Повесть о нас

      Когда позвонил отец, Чуя ждал хороших новостей. Брат уже три дня лежал в больнице после операции, а его состояние оставалось тяжёлым, но стабильным. Он думал, отец скажет, что Аро стало лучше, что он очнулся и его отключили от аппарата искусственной вентиляции лёгких. Чуя ждал хороших вестей. Он ждал чуда. — Вечером твоему брату стало хуже…       Чуя прирос к дивану, боясь пошевелиться. — … бригада врачей провела реанимацию…       Крошечная искра надежды зажглась в груди.       Отец замолчал. Чуя почувствовал, как у него онемели пальцы. Руки и ноги сковало холодом, они будто покрылись толстой коркой льда. В квартире резко стало не хватать воздуха, и Чуя был готов хватать его ртом как рыба, выброшенная на сушу, только вот боялся даже вздохнуть. — … его не удалось спасти.       Внутри всё оборвалось.       Сначала не было ничего. В груди образовался вакуум, в который засосало всё из чего состоял Чуя. На диване под мягким тёплым светом торшера сидел не человек, а пустая оболочка, без мыслей, чувств и эмоций. Всё человеческое, что было в нём, в один момент просто прекратило существовать, как будто никогда и не было.       А потом пришла она.       Чуя и не знал, что может быть так больно. Нестерпимо сильная боль терзала его изнутри. Поначалу она была острой, пронзительной, как будто множество раскалённых игл прошли насквозь грудную клетку, а потом резко затихала, становясь томящей, тягучей. Но это ненадолго, всего лишь лёгкая передышка и вот тебя вновь накрывает, опять пронзают тысячи игл. Они целятся во что-то около сердца, чего Чуя раньше в себе не ощущал, и как будто не могут попасть. И эта пытка повторяется снова и снова. Хотелось направить боль, подсказать куда целиться чтобы добить, только вот он сам не знал, что эти иглы должны пронзить. Наверное, «это» называется душой. Чуя раньше никогда не думал, что нечто такое эфемерное может быть вполне реальным и приносить физические страдания. Захотелось собственноручно пробить грудную клетку, вырвать сердце вместе с душой, соскрести её остатки с рёбер, а потом бросить на пол и затоптать ногами.       Какое-то время Чуя всё так же неподвижно сидел на диване с опущенными руками, а потом в голове кто-то передёрнул рубильник и его накрыла истерика. Слёзы безостановочно текли из глаз, капая на пижамные штаны. Чуя ничего не видел, из-за солёной влаги картинка плыла перед глазами. Лёгкие горели от нехватки воздуха. Судя по тому, как саднило горло, он скорее всего кричал, однако Чуя не слышал ничего, кроме какого-то звенящего звука на подкорке и биения собственного пульса.       Всё, чего он хотел - чтобы это закончилось. Чтобы ему снова позвонил отец и сказал, что это было очередное наказание и его брат на самом деле жив. Хотелось набрать Аро, услышать его голос, обсудить школу, музыку, книги, девчонок, которые клеились к тому. Чуе захотелось распахнуть дверь в комнату брата и увидеть того валяющегося на кровати в наушниках, шёпотом подпевающего любимые песни и в такт мелодии качающего ногой, а потом стащить с него эти дурацкие наушники, завалиться на небольшой диван и зарубиться в приставку. Боже, они так давно не играли вместе. Только сейчас Чуя понял, что со всей этой подготовкой к поступлению совсем мало времени проводил с братом последний год.       От осознания накрыло новой волной боли. Чуя громко закричал и со всей силы ударил кулаком о стену, невидяще посмотрел на свою руку. По разбитым костяшкам стекала кровь, а на стене остался красный отпечаток. Боль физическая на время перекрыла то, что творилось сейчас внутри него и Чуя со всей силы ещё раз ударил кулаком по стене. А потом снова и снова, и снова. Остановился он лишь когда перестал чувствовать обе руки.       Физическая боль отрезвила, и Чуя понял, что ему нужно домой. Он впервые в жизни хочет быть дома, хочет увидеть маму, как в детстве прижаться к её груди и тихонечко плакать, пока она будет гладить его по рыжей голове. Вспомнив про маму сердце болезненно сжалось. Страшно было представить, что она сейчас чувствовала. Фуку до беспамятства любила своих сыновей, а теперь один из них мёртв и на её хрупкие плечи легли похороны.       Чуя подлетел к рабочему столу, открыл ноутбук и трясущимися пальцами перепачканными собственной кровью купил билет на рейс до Ямагути. Завтра утром он придёт в университет, расскажет о сложившейся ситуации Оде-сану, наверняка напишет какою-нибудь бумажку декану, а после поспешит в аэропорт. Сейчас в Йокогаме ему делать нечего.

