Повесть о нас

      Дни плавно перетекали друг за другом, сменяясь числами на календаре. Жизнь начала выстраиваться в своё привычное русло, и Чуя постепенно приходил в себя. На учёбу он вышел на следующий день как прилетел. Акутагава был прав, никто из преподавателей не потребовал от него немедленно выполненных работ, что было весьма кстати – прошлым вечером Чуя не написал ни строчки.       Ода-сан справился о его самочувствии, на что Чуя уверил его, что с ним всё в порядке и не о чем переживать, он готов вернуться в прежний темп, хотя и был уверен, что получится это далеко не с первого дня. Так оно и вышло. Первую неделю на занятиях он пребывал в некой прострации. Записывал конспекты через раз, мог целую пару неосознанно выводить в тетради какие-то незамысловатые узоры, а после занятия просил у одногруппников сфотографировать лекцию, чтобы дома её переписать. На вопросы преподавателей отвечал не с первого раза, прося повторить вопрос. Те в свою очередь не сильно на него давили, но и спуску не давали, и Чуя был им за это благодарен. Постепенно он закрывал накопившиеся долги и к концу второй недели совсем от них избавился.       Друзьям Чуя был готов сказать отдельное спасибо. Они находились рядом, когда это было необходимо и исчезали из поля зрения, когда Чуя хотел побыть один. Парень догадывался, что к этому причастны Акутагава и Наоми – Рю знал друга как свои пять пальцев и чувствовал его перепады настроения, а Наоми сама по себе видела людей насквозь.       Никто не поднимал тему смерти Аро и похорон. Всё сочувствие, которое выразили друзья, заключалось в их поддержке и тактичном молчании, а если вдруг кто-то из посторонних хотел подойти и выразить свои соболезнования, то Тачихара хватал этих сопереживальщиков за шкирку и тащил за ближайший угол. Что Мичизу им говорил и говорил ли словами, Чуя не знал, да и знать не хотел, но был благодарен другу, что выражал искренней улыбкой.       Вообще улыбаться Чуе приходилось часто. С самого утра, стоя пред зеркалом он натягивал на себя лёгкую улыбку и шёл в университет. Там его хватало примерно на три часа, может четыре, а потом маска разбивалась. Он ловил на себе сочувствующие взгляды и слышал тихие перешёптывания. Хотелось хорошенько врезать по роже всем этим мудилам, но у него физически не было сил поднять руку. Зато эти силы неожиданно нашлись у Джуничиро. Чуя никогда бы не подумал, что этот круглосуточно позитивный человек может по щелчку выйти из себя и прямо посреди пары устроить хорошую драку. Отхватил он тогда знатно и от преподавателя, и от декана, но сам Танидзаки уверенно заявил, что готов ещё раз начистить морду тем, кто будет тихонечко перешёптываться у друга за спиной. Чужое горе не повод для сплетен.       Хигучи тоже не осталась в стороне. Она первая из всех заметила, что Чуя сильно похудел и практически ничего не ел на обед в университете. На вопрос, почему Чуя не ест, девушка получила ответ, что еда в кафетерии пресная, а дома он готовить забывает. О том, что зря Чуя это сказал, парень понял на следующий день. Хигучи принесла для него из дома большую коробку бенто и чего в ней только не было. Слов возражения Ичиё не принимала, в ней проснулось ранее никем не виданное упрямство, и вот уже полторы недели Чуя питается домашней едой на обед. — Может хватит уже меня кормить, Хигучи, — Чуя в очередной раз принял от девушки бенто и смущаясь открыл коробочку. — Я чувствую себя очень неудобно. — Я перестану тебя кормить сразу же как только ты начнёшь сам нормально питаться. — Я нормально ем дома, — запротестовал Чуя.       Ичиё подняла на парня скептический взгляд и тот был вынужден признать своё поражение. Нормально он не питался, на завтрак у него в лучшем случае был кофе, а ужин состоял из всего, что было найдено в холодильнике и на полках в кухне. Вчера это была бутылка пива и почти доеденная упаковка крекеров. Чуя клятвенно заверял, что с завтрашнего дня вернётся к правильному питанию и, в конце-концов, девушка дала слабину, правда теперь Накахара был вынужден каждый день сам себе готовить обед.       Жизнь вернулась в прежнее русло, но с одним лишь исключением. Теперь всё своё свободное время Чуя посвящал поэзии. Когда-то прочитанный совет оказался очень полезным. Выплёскивая на бумагу свои переживания, Чуя ощущал себя более живым и в самой малой степени счастливее. Писал часто и много, практически каждый день. Сидя за столом перед пустым листом он чувствовал себя художником, вместо красок используя слова, пропитанные печалью и тоской. Большую часть своих работ Чуя выкидывал сразу же после написания, но были и те, что ему нравились и складывались такие в совсем недавно купленную папку.

