену, улавливая заливистый смех Хосока. «— Все эти годы я бескорыстно лгал тебе, Хо, — расширенные зрачки смотрят прямо в объектив. Нижняя губа закушена, пальцы мнут низ оранжевой футболки. — Я никогда не любил ромашки…»