***

      Он не спал всю ночь. Когда все слёзы были выплаканы, голос посажен, а руки сбиты в кровь, Чуя сел на постели и не меняя позы просидел так до рассвета, стараясь ни о чём не думать. Как назло, в голову лезло множество мыслей, начиная с детских воспоминаний и заканчивая тем, кто же будет обмывать и одевать тело брата. Согласно положению семьи в обществе и финансовым возможностям этим вполне могут заняться работники похоронного агентства, но учитывая, что отец человек весьма религиозный, скорее всего эта работа ляжет на родственников. Если так, то Чуя не подпустит мать к телу брата, у неё слабое сердце, они с отцом вдвоём справятся.       Мысли скакали с одного полюса на другой. В одну секунду он вспоминает как Аро пробирался к нему в комнату, когда ему снились кошмары и Чуя его успокаивал, гладил по голове и рассказывал сказки, чтобы братик поскорее заснул, а в следующую секунду он думает о том будет ли на похоронах священник из их маленького семейного храма или отец наймёт священника из главного храма города.       Когда первые лучи солнца начали пробиваться через зашторенное окно, Чуя решил привести себя в божеский вид и собрать сумку. Сейчас, стоя перед зеркалом у входной двери и скрывая разбитые руки под мягкой тканью перчаток, парень почувствовал мимолётную благодарность отцу за его строгое воспитание. По крайней мере внешне он не выглядел как человек прорыдавший добрую половину ночи.       Найти куратора оказалось довольно легко – тот сидел на кафедре и пил кофе с Куникидой и Анго, в то время как методист Ацуши зубами открывал упаковку печенья. — Доброе утро, Чуя-кун. Вы сегодня рано, — Ода поставил чашку на стол и встал со своего места. — Чем могу помочь? — Доброе утро, — Чуя поклонился всем присутствующим в кабинете преподавателям и встретился взглядом с Одой. В вечно уставшем взгляде куратора можно было различить беспокойство. — Я бы хотел предупредить, что меня не будет какое-то время на занятиях. Если нужно написать заявление Куникиде-сану, я сейчас же этим займусь.       Куникида с Анго быстро переглянулись и перевели взгляд на коллегу и студента. Слышать такое заявление от Чуи было не просто странно, а дико. Несколько недель назад он простыл и пришёл на занятия с температурой. Выгнать его с лекции Анго смог только пригрозившись пригласить в аудиторию декана. Чуя был из тех студентов, что пропустит занятия только по причине смерти. В общем-то, преподаватели были не так далеки от истины. — Хорошо, — Ода сделал шаг в сторону парня и положил руку ему на плечо. Мужчина заглянул Чуе в глаза, и тот понял, что его хвалённая выдержка трещит по швам. — Я могу узнать причину вашего отсутствия? — Я… У меня.. — Чуя зажмурил глаза и громко выдохнул. Можно было просто сказать, что его не будет по семейным обстоятельствам, а там пусть сами думают, что у него такого могло произойти дома, но с куратором у него сложились весьма доверительные отношения и Чуя решил, что Ода-сан тот человек, которому можно рассказать. — У меня вчера вечером брат умер.       