***

      Чуя не заметил, как закончилась пара, как Ода-сан продиктовал домашнее задание, и студенты начали суетливо собирать вещи. Он тихо сидел на своём месте, а всё его внимание было сосредоточено на тонкой тетради, в которой он что-то записывал, зачёркивал и снова писал. Эту тетрадь Чуя купил совсем недавно, когда понял, что иногда поток вдохновения вперемешку с меланхолией накрывает его прямо на занятиях, а портить лекционные тетради совсем не хотелось.       Вот и сегодня, на паре Оды, Чую в очередной раз накрыло. Как правило такие приливы ни к чему серьёзному не приводили. Он мог записать пару строк или четверостишие и на этом всё заканчивалось. Чаще всего эти записи так и оставались в тетради и во что-то более серьёзное и целостное не превращались, но сегодняшний день был исключением.       Где-то примерно на середине лекции он понял, что снова начал уходить в себя. Чуя пытался привести мысли в порядок, сконцентрироваться на занятии, но всё тщетно. Концентрация утекала как песок сквозь широко расставленные пальцы, а на смену приходили образы, которые хотелось перевести в слова. Когда парень осознал, что бороться с этим бесполезно, он достал из рюкзака тетрадь. На удивление сегодня писалось легко, сходу находились нужные слова. — Накахара-кун, лекция закончилась, можете быть свободны, — Ода стоял за кафедрой и удивлённо смотрел на студента, который его явно не слышал. — Накахара-кун, вы меня слышите?       Ноль реакции. Парень был чем-то слишком сильно увлечён, делая записи в тетради.       Ода сложил в портфель лекции и тихо подошёл к студенту. Мужчина занёс руку, чтобы растормошить Чую, который не заметил подошедшего к нему сбоку преподавателя, но взгляд случайно зацепился за записи. — Чуя-кун, — Ода всё же коснулся парня. Тот от неожиданности выронил ручку из рук и подпрыгнул на месте. — Твою ж блять! — громко прогремело на пустую аудиторию. — Какого хера на…       Чуя повернул голову и замолк на полуслове. Увидев стоящего преподавателя кровь мгновенно оттекла от лица, сделав то мертвенно-бледным, зрачки в ужасе расширились. — Ода-сан, прошу прощения, — Чуя резко подорвался с места, низко кланяясь преподавателю в знак извинения, боясь посмотреть в глаза. — Мне ужасно стыдно. Прошу меня простить.       Куратор подозрительно молчал и Чуя всё же рискнул поднять голову. Увиденное его шокировало: Ода-сан стоял в расслабленной позе, одной рукой придерживая портфель с лекциями, взгляд не выражал какого-либо возмущения или недовольства, а на губах играла лёгкая улыбка. Чуя настолько удивился увиденному, что мгновенно покраснел до кончиков ушей и склонился ещё ниже. Ода лишь шире улыбнулся и потянул студента вверх: — Чуя-кун, прекращай. Это я должен просить прощения, что напугал тебя, — от столь неожиданного заявления Чуя резко выпрямился, едва не ударившись головой о челюсть куратора, благо тот вовремя отступил в сторону. — И ещё я должен извиниться за то, что без разрешения прочёл твою работу. Ты её написал пока шло занятие? — Д-да, — захотелось провалиться под землю. Боже, какой позор, как же неловко и неудобно. — Прошу меня простить, я напишу лекцию и готов выполнить дополнительное задание. — Если ты позволишь, я бы хотел прочесть твой стих ещё раз, часть текста была закрыта рукой, — казалось, что преподавателя совершенно не волновало то, что студент вместо того, чтобы учиться, сидел и писал что-то, а теперь он ещё хочет прочесть его писанину. — Да, конечно, — Чуя похолодевшими руками передал куратору тетрадь.       Парень ожидал плохой отметки, выговора, дополнительного задания, да чего угодно, кроме того, что происходило сейчас. Он совершенно не ожидал интереса к своей работе, а теперь, когда Ода-сан решил её прочесть, волнение подступило к горлу и Чуя замер на месте, почти не дыша, ожидая вердикта преподавателя как приговора.       Ода читал долго и внимательно, иногда сдвигая брови к переносице и немного хмурился. Чуя не знал, что там можно так долго вычитывать. Можно было подумать, что мужчина не понимает его почерк, но это было маловероятно, годы занятий каллиграфией не прошли даром. Даже пиши он другой рукой и на коленке, его почерк будет намного более разборчив чем у многих. — Это хорошо, Чуя-кун. Написано очень хорошо, — Ода-сан перевёл взгляд на студента. Мужчина готов был поклясться, что Чуя только что пережил микроинфаркт. — У тебя есть ещё работы? — Да, — на грани слышимости. Чуя еле стоял на ногах, так что на всякий случай уцепился рукой за край парты. — Не так много, но есть. — Я бы хотел их прочесть, если ты, конечно же, не против. — Нет, не против, — Чуя пребывал в состоянии лёгкого шока от происходящего и был бы не против, если бы ему объяснили, что сейчас происходит. — Что ж, тогда принеси мне парочку самых лучших на твой взгляд, — мужчина протянул Чуе обратно его тетрадь. — Один мой знакомый работает в литературном журнале главным редактором. Я могу порекомендовать ему твои работы для печати в новом выпуске. Опять же, если ты не против. — Но вы ведь прочли только одну работу. — И она очень хороша, поверь мне. Если те, что ты принесёшь, будут такими же, можешь не волноваться, тебя стопроцентно напечатают. Издательство малоизвестное, но для первой публикации вполне подходит. Что думаешь?       Чуя ничего не думал. Всё происходящие казалось ему каким-то сюрреализмом. Пять минут назад он наорал и чуть не послал преподавателя, а сейчас тот хочет прочесть его стихи и передать в издательство. — Я в шоке, — Чуя произнёс на выдохе, стараясь взять себя в руки. — Издаваться? Мне? — Выбор остаётся за тобой, но мне бы не хотелось, чтобы твой талант пропал под тонной пыли. Я знаю, что это личное. Пустить работы в печать, как открыть душу перед всем миром, но ты всё же подумай. — Хорошо, Ода-сан. Я завтра принесу вам остальные. Стоящих не много, я не думал, что их вообще когда-нибудь увидят, — началась пара и в аудиторию стали заходить студенты. Чуя поспешил спрятать вещи в рюкзак и вместе с куратором покинуть помещение. — И ещё раз простите. Мне ужасно стыдно за… всё.       Ода весело рассмеялся и похлопал Чую по спине. — Поверь, это не самое страшное что я слышал от студентов.

