Повесть о нас

      Июнь пролетел незаметно, как будто его и не было. Учёба, работа, сон и всё с начала. Этот бесконечный день сурка длился до июля, в первых числах которого преподаватели начали напоминать о неминуемо приближающейся сессии. Объёмы домашних работ теперь измерялись тоннами, которые добрые профессора возложили на плечи студентов со словом «надо». Вишенкой на торте стал список дополнительной литературы, которую надо было изучить, так как ответы к некоторым вопросам на экзаменах были именно там. Всё, что оставалось студентам, горестно вздыхать, запасаться литрами кофе и тратить всё свободное время на изучение материала.       Чуя не был исключением, хотя приличия ради, стоит сказать, что ему было значительно легче, чем многим. Его усердие и трудолюбие давали свои плоды, и сейчас, когда большинство студентов на стену лезли в попытках вспомнить что они изучали два месяца назад, Чуя, с его прекрасной памятью, некоторые темы пропускал мимо, лишь мельком пробегая глазами по лекциям и задерживая взгляд на редких моментах, которые ускользнули от его внимания в семестре. Но тем не менее это не отменяло того факта, что он не успевал. Времени катастрофически не хватало, и когда оставалась неделя до сессии, Чуе пришлось расставлять приоритеты. Выбирая между учёбой и возможностью снизить финансовую зависимость от семьи, с небольшим перевесом выигрывала учёба.       Скрепя сердцем и зубами, краснея и смотря в пол, Чуя впервые в своей жизни просил поблажек. Он стоял в офисе Коё и сиплым голосом просил начальницу немного сократить его смены. Студент клятвенно обещал, что все пропущенные часы он отработает во время каникул, он был готов брать двойные смены, но сейчас совсем никак. Чуя был почти уверен, что Озаки-сан не посмотрит на то, что парень рос на её глазах, рабочие отношения не мешаются с личными, это негласное правило успешного ведения дел, но рыжик ошибся. Несмотря на свой стальной характер и цепкую хватку, Коё смотрела на Чую так же, как и пять или десять лет назад. Для неё он всегда был, есть и будет худеньким огненно-рыжим мальчиком с огромными голубыми глазами, в которых всегда виднелась печаль, стоило женщине засобираться домой и переступить порог.       Чуя и Аро были и её детьми тоже, к которым она испытывала самые нежные чувства, а после смерти младшего всё её внимание и любовь были сконцентрированы и направлены на Кёку и Чую. Женщина стремилась отдать им всю себя без остатка, боясь, что и их могут у неё отнять.       Человек никогда не воспринимает смерть всерьёз, пока она не настигает тебя. Всё время кажется, что это не про тебя, не с тобой и твоей семьёй, что это у кого-то другого могут случиться несчастья, но тебя всё обойдёт стороной. Но когда горе приходит в твой дом, начинаешь бояться, что оно не остановится на ком-то одном. Кажется, стоит на мгновенье закрыть глаза и у тебя отнимут ещё одного любимого человека, поэтому пока есть время, есть силы, ты стремишься отдать всего себя, всю свою любовь на тех близких, что находятся рядом. Так что как только женщина в несвязной речи Чуи уловила суть, она подняла руку, призывая парня к тишине, поднялась из-за стола и обняла его. — Я сокращу твои часы без сокращения заработной платы, и тебе вовсе не нужно их отрабатывать на каникулах. Они на то и каникулы, чтобы отдыхать. — Озаки-сан, я так не смогу, — Чуя изваянием застыл в объятиях начальницы и боялся поднять взгляд, сгорая со стыда – женщина обнимала его как когда-то в детстве, когда он радостно вешался ей на шею, держа в руках большую и запретную шоколадку.       Было неловко, очень неловко. Лучше бы Озаки соблюдала субординацию. — Чуя-кун, я всё решила. Учёба, конечно же, намного важнее подработки, так что твоё решение безусловно разумно. Что же касается зарплаты, — Коё поцеловала рыжую макушку и улыбнулась, заметив покрасневшие от смущения уши, — ты хорошо работал всё время, ни пропусков, опозданий, отгулов… — Один отгул я брал. На неделю, — Чуя резко перебил женщину, пытаясь как-то приземлить её представление о себе как о сотруднике. — Ты же знаешь, что это не считается, — Коё отпустила парня, напоследок потрепав его по волосам, и вернулась за стол. — Рассматривай это как премию за усердную работу.       