Гробовая тишина повисла в кабинете. За дверью слышались голоса студентов, пришедших на первую пару, из открытого окна доносились звуки проезжающих машин, но всё это было далеко от кабинета. Как будто в другом измерении.       Молчание продлилось не более нескольких секунд, первым голос решил подать Чуя: — Я прямо сейчас заполню нужные документы, а по приезде перепишу все лекции и сдам все домашние работы, — он тараторил на одном дыхании, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Выходило плохо. Руки начали дрожать, а глаза защипало от слёз. Чуя покрепче зажмурился, сделал глубокий вдох и поднял глаза на куратора. Взгляд того изменился и вместо усталости в его глубоких карих глазах была печаль и обеспокоенность. — Чуя-кун, не нужно писать никакое заявление, — подал голос Куникида-сан. Мужчина поднялся из-за стола и подошёл к студенту. — Я отпускаю вас на… Сколько вы планировали пребывать дома? — Где-то примерно неделю, — Чуя растерянно хлопал глазами. — Нужно подготовиться к похоронам, провести церемонию и…       Выдержка с треском лопнула. По щекам потекли слёзы, и парень постарался побыстрее их стереть. — Значит на неделю, — заключил декан. — А как же пропуски? — У вас блестящая посещаемость и оценки, я договорюсь с преподавателями. Уверен, никто из них не захочет портить вашу статистику и позволить опуститься в рейтинге успеваемости. А по приезде вы отдадите на проверку все домашние работы что пропустили. Причина у вас более чем уважительная, можете не волноваться об учёбе. — Спасибо, — голос был тихий и сиплый. Сложно было поверить, что такой дотошный мужчина как Куникида-сан сможет пойти на такие большие поблажки. — Вы добираетесь домой на самолёте или на поезде? — Ода вновь переключил внимание на себя и Чуя немного подвис от такого неожиданного вопроса. — На самолёте. Вылет через три часа. — В метро сейчас час пик, можете не успеть на регистрацию, — Ода-сан задумчиво почесал подбородок что-то прикидывая в голове. — Анго? — У меня первая пара, — мужчина поправил очки и сожалеющим взглядом посмотрел на Чую, тот в свою очередь перестал понимать, что сейчас вообще происходит. — Я могу, если Куникида-сан не против, — подал голос Ацуши. Он положил упаковку печенья на стол и поднял глаза на декана.       Куникида немного сдвинул брови к переносице явно что-то прикидывая в уме, потом взглянул на потерянного Чую и повернулся к практиканту: — Я не против. Первая половина дня у тебя свободна.       Ацуши подорвался со стула, схватил свой рюкзак и направился в сторону двери. — Простите, что происходит? — Чуя всё же решился задать вопрос, который не давал ему покоя последние пару минут. — Я довезу тебя до аэропорта, чтобы ты не опоздал на регистрацию.       Чуя уже было открыл рот чтобы сказать, что он поедет на метро или вызовет такси, что совсем не обязательно из-за этого кого-то отвлекать от работы, но не успел. Ацуши мягко взял его за руку и повернул в сторону двери. Чуе только и оставалось как поклониться декану и преподавателям, да выйти вслед за методистом.