***

      Дазай лежал на широком диване в гостиной и смотрел пустым взглядом на белый потолок. На фоне шумел телевизор, показывая какой-то очередной фильм. Осаму не выключал его уже несколько суток подряд и ровно столько же времени не взглянул на экран ни разу. Ему было плевать что там за очередная сопливая хрень с максимально предсказуемым сюжетом и крайне низкосортной игрой актёров. Телевизор был не для фильмов, новостей, спортивных каналов или популярных реалити-шоу. Он был для шума, потому что сутками находиться в тишине квартиры было невыносимой пыткой. Рядом с диваном на кофейном столике стоял ноутбук и полупустая бутылка виски. Изначально предполагалось, что алкоголь поможет найти потерянное вдохновение, но по факту лишь притуплял нерадостные мысли в голове.       Вдохновения не было от слова совсем уже несколько месяцев. Такое явление не в первый раз случалось с молодым писателем, но в этот раз отсутствие мысли и желания написать хоть строчку было совсем некстати – у него горели сроки. Если более точно, они полыхали как великий Лондонский пожар в 1666 году. Первые главы нового романа уже были опубликованы в литературном журнале, оценены критиками и верными читателями. Публика жаждала цельной книги в продаже, издательство прибыли, а единственное чего жаждал Дазай – вдохновения на пару строчек и сил подняться с дивана.       За окном стеной шёл дождь – чёртов сезон дождей. Дазай не любил этот период лета, он нагонял серость в его и без того серую жизнь. Небесные слёзы омывали больную душу, смывая за год наросшую на ней корку из оптимизма и любви к жизни.       Любовь к жизни.       Мужчина давно перестал понимать, что это, если вообще когда-то знал. Он старался, честно старался слиться с общей массой и, живя по законам своих одногодок, почувствовать все краски жизни, но как-то не срослось – он не проникся. Алкоголь, сигареты, проститутки – было весело, но эффект быстро сходил на нет и его возвращало туда, откуда он начал – в пустоту.       В принципе, он был доволен своей жизнью. У него был свой дом в приличном районе города, стабильный и немалый заработок, состоящий из продаж от романов и новелл, и зарплаты преподавателя университета Йокогамы. Были немногочисленные, но верные друзья, приятные коллеги в университете, вкусная еда в холодильнике, никогда не заканчивающийся кофе и виски, тёплые полы зимой и секс в любое время суток. Для человека двадцати шести лет он имел более чем достаточно благ в сравнении со среднестатистическим японцем его возраста, но всё это совершенно не вызывало ощущения праздника жизни. Все плоды своих трудов он воспринимал постфактум, как что-то очевидное и периодически нужное для нормального функционирования, а вот свою литературную деятельность – как причину ещё на немного задержаться в этом мире. И сейчас эта причина его знатно так подводила. Осаму проебал все дедлайны, отключил телефон, изолировавшись от внешнего мира, и ждал, когда к нему лично придёт редактор, чтобы вставить с ноги и промыть мозги.       Дазай тяжело вздохнул и собрал последние силы, чтобы подняться и сесть. Ноги и шея затекли от длительного лежания в неудобной позе. Он одним глотком опустошил виски в стакане, не чувствуя вкуса крепкого напитка и сосредоточил взгляд на мигающем курсоре. Нужно выдавить хоть строчку, положить начало, так сказать, а потом само пойдёт. Может быть. Наверное.       Он перечитал последний абзац и поставил пальцы на клавиши. — Господи, пожалуйста, хоть предложение.

«Первое, что приходит в голову, - он не сможет сочинить ничего. Напишет строчку и зачеркнет, впрочем, куда там, ему и строчки не осилить.»*

      Пальцы замерли над буквами, глаза пробежались по только что написанному. —Сойдёт, — закрыл глаза и потёр их указательным и большим пальцами. — Лучше, чем ничего. Нужен кофе. Чёрный. Много.       Недопитая бутылка виски была взята в руки и поставлена на первую попавшуюся горизонтальную поверхность в кухне.       Капли дождя бились о стекло. На кухне их было лучше слышно из-за отсутствия посторонних фоновых звуков, кроме мерного закипания чайника. Дазай открыл окно и вытянул руку. Под такую погоду бы писать и писать, она в точности передаёт его внутреннее состояние. Получается как-то глупо и нелепо, но лучше всего пишется в солнечные дни под шелест деревьев и трели редких птиц.       Чайник закипел, Дазай сварил кофе и вернулся в гостиную. Окно решил не закрывать – свежий воздух не повредит его затуманенному разуму, даже если намочит пол. Сейчас это было не важно, целостность ламината волновала в последнюю очередь.

«У него есть скверная привычка: он обычно придает своему произведению так называемую окончательную отделку еще до того, как берется за перо.»