Женщина была непреклонна и Чуе ничего не оставалось, как поблагодарить её. Он уже подходил к двери, когда Озаки его позвала: —Чуя-кун, как сдашь все экзамены и появится свободное время, приходи в гости на чай. Мы с Кёкой будем очень рады тебя видеть. — Обязательно, Озаки-сан, можете уже заваривать чай, — Чуя улыбнулся. В груди приятно потеплело.       Проблема со временем вроде как должна была решиться, но по факту нихера, его всё также катастрофически не хватало. Сессия неумолимо приближалась, счёт шел не на дни, а на часы. Запасаясь термосами с кофе и бэнто, Чуя с друзьями сразу же после занятий направлялись в библиотеку разбирать материал, штудировать учебные пособия и молиться всем известным богам.       Библиотека университета была огромной и полностью набитой студентами. Тачихара и Джуничиро пробежались по рядам между книжных шкафов, выискивая свободный стол для компании, но такового не оказалось. Было принято решение выйти во внутренний двор университета и расположиться на газоне, благо погода располагала – дожди закончились, земля высохла, а в небе ярко светило жаркое летнее солнце. Устроившись под раскидистым деревом, обложившись конспектами и учебниками, ребята принялись, как губки, впитывать знания. — Что-то Наоми задерживается, — Джуничиро в который раз посмотрел на часы в телефоне и оглядел территорию. — Может она всё же пошла нас искать в библиотеке? — Ты ей сообщение написал где нас искать? — Тачихара оторвался от своего бэнто и с набитым ртом обратился к другу. — Написал, и она прочла. — Тогда какого чёрта ты переживаешь? Она взрослая девочка, — Мичизу мечтательно вздохнул и закрыл глаза. — Миленькая взрослая девочка. — Не нарывайся, — подал голос Акутагава, отпивая кофе и переводя взгляд с одного парня на другого.       Танидзаки нахмурился и грозно посмотрел на улыбающегося парня, который держался из последних сил, чтобы не засмеяться. Наоми ему не нравилась, ни капельки, и все это знали, но было так весело наблюдать за реакцией брата, что Мичизу не мог себе отказать в таком удовольствии. День был прожит зря, если он ни разу не пошутит про прелестную девушку и её ревнивого брата.       А вот с Наоми шутки шутить в таком ключе не стоит, Тачихара проверял. Как-то раз он ляпнул, что на парня засматриваются девчонки, ведь он такой высокий, до безобразия обаятельный и лучезарный, что хоть беги и вешайся ему на шею, да он бы и сам к нему приклеился, вот только не судьба, ведь он по девочкам. Зря он это сказал, очень зря. Наоми чуть душу из него не вытрясла, добывая информацию о том, кто эти девушки, как они выглядят, где учатся и знает ли он их лично. Отнимали Наоми от парня всей компанией и успокоилась она лишь когда пришёл брат и заверил её, что никакие девчонки ему не интересны и зря она переживает. Весёлая семейка Танидзаки, со своими весёлыми тараканами. — Я знаю, что тебе не нравится моя сестра, так что будь добр, охлади ебальник, — Танидзаки снова посмотрел на время.       Тачихара не сдержался и всё же заржал в голос. — Когда-нибудь он тебе вмажет, и я ему помогу, — Акутагава усмехнулся и перевёл своё внимание на конспект, лежащий у него на коленях. — Чуя, ты ведь будешь на моей стороне и надерёшь им двоим задницу? — Нет, я буду стоять в сторонке вместе с Хигучи, попивать холодное пиво и снимать вашу драку для истории, — Чуя снял свою излюбленную шляпу, положил её рядом с собой на траву и собрал волосы в высокий хвост. Было жарко. — Так ведь, Хигучи-чан?       Девушка пыталась съесть свой онигири, когда Чуя к ней обратился. Ичиё закатила глаза, всё же дожевала и лишь потом ответила на вопрос: — Когда дело дойдёт до драки, я очень надеюсь, что она будет где-нибудь в баре, где будет полно пьяных людей, готовых делать ставки. Если уж этот цирк произойдёт, было бы неплохо на нём заработать.       В компании на несколько секунд повисла тишина. Такого от скромницы никто не ожидал. Девушка переводила взгляд с одного парня на другого и испуганно хлопала ресницами, не понимая, что она сказала не так.       Первым пришёл в себя Чуя, он громко засмеялся, чем напугал проходивших мимо студенток. Тачихара упал на траву и чуть ли не истерично визжал, держась за живот, сверху на него завалился Джуничиро, сотрясаясь от смеха. Редко улыбающийся и почти никогда не смеющийся Акутагава с интересом и улыбкой на губах смотрел на девушку, а та в свою очередь густо краснела, поправляла юбку и просила их вести себя потише, ведь на них косо смотрят. — Хигучи, я тебя обожаю, — Тачихара встал с земли и попытался успокоиться. — Ты как всегда - редко, но метко. — И вовсе нет, — блондинка отставила свой бэнто и лишний раз попросила парней вести себя приличнее. — Но сейчас было особенно хорошо, даже Рюноске заценил, — Чуя толкнул друга в плечо и многозначительно на него посмотрел. — Да ладно таким кислым быть, Рю, я же видел как ты улыбался во все тридцать два.       