***

      По возвращении в Йокогаму через неделю Чуя чувствовал себя разбитым и уставшим. Прошедшая неделя далась ему тяжело.       Фуке он запретил заниматься похоронами – мама выглядела совсем плохо, взваливать на неё хлопоты совершенно не хотелось. Вдвоём с отцом они занялись организацией и за сутки всё было оговорено и подготовлено. Проститься с Аро и выразить соболезнования семье пришло больше людей, чем они рассчитывали. Помимо родственников, соседей, школьных друзей и друзей семьи можно было встретить весьма неожиданных гостей, например, преподавателей из младшей школы и акушерку, что принимала роды.       Среди гостей Чуя встретил Коё и Кёку. Озаки и Фуку стояли поодаль от гостей и тихонечко переговаривались, украдкой смахивая слёзы. Коё любила мальчика всем сердцем. До своего переезда в Йокогаму женщина была желанным гостем в их доме, никогда не приходила без маленьких подарков для Чуи и Аро. Чаще всего это были сладости, которые она отдавала им втихаря, пока никто из родителей не видел, так как конфеты, шоколад и прочие вкусности дома были запрещены. Озаки только посмеивалась над опекой родителей и помогала мальчишкам понадёжнее спрятать конфеты. Для Чуи и Аро она была как вторая мать, так что видеть сейчас слёзы этой прекрасной женщины было не менее больно, чем слёзы Фуку.       Кёка же весь день просидела на скамейке под деревом и ни разу ни с кем не заговорила. С Аро у них была разница в два года, в детстве они часто играли вместе, год ходили в одну среднюю школу, а потом Кёка с Озаки переехали в Йокогаму, но ребята не потеряли связь. Они часто созванивались, переписывались, а на прошлые летние каникулы Аро вместе с Кёкой и Озаки ездил отдыхать на Окинаву. Аро был первой любовью Кёки, о которой оба брата знали, но тактично делали вид, что не замечают влюблённых взглядов.       Семья Акутагавы тоже присутствовала на похоронах. Самого Рюноске не было, но его младшая сестра Гин сумела его заменить. Девушка суетилась среди гостей, по мелочам помогала Чуе и периодически служила жилеткой, когда тот в очередной раз срывался.       Похороны традиционно длились два дня, а оставшееся время Чуя провёл дома с семьёй. Он часами сидел в комнате брата, перебирал его вещи и всё думал, что мог бы побольше проводить с ним времени. Как это зачастую и бывает, правильные мысли приходят слишком поздно.       В аэропорту Чую встретил Рюноске. Он молча забрал его небольшую сумку с вещами, и они на такси поехали к Чуе домой. За всю дорогу никто не проронил ни слова. Накахаре не хотелось разговаривать, не хотелось слышать чьи-либо соболезнования, историй из прошлого и всего того, что он наслушался в избытке во время похорон. Сейчас ему хотелось тишины и Акутагава его прекрасно понимал. Парень обладал какой-то воистину магической способностью поддерживать, утешать и успокаивать молча. Он просто находился рядом и этого было достаточно чтобы не ощущать себя одиноким, печальным или потерянным. Так было всегда, так всегда и будет.       Когда входная дверь квартиры закрылась, а обувь была оставлена в коридоре, Акутагава первый прервал тишину: — Я пойду заварю чай, а ты пока можешь разобрать сумку и принять душ, — Чуя послушно кивнул головой и пошёл в сторону шкафа. — Перелёт был нормальный? — Да, более-менее, — Чуя не стал заморачиваться, просто взял все вещи из сумки в охапку и затолкал их на полки в шкафу. — Я купил моти к чаю. — Хорошо. — И принёс конспекты как ты и просил. — Спасибо, Рю.       В душ Чуя не пошёл, а ограничился тем, что вымыл руки и умыл лицо. Отражение в зеркале ему категорично не понравилось. Огненно-рыжие волосы потускнели, светлая кожа стала почти бесцветной, даже мелкая россыпь веснушек, что всегда ярко выделялась на его лице в летнее время сейчас выглядела блекло. В его некогда чистых, ярких голубых глазах сейчас не было ничего живого. Чуя чувствовал, как что-то внутри него умерло и было похоронено вместе с прахом брата.       