      Кофе закончился, как и мимолётное вдохновение. Несколько предложений намного лучше, чем совсем ничего, но этого не объяснить главному редактору. Мори-сану нужен результат, но, если результат будет хреновым по качеству, он запихает новые главы тебе в задницу и заставит начать с начала. К издаваемым работам мужчина относился серьёзно и избирательно. При нём издательство взлетело на небывалые высоты и стало одним из самых крупных и престижных в стране. В «Бунгакукай»** был отдел, где происходила вычитка и выбор издаваемых работ и работ, допущенных к участию в литературных конкурсах журналов, принадлежащих компании, но работы Дазая главный редактор вычитывал лично. Он оценивал каждое слово и данный процесс мог измеряться неделями.       Дальше не писалось. Приплыли.       Дазай подумал, что может быть стоит ещё выпить то ли виски, то ли кофе, но вовремя остановил себя. Коктейля из этих двух жидкостей в его сосудах больше, чем крови, а умереть от цирроза печени и гипертонической болезни весьма неприятно и продолжительно.       Осаму неожиданно для самого себя вспомнил, что смена деятельности помогает улучшить мыслительный процесс, если умственную работу заменить физической или действием, не особо напрягающим мозг. Писатель оценивающим взглядом осмотрел гостиную: толстые слои пыли на мебели, тёмное пятно от чего-то на светлом ковре, крошки на диване от печенья, чипсов и ещё какой-то херни, которой он питался последние дни. Свинарник ещё тот, а это только одна комната. Думать о том, что творится на кухне или в ванной было страшно. Предстояло много работы, что в данной ситуации было только на руку. Дазаю необходимо проветриться. Первым делом он открыл все окна в доме, после чего направился уничтожать следы своей унылой жизнедеятельности.       Спустя почти четыре часа дом сиял ровно настолько, насколько мог быть вычищен Дазаем, то есть имел более-менее приемлемый вид. Большой мусорный мешок был выставлен около входной двери в прихожей – последний пункт уборки, где оставалось лишь перебрать накопившуюся почту, огромной кучей лежащую на небольшом столике. Письма из издательства, управляющей компании, счёт за лечение в клинике были ровной стопочкой сложены и оставлены на том же столе.       Письма, подарки и мелкие посылки от читателей были выброшены нетронутыми (Мори пересылал Дазаю подарки от фанатов, которые приходили на адрес издательства, мол пусть тот сам с ними разбирается), Дазаю было на них всё равно. Да, как писатель и человек он должен был испытывать благодарность за внимание и тёплые слова верных читателей, но было как-то всё равно. Ровно так же безразлично ему было и на остальную прессу, которая доставлялась ему каждый чёртов месяц: рекламные буклеты, бесплатные журналы и газеты были отправлены в мусор с лёгкой руки не глядя.       На столе осталась лежать только небольшая стопочка литературных журналов, которые ему как популярному писателю сегодняшнего дня, доставлялись бесплатно и без просьбы на то самого Дазая. Был то жест доброй воли мелких издательств или же немое предложение издать у них хотя бы небольшой сыроватый рассказ, вообще не волновало, но ради приличия он каждый месяц, или через месяц, наугад брал несколько журналов и пролистывал их не задерживая взгляд ни на одной странице.       Первые два были пролистаны как обычно, то есть никак, и когда он собирался уже взять всю эту стопку макулатуры и без сожаления запихать в большой чёрный мешок, на глаза бросился громкий заголовок. «Феномен современной литературы. Рождение нового направления»       Феномен. Новое направление.       Профессиональный интерес взял вверх и Дазай открыл журнал на нужной странице.       «Накахара Чуя – молодой, ранее не издаваемый поэт, смеющий носить звание «феномена» по праву. Его уникальное видение мира и новый подход в поэзии не может остаться незамеченным…»       Поэзия…       Дазай скривился, будто у него перед носом поставили бутылку прокисшего молока. Он не любил поэзию в любом её проявлении. Никогда не понимал, и в той же степени не понимал поэтов, которые разменивали свой талант и потенциал на стихотворные формы. Стихами, по его мнению, невозможно передать все краски слова, они не способны в полной мере сложиться в чёткую мысль, а любовь поэтов писать бесконечными метафорами, эпитетами и тонко завуалированными сравнениями не более чем мишура, старающаяся выдать стекло за алмаз.       Осаму снова посмотрел на обложку и скривился ещё больше – это то самое издательство, с которого он начинал в своё время. Неужели опустилось до поэзии на главной странице? Дазай вернулся обратно к статье и решился дочитать её до конца. Слишком много хвалебных отзывов. Слишком.       Что же ты такое выдающееся написал, Накахара Чуя?       Перевернув страницу Дазай увидел два стихотворения. Прочитал один раз, нахмурился. Прочитал второй, третий. Не то, это совсем не соответствует названию заголовка. Какая-то мутная стихотворная хрень с лестными оценками мелких, но всё же критиков. И «это» выиграло конкурс редакции на лучшее произведение сезона и удостоилось чести быть на первой странице? В мире литературы всё настолько плохо? Дазай не знал, не увлекался и не стремился поддерживать связь с коллегами по перу или какими-либо издательствами, он был тем самым писателем-затворником, о личной жизни которого никто не знал, а лица которого ни один читатель не видел.       В этот самый момент Дазай понял, что зря, очень зря он отстранился от всех и вся. Интереса ради решил узнать, кто занял второе место, и перевернул страницу. Там он обнаружил небольшой рассказ писателя-прозаика, с которым в прошлом году пересекался на каком-то закрытом мероприятии, и чью работу как-то раз мимоходом читал. Работа оказалась неплоха и была намного лучше того, что написал Накахара. Что за безмозглые люди сидят в редакции?       Нет, так дело не пойдёт. Дазай не считал себя литературным гением, для него свои же работы были посредственными, в крайнем случае просто хороши, а целью карьеры писателя было написать роман, который он сам смог бы посчитать вершиной своих возможностей. Да, Осаму называли гением своего времени, но чтобы назвать феноменом ещё никому не известного молодого выскочку, уму непостижимо.       Возможно в нём проснулся профессиональный долг, обида за честь первого издательства или же банальная зависть, непонятно, но спустить всё на тормозах он не смог. Забив на уборку и работу, Дазай сел за ноутбук и открыл электронную почту.       Написать рецензию было просто, намного проще чем выжать что-то стоящее в своё произведение. Слова складывались в предложения с необычайной лёгкостью, оставалось лишь успевать набирать текст. Письмо получилось большим и красочным, Дазай давно не писал с таким энтузиазмом. Поставив последнюю точку и подписавшись, он сделал приписку, что если его рецензия окажется в следующем выпуске на видном месте, он согласен опубликовать новый рассказ в их издательстве, что само собой повысит их продажи.       О том, что на это скажет Мори-сан, Осаму как-то не подумал, а следовало бы – его предложение противоречило контракту с издательством Мори, и как он будет выкручиваться оставалось загадкой.       Кнопку «отправить» Дазай нажал с непередаваемым чувством выполненного долга. Состояние души и тела немного улучшилось, почувствовалась эфемерная лёгкость и спокойствие. Погода перестала быть настолько мерзкой, а желудок наконец-то напомнил о том, что людям свойственно голодать.       Появилась острая необходимость писать.