Хигучи, жутко красная, старалась смотреть куда угодно, лишь бы не на своих друзей. Ей было крайне неудобно, и то, что она на себе ощущала взгляд серых глаз, не придавало ей спокойствия.       «Боже, Хигучи, как же можно быть такой скромницей, да и ты, Рю, хорош, — Чуя переводил взгляд с девушки на друга и мысленно горестно вздыхал. Акутагава уткнулся носом в свои конспекты, потеряв интерес ко всему происходящему, блондинка упорно сверлила взглядом дерево и Чуя был уверен, что мысленно она обещала сама себе больше никогда не открывать рот в присутствии друзей. — Как же с вами сложно.»       Следующие двадцать минут ребята усердно пытались собраться с мыслями и погрузиться в разбор материала. Получалось не у всех. Чуя без проблем абстрагировался от окружающего мира и полностью сосредоточился на конспектах и пособиях – ему не впервой, так прошла большая часть его детства. У Акутагавы и Хигучи тоже не возникло проблем с концентрацией, зато они были у Тачихары и Танидзаки. Пока один, как всегда, не мог сосредоточится на чём-то одном и постоянно перебегал с темы на тему, с пособия на пособие, тем самым выводя из себя окружающих, потому что именно им приходилось отвечать на его вопросы, которые в большинстве своём были не по существу, второй парень каждую минуту посматривал на телефон, беспричинно переживая за сестру. Стоило на горизонте промелькнуть стройной женской фигуре с длинными, чернее самой ночи, волосами, Джуничиро резко подскочил с места и активно замахал руками, привлекая внимание девушки. — Прошу прощение за опоздание, — Наоми бросила свою сумку на траву рядом с подругой, поцеловала в щёку брата и села между ними. — Я бы прибежала раньше, но меня задержал один очень интересный парень. — Что за парень? — Джуничиро нахмурил рыжие брови. — А вот тебе всё расскажи, — глаза брюнетки озорно блеснули, губы сложились в лёгкой полуулыбке-полуухмылке. Что бы там ни было, а Чуя в последнюю очередь хотел знать, что происходило между этими двумя за закрытыми дверьми их дома, но в одном он был уверен на сто процентов – ревновал парень зря. Наоми ни на кого не смотрела с обожанием, восхищением и вожделением, кроме как на своего брата. — Вот и расскажи, — вклинился в разговор Тачихара, — Мне же интересно, кто там пускал слюни на мою конфетку.       Теперь уже оба Танидзаки смотрели на Мичизу. — Что? — тот с невозмутимым лицом взял в руки стакан с холодным кофе, — Это была твоя реплика, друг. Ты немного завис, и я решил тебе помочь. — Хигучи-чан, можешь начинать принимать ставки, — Акутагава закрыл тетрадь, понимая, что в ближайшее время позаниматься у него не получится. — Я пропущу твоё высказывание мимо ушей, — Джуничиро принял весьма успешную тактику полного игнорирования и перевёл всё своё внимание обратно на сестру. — И что же такого произошло?       Наоми загадочно улыбнулась и теперь уже всей пятёрке стало любопытно. Вот что, а создавать интригу девушка умела мастерски. — Произошло два события, как и положено, одно хорошее, другое плохое. С какого мне начать? — Начни с плохого, — подал голос Акутагава. — Как скажешь, начну с хорошего, — Наоми перевела заговорщицкий взгляд на подругу. — Я прочитала сообщение любимого братика, что вы будете во внутреннем дворе и поспешила к вам. Так как я была на кафедре у Оды-сана, то решила срезать через крыло технарей, и тут, стоило мне спуститься на первый этаж, меня дёрнул за руку один парнишка. Я вся в непонятках, что от меня нужно, я ведь его не знаю, и тут он спрашивает, не я ли являюсь подругой Хигучи-чан с литературно-языкового. Думаю, что было дальше, мне не нужно объяснять? — Вообще-то нужно, публика хочет знать подробности, — Чуя перевёл взгляд с Наоми на шокированную Ичиё, нервно сжимающую край юбки, а потом на Акутагаву. Самое забавное было то, что Накахара был не единственным, кто смотрел на этих двоих. Все знали историю влюблённой красавицы в холодного красавца, назвать Рюноске чудовищем язык не поворачивался. — В общем, его зовут Куроки Сашуо, третий курс, кафедра прикладной математики. Высокий, с широкими плечами и сильными руками, шатен, глаза карие, одет был очень даже прилично… — Наоми! — Ичиё возмущённо глядела на подругу во все глаза. — Хорошо, перехожу к сути, — брюнетка перекинула волосы с одного плеча на другое и украдкой перевела взгляд на Акутагаву. — Короче, ему очень-очень нравится наша девочка и он хотел узнать у меня, как лучше всего пригласить её на свидание и куда. Он хотел пригласить тебя, милая моя, в кафе на набережной, но я сказала, что там слишком много людей, а так как это первое свидание, если оно ещё случится, то Ичиё будет очень сильно смущаться, поэтому предложила пригласить в океанариум. Там приятный пулумрак, в будние дни не очень много людей и милые рыбки. Самое то, да, Хигучи?       Ичиё сгорала со стыда и мечтала провалиться сквозь землю. Ну не виновата она в том, что родилась такой красивой, милой и обаятельной одновременно. — Итого двадцать шесть, — Акутагава смотрел куда-то в пространство между Наоми и Хигучи. — Чего двадцать шесть? — услышать реплику от друга в такой ситуации было очень странно. Чуя не помнил, когда было такое, чтобы Рюноске вообще вслушивался в те сплетни, что почти без умолку трещит Наоми. — За этот триместр двадцать пять парней пригласили Хигучи-чан на свидание, и если решится этот, то будет двадцать шесть. Я более чем уверен, что в скором времени он, как его там, Куроки Сашуо, появится на горизонте, вот и решил округлить.       Сказать, что Чуя был в шоке, ничего не сказать.       «Он вёл счёт? Всё это время? Блять, охуеть можно. Да это же просто… Пиздец!»       В компании повисло странное молчание. Все грузанулись, не ожидая такого поворота событий. То есть Акутагава всё же слушал трещание Наоми? Но ведь девушка не рассказывала о всех влюблённых в подругу парнях, Хигучи так вообще не распространялась на этот счёт и упорно делала вид, что не при делах, а на памяти Чуи было только два смельчака, что решились пригласить девушку на свидание в присутствии её друзей. Откуда тогда такая точная цифра? Акутагава, что ты скрываешь?       «Что-то мне подсказывает, что слепыми были мы все, а вот Рю смотрел куда надо.» — Так что там за плохая новость? — Акутагава посмотрел Наоми в глаза и многозначительно поднял бровь.       Если он ожидал адекватной реакции друзей на свой комментарий, то зря. Все зависли, переваривая услышанное, особенно Ичиё – девушка во все глаза смотрела на предмет воздыхания и почти не дышала. Можно ли это считать очень тонким намёком на то, что Хигучи ему не безразлична? Хер знает. Чуя раньше никогда не сталкивался с такой ситуацией касаемо своего друга, так что судить было сложно. — Я была на кафедре и увидела на столе Оды-сана новый выпуск того самого журнала, где издавался Чуя. На одной из страниц был приклеен стикер, и мне стало интересно, что такого для себя отметил сенсей. Вместо ответа он отдал мне журнал и попросил потом вернуть, — Наоми полезла в сумку и достала глянцевый журнал. — Как говорится, лучше один раз увидеть, чем семь раз услышать.       Девушка открыла страницу в середине, где был приклеен розовый стикер, и развернула журнал лицом к друзьям. На развороте большими буквами красовалось «Феномен – не слишком ли громко?»       Далее, на следующие две страницы, была развёрнутая критика стихов Чуи, издаваемых в прошлом выпуске, и была она крайне негативной. То тут, то там было видно такие слова как «посредственно», «примитивно», «раздуто», «обыденно», «не заслуженно» и множество чего ещё.       Чуя не заявлял о себе как о великом поэте, не претендовал на звание «феномена», как его назвали в редакции, ему не нужны были ни слава, ни деньги, ни что-либо ещё. Он отдал свои стихи Оде-сану не ради известности, а просто потому что ему сказали, что это неплохо, что у него есть зачатки таланта, который со временем и усилием можно развить во что-то большее. Он новичок, сделавший первый шаг в мир большой литературы, и который пока что не уверен, надо оно ему или это был первый и последний раз. И вот он видит такую большую рецензию, переполненную ядом и желчью, и стало как-то обидно. Обидно за свои труды, бессонные ночи, пролитые слёзы, испачканные чернилами порванные листы. Человек, что написал это, совсем не знает его, не знает его историю, почему, как и зачем он начал писать, не знает, что сподвигло его пустить стихи в печать, и всё же написал вот это.       