Когда Чуя вышел из ванной, Акутагава уже сидел за обеденным столом. Он попытался расправить плечи и придать лицу менее скорбный вид, чтобы не выглядеть совсем уж жалким, но Рюноске поднял на него хмурый взгляд и Чуя оставил эту затею. Перед ним человек, которому не нужны эти маски. Рю знал его достаточно хорошо, чтобы различить настоящего Чую от той красивой и фальшивой куклы, что рыжий мог изобразить. Перед Акутагавой можно быть собой. Можно сидеть за столом с опущенными плечами и потухшим, неживым взглядом, можно на время провалиться в воспоминания и даже немного всплакнуть. Рюноске не осудит его за слабость и слёзы.       Друг знал, как много Аро значил для Чуи. Брат был его единственным другом до поступления в среднюю школу и даже после своей смерти останется лучшим другом для Чуи. Аро был лучиком света, который не позволял сойти с ума от бесконечных требований отца, всегда помогал брату, поддерживал его и в случае очередной ссоры или наказания, каждый раз становился на сторону Чуи, за что иногда тоже мог схлопотать. А теперь этого милого улыбчивого парня нет и Рюноске знал, что друг ещё очень долго будет приходить в себя, но вряд ли когда-нибудь полностью оправится. Эта боль утраты пройдёт с ним через всю жизнь, будет скользить тенью по пятам и её отклик даже через пять или десять лет будет мимолётно отражаться во взгляде или печальной улыбке. — За неделю ты довольно много всего пропустил, но я не думаю, что преподаватели будут требовать с тебя долги в первый же день, так что можешь пока не торопиться.       Чуя оторвал взгляд от пара, поднимающегося над кружкой и посмотрел на друга. — Нет, я займусь этим прямо сейчас. Чем раньше начну, тем раньше закончу. — Ты уверен? — голос Акутагавы звучал обеспокоенно. — Да, — Чуя кивнул в знак подтверждения своих слов и через недолгую паузу продолжил. — Мне нужно отвлечься. Занять голову чем-нибудь, думаю, учёба для этого отлично подойдёт. — Хорошо.       Следующие сорок минут они просидели в тишине. Когда чай был допит, а всё сладкое съедено, Рюноске настоял на том, что помоет посуду, показал Чуе нужные страницы в своих тетрадях и поспешил домой.       Проводив друга, Чуя подхватил с обеденного стола конспекты и перебрался за рабочий стол. Обложившись со всех сторон тетрадями и учебниками, он пытался вчитаться в лекции, но у него никак не получалось. Перед глазами был бессмысленный набор слов, который никак не хотел складываться в цельное предложение.       За окном пошёл дождь. Несколько дней назад в Йокогаме начался сезон дождей, вода текла с неба почти круглыми сутками иногда прерываясь на небольшой промежуток времени. Чуя сфокусировал свой взгляд на крупных каплях, что быстрыми маленькими реками стекали по стеклу. Это было похоже на то, что сейчас происходило у него в душе. Где-то глубоко внутри пытались зажечься маленькие искры жизни, но потухали, так и не успев разгореться, их смывало потоком печали и меланхолии.       Отодвинув от себя тетрадь, Чуя принялся искать чистый лист бумаги. Он когда-то давно читал, что чтобы избавиться от ненужных мыслей и эмоций, нужно перенести их на бумагу. Написать несколько предложений, сочинение или небольшой рассказ. Так Чуя и поступил. Он пытался вылить на бумагу всё что накопилось у него в груди, но выходило паршиво. Текст получился топорный, как будто написанный через силу. В нём не отображалось ровным счётом ничего, не было даже зачатков тех переживаний и страданий, что терзали парня изнутри.       Чуя скомкал лист и выбросил через плечо. После четвёртой попытки он сдался, бросил ручку на стол и зарылся пальцами в волосы. Тоска снова начала душить своими холодными и цепкими пальцами. Захотелось упасть на пол, свернуться в клубок и тихо завыть.       Может, если не выходит рассказ, стоит попробовать написать стих?       Чуя быстро достал из стола очередной лист бумаги, крепко схватил пальцами ручку и принялся писать. Он думал о доме, брате, матери, вслушиваясь в звук дождя за окном. Ещё десяток скомканных листов полетели на пол, прежде чем он остался удовлетворён первым четверостишием:

В синем небе ничего нет, Места нет ни птицам, ни мыслям, Даже смоляных капелек свет В этот полдень становится чистым.

      Он зарывался пальцами в волосы, кусал губы в кровь, зачёркивал непонравившиеся строки и рвал листы в клочья.       Прошло много времени, прежде чем Чуя поставил последнюю точку:

…пробежит паровоз под горой И гудит, словно мама Зовёт непослушных детей.