«В большинстве случаев бывает так: забившись под одеяло, он почти до самого рассвета, хлопая глазами, хихикая, бормоча себе под нос всякий нелепый вздор, сочиняет какой-нибудь рассказец. "Шедевр!" - думает он. Потом все так же мысленно начинает потихоньку-полегоньку приглаживать этот свой шедевр: перекраивает начальную фразу, переиначивает последнее слово... Тут ему лучше всего заснуть, но до сих пор ему ни разу не удавалось отделаться так легко. Он начинает примерять к своему рассказу оценки критиков. Такой-то скажет в его адрес такие-то хвалебные слова. Такой-то не особенно ругая, прицепится вот к этому месту и будет упиваться собственной прозорливостью. "А я на их месте сказал бы так..." - думает он и начинает разбирать свое сочинение, давая ему максимально объективную, как ему кажется, оценку. И как только в его голове сформируется мысль: "пожалуй единственным изъяном можно считать..." - пиши пропало, шедевр улетучивается, будто его и не бывало. Снова хлопая глазами, он впивается взглядом в яркий луч, просачивающийся сквозь щель в ставнях, и застывает с самым дурацким выражением на лице. И тут наконец его смаривает сон…»

— Спасибо, Накахара Чуя, — Дазай поставил точку.       Глава была дописана.