Сказать, что Чуя был поражён, озадачен и рассержен, значит ничего не сказать. — Да кто он такой, чтобы писать подобное? — Чуя поднял с травы журнал и ещё раз бегло пробежался по тексту. Как же омерзительно. И ведь это уже прочитало множество людей, а сколько ещё прочтут.       Акутагава забрал у друга журнал, который тот от гнева чуть не порвал в руках: — Он – Дазай Осаму, популярный и талантливый современный писатель. Входит в топ лучших писателей сегодняшнего дня по мнению дохера какого количества уважаемых людей. Обожаем миллионами читателей и в таком же тираже издаются его романы. Ты не знал? — В первый раз о таком слышу, — чем больше Чуя узнавал об этом мерзавце, тем большую неприязнь к нему испытывал. Вот же популярная мразота, нашёл к кому придраться. Что, на рыбу своего размера пасть не открывается? — Он и в правду известный тип, хотя и дохера загадочный, — Тачихара резко выхватил у Рюноске журнал и запихал его обратно в сумку Наоми. Нечего этой дряни мозолить глаза рыжему и доводить его до состояния чистой ярости. — В смысле? — Да забей, — Мичизу махнул рукой и, найдя свой учебник, решил вернуться к подготовке к сессии. — Просто забудь. Нечего забивать голову всякой хренью. — Уж прости, но не могу я сейчас не думать об этой херне. Меня буквально втоптали в грязь на всю страну, а ты предлагаешь просто взять и сделать вид, что я этого не видел? — Чуя не помнил, когда в последний раз его так сильно переполняло столько негативных эмоций. Злость, обида, раздражение, негодование и непреодолимая жажда разъебать в кашу рожу этому Дазаю. — Наоми, дай журнал. — Что ты собрался делать? — Акутагава схватил друга за руку, призывая сесть на место и не делать глупостей. Чуя был вспыльчивый, и в порыве мог не дров наломать, а целый лес повалить. — Хочу вернуть журнал Оде-сану. Он ведь сам просил.       Чуя протянул руку в сторону Наоми. Такого Чую она, как и остальные, кроме Акутагавы, видели в первый раз. Чуя был прямолинеен, временами колкий, не прочь крепким словцом кинуть в лицо, всегда уверенный в себе, когда нужно холодный и рассудительный, когда не особо нужно мог творить дичайшую херню. Чуя был разный: шумный в компании с выпивкой в руках, тихий и сосредоточенный на занятиях, громкий и упёртый в спорах, мягкий и уютный дома, внимательный к людям, честный с друзьями, но никогда, никогда Чуя не был разгневанным. Он бы таким и рад не быть, но этот ушлёпок Дазай со своей рецензией подпортил настроение знатно. Боги, как же чешутся кулаки ему набить ебальник.       Чуя летел по университету со всех ног. Он не замечал студентов, стоящих в коридорах, преподавателей, направляющихся к аудиториям, на кафедры или в кафетерий. Чуя не видел вообще ничего, он преследовал одну цель – ввалиться к Оде-сенсею и спросить, что же ему теперь делать? Чуя даже не рассматривал вариант, где ему ничего не нужно делать, он не сможет оставить всё как есть и на тормозах спустить Дазаю эту выходку. Ему элементарно гордость не позволит. Он что-то обязан предпринять, не важно что. Да, возможно глупо тягаться с писателем, что тебе не по зубам, но чёрт, тот же додумался напасть на начинающего лирика, с перспективой похерить ему всю писательскую карьеру, если вдруг он всё-таки решит этим заняться более серьёзно. — Ода-сенсей, — Чуя резко открывает дверь на кафедру, ищя глазами преподавателя. Тот в компании Анго и Ацуши пил чай с печеньками.       Чуя, тяжело дыша, подлетел к преподавательскому столу и с силой положил на него журнал. — Что мне делать? — А почему вы решили, что вам стоит что-то с этим делать? — Ода ставит на стол чашку, так и не запив печенье, и открывает для Анго нужную страницу, чтобы коллега понял о чём идёт речь.       Ацуши, любопытная морда, подсаживается к Сакагучи и через плечо читает рецензию. Брови мальчика молниеносно ползут вверх, а вот преподаватель только хмурится и поправляет очки. — Но ведь нельзя это так просто оставлять? — Чуя с силой ударил кулаком по столу, чуть не разлив чай из чашки куратора. Он даже не обратил на это внимания, впрочем, Ода-сан тоже решил тактично промолчать, мальчику сейчас итак тяжело. —Этот Дазай оскорбил меня и мои стихи на всю страну. — Начнём с того, что тебе следует успокоиться. Ацуши-кун, будь добр, завари Чуе-куну чай, — методист нехотя отрывается от статьи и спешит поставить чайник. — Садись.       Чуя слишком резко садится на стул, замечает взгляд куратора и всё-таки пытается взять себя в руки. Ода-сенсей прав – на горячую голову ничего не решишь, только ещё хуже сделаешь. — Осаму Дазай птица не твоего полёта, пока что, и то, что он вообще обратил внимание на твои работы, во-первых, довольно странно, а во-вторых, можешь расценивать как комплимент.       Чуя от такого заявления чуть не захлебнулся чаем.       Что блять? — Дазай прозаик, лирика не его конёк, так что рассматривать эту рецензию как конструктивную критику не стоит. — Это не особо утешает, — Накахара фыркнул себе под нос и уткнулся в чашку с чаем.       Ода улыбнулся такой реакции студента. — Это и не должно утешать. — А что насчёт комплимента? Это как понимать? — Дазай литературный затворник. Не выходит в свет на мероприятия, где есть шанс засветиться лицом перед камерами, не даёт интервью, отсутствует на презентации новых работ, никаких встреч с поклонниками, подписи книг. Для писателя его масштаба это довольно странно – литература давным-давно стала коммерческой отраслью, где множество людей пытаются заработать, при этом не вложив и минимума усилий. Дазай же в этом плане весьма консервативен – он пишет не ради денег, а ради того, чтобы писать. Но вместе с тем он безразличен к произведениям, написанным не им. — Попахивает нарциссизмом, — Чуя взял печенье из упаковки, что ему пододвинул Анго-сенсей. — Будь это нарциссизм, он бы не прятался от ненужных глаз, — Анго поправляет очки и просит Ацуши ещё раз включить чайник.       Чуя молча смотрит сначала на одного преподавателя, потом на другого и в его голове что-то щёлкает. — Значит мне должно льстить, что из всего разнообразия современной литературы он обратил внимание на меня, просто потому что ему на всех плевать? — Именно, — Ода-сан ставит пустую чашку на стол и улыбается студенту. — Значит твои стихи его чем-то зацепили. — Чем конкретно они его зацепили, он красочно расписал вот в этом, — Чуя как-то обречённо махнул рукой в сторону лежащего на краю стола журнала. — Я не это имел в виду. То, что написано в журнале, совсем не передаёт то, что он подразумевал на самом деле. Я практически уверен, что причина не такая уж и поверхностная, как может показаться на первый взгляд. Смею предположить, что его зацепил не стиль написания, а содержание, посыл, эмоции, что вызывают твои стихи.       От слов куратора легче совсем не становилось. Никакой своей исключительности он чувствовать не стал, наоборот, этот человек ему ещё более опротивел. Это как-то неправильно, Чуя не знает его ни лично, ни заочно. Он вообще только сегодня услышал эту фамилию, хотя оказывается она у всех на слуху. Как он мог пропустить мимо себя его произведения, Чуя понять не мог. — Если ты хочешь что-то сделать, то продолжай писать. Ответить ему также ты не сможешь, нет должного уровня влияния. Так что не обращай внимания, публикуйся дальше, если ещё хочешь. — Рассматривай его писанину как чёрную рекламу, — Анго благодарно кивает Ацуши и засыпает в чай несколько пакетиков сахара. — Теперь твоё имя у многих на слуху. Есть вероятность, что после этого с тобой захочет связаться более крупное издательство. — Я как-то об этом совсем не подумал. — Вот и подумай на досуге. Знаешь, Чуя-кун, у нас на четвёртом курсе учится одна студентка – Йосано Акико, она тоже пишет лирику и несколько раз печаталась. Могу вас познакомить, я у их потока куратор. Она с тобой может поделиться опытом публикации, в какие издательства лучше обращаться поэтам. Может быть полезно. — Буду очень благодарен, Анго-сенсей. — Тогда завтра после третьей пары подойди к кафедре.       На следующие несколько минут повисла тишина. Ацуши-кун вернулся к работе и что-то активно печатал на рабочем компьютере, Чуя завис в своих мыслях и пытался под другим углом рассмотреть сложившуюся ситуацию. Ода и Анго правы. Лично он сам ничего не сможет противопоставить этому мудаку, зато может этим нагло воспользоваться. И с Йосано нужно будет пообщаться, она наверняка даст парочку полезных советов. — Ода-сан, у меня появилось ещё несколько новых работ. Вы не могли бы их посмотреть? — Конечно, буду только рад оказаться в числе первых читателей. — Я, пожалуй, пойду, — Чуя поставил пустую чашку на стол и поклонился преподавателям, — Спасибо, что выслушали и помогли советом. И спасибо за чай. — Всего доброго, Чуя-кун, — куратор вежливо улыбнулся студенту и проводил его уходящую фигуру взглядом. — Надо будет поговорить с Дазаем, — лицо мужчины вмиг стало серьёзным. — Признаться, такого низкого поступка я от него не ожидал, — Анго взял в руки методичку и планшет – через десять минут у него последняя на сегодня пара. — Я не думал, что он всё ещё читает хоть что-то. Обычно эти журналы нетронутыми в мусор скидывает, — Ода взял в руки телефон и написал Дазаю сообщение с предложением о встрече в баре. — Анго, ты ведь сегодня свободен вечером? — Сегодня свободен. — В восемь в Люпине тебя устроит? — Более чем, — преподаватель вышел из кабинета, до начала пары оставалось всего-ничего.       Ода отправил сообщение и, не закрывая приложение, задумался о чём-то своём. Через какое-то время звук уведомления вернул мужчину в реальность. На удивление, Дазай оказался совсем не против встретиться и выпить, что было довольно странно – в последнее время мужчина совсем скис, и Ода думал, что его придётся силком вытаскивать из дома.       «Вот и встретились два одиночества» — Ода мысленно вздохнул, прекрасно понимая, что был прав. Дазая зацепило, ему впервые оказалось не всё равно, и именно поэтому он не смог остаться в стороне. Да, лирику он не любил и не признавал, но та же самая Йосано в своё время писала у него курсовую работу и ничего. На её стихи у него была весьма ожидаемая реакция – хорошо замаскированное безразличие, а тут он что-то предпринял и это что-то было не самым разумным.

***

      Настроение было ни к чёрту с самого утра. Утром Дазаю позвонил Мори-сан и скомандовал лететь в издательство быстрее пули. Судя по его тону и дате на календаре, прошли сутки с выпуска в продажу того самого журнала, где должна была быть опубликована его рецензия. Осаму с детской и непосредственной надеждой до последнего верил, что его импульсивный порыв останется незамеченным главным редактором, но куда уж там. Чтобы Мори и что-то не знал о действиях своего протеже, да ни в жизни. Дазай вообще не удивится, если вдруг окажется, что в его доме стоят скрытые камеры по паре штук в каждой комнате, чтобы босс был в курсе всех его телодвижений. Это было бы в некоторой степени даже разумно, предпосылки для такой крайней меры были.       Вчера в баре его отчихвостили друзья. Всё прошло довольно мирно и цивильно, но по взгляду и тону Оды и Анго было видно, что они не только расстроены, но и в некоторой степени злы. На вопрос почему они так сильно переживают за судьбу парня, друзья не ответили, но сказали, что поступок Дазая мягко говоря хуёвый, а лирика у юного поэта весьма и весьма интересная. В начале вечера поведение друзей и их переживания казались Осаму странными и подозрительными, но после четвёртого стакана виски ему стало всё равно.       Не успел Дазай зайти в кабинет босса, тот швырнул ему в лицо глянцевый журнал и потребовал объяснений. — Ты понимаешь, что своей выходкой нарушил наш контракт? — Огай сложил руки в замок, пытаясь их как-то держать при себе, иначе он сорвётся и треснет писателя. — Чем ты думал? — Во-первых, да, знаю, что нарушил контракт, но уверен, что с этим можно что-нибудь сделать. Во-вторых, я ничем не думал. Это был сиюминутный порыв, и я о нём нисколько не жалею. — Не жалеешь? — голос мужчины стал угрожающим. — Ни капли, — Дазай вернул журнал на стол босса и сел в кресло напротив. — Если бы не эта, как вы её называете, выходка, я бы не дописал главу.       Шатен достал из сумки распечатанные страницы и передал их редактору. — Здесь больше чем глава. — Да. Если быть точнее, то три. Четвёртая в процессе, но на ней мои силы иссякли.       Мужчина, как обычно, пробежался глазами по страницам, отложил бумаги на край стола и сосредоточился на Дазае. Этот молодой мужчина сводил его с ума, честно. Осаму был невозможен во всех смыслах этого слова. Его характер, образ жизни, взгляды, привычки, странное хобби, всё это выходило за рамки, и Мори чувствовал, что, когда его чаша терпения закончится, он собственноручно свернёт ему шею. — Ты только что признался, что лирика Накахары твой новый источник вдохновения? — Я бы это так не называл, — Дазай поморщил нос, как будто босс ему сейчас сказал что-то очень мерзкое. Собственно, для Дазая само это предположение было мерзким. — Его работы вызвали во мне отвращение и негодование, не более. Как может быть источником вдохновения образец лжи и фальши? Этот Накахара очередной горе-писака, играющий чувствами сердобольных читателей. Должен отдать ему должное, он прекрасный лицемер, так правдоподобно передать чувства печали, тоски и одиночества, что сквозят из всех щелей его работ, просто браво.       Мори глубоко вздохнул и закрыл глаза. Вот что ему с этим делать. Вроде бы взрослый человек, а ведёт себя как дитя малое, обидевшееся на то, что кто-то кроме него на самом деле способен испытывать подобные чувства и так искренне об этом писать. А может быть Дазай прав и этот парень на самом деле пишет ради денег, потому что легко заработать на произведениях, вызывающих душевные переживания и чуть ли не страдания, в то время как остальные жанры продаются не в таком большом тираже, конечно же за теми редкими исключениями, когда написано что-то действительно выдающееся. Произведения, вызывающие боль и слёзы, всегда в спросе. — Я запрещаю тебе отдавать в печать хоть одну строчку из нового романа. — Я и не собирался. Умирать в муках от ваших рук… Как представлю, — писатель аж передёрнулся. Если уж и умирать, то быстро и безболезненно, а Огай его будет мучить до скончания веков. — Поэтому по-быстрому начёркал небольшой рассказ. Так, ничего серьёзного.       Мори тяжко выдохнул и протянул руку. Мужчина следил за каждым издаваемым словом писателя, и не позволит отдать в печать третьесортному журналу какое-нибудь позорище, но небольшой очерк на несколько страниц был весьма неплох, за такое не стыдно. — И это, — Огай потряс в руке страницами, — не отменяет того, что ты нарушил контракт. — Но я нашёл выход.       Редактор смотрел на него усталым взглядом как на нашкодившего ребёнка. Вроде бы и любишь, и ничего катастрофичного не произошло, но вроде бы и надо наказать, чтоб неповадно было. Беда в том, что Дазай урок не запомнит, как обычно пропустит мимо ушей, если только не предпринять что-то экстраординарное. — Знаешь, после того как мне в руки попал этот номер, мне стало интересно, что же у тебя вызвало такую волну негодования, и я решил прочесть работы Накахары, — Огай сделал драматичную паузу и слегка поднял уголки губ. — Мне понравилось. В этом парне что-то есть. Феномен, конечно, звучит слишком громко, но, если его взять под крыло, как тебя в своё время, на выходе получится поэт со своим собственным стилем письма не свойственным Японии. Ты так не думаешь? — Нет, я так совсем не думаю, — Осаму понял к чему клонит босс и это ему совсем не нравилось. — Как хорошо, что главный редактор у нас не ты, — Мори откинулся на спинку кресла, с удовольствием наблюдая на мрачнеющее лицо писателя. — Если парень согласится издаваться у меня, а его новые работы будут как минимум на том же уровне, я буду вынужден сказать тебе и твоей выходке спасибо. — Зачем вам это, Мори-сан? Вы так меня наказываете? — И это тоже, но прежде всего я заинтересован в новых перспективных авторах. Алмаз точится алмазом. Один у меня уже есть, не исключаю, что Накахара станет вторым.       Переубедить босса не было никакой возможности. Его решения всегда верны и точны. Дазай не может вспомнить ни одного случая, когда бы выбор Мори понёс вред издательству, у мужчины будто бы врождённое чутьё на выгодные сделки и перспективных писателей, но до последнего хотелось верить, что в этот раз мужчина ошибся. Всё, что оставалось Осаму, смириться с тем, что какой-то неизвестный поэт потенциально будет издаваться в самом крупном издательстве Японии и поспособствовал этому он сам. Какая ирония.       Настроение ни к чёрту. Хочется то ли выпить, то ли повеситься. — Я могу быть свободен, Мори-сан? — Конечно. Дазай, несмотря на то, что у меня на столе лежат три главы, ещё далеко до конца романа, а у тебя сроки. — Я в процессе. — Не сомневаюсь, но всё упирается во время, а у тебя его не осталось. Если творчество Накахары действует на тебя так плодотворно, мне не составит труда несколько месяцев подряд печатать его на главных страницах. — Я допишу в срок, — почти рыча. А ведь Мори действительно может, щёлкнет пальцами и имя парня будет пестрить то тут, то там. Отвратительно.

***

      Вечерняя Йокогама была прекрасна. Стоило на улицы опуститься тёплым летним сумеркам, как город обретал необъяснимое очарование. Загорались яркие неоновые вывески магазинов и баров, на летних верандах кафе и ресторанов блестели тёплые жёлтые гирлянды, город наполнялся запахами и звуками, которых не было жарким днём.       Дазай любил такой город: яркий, шумный, быстрый, живой. Ему нравилось бесцельно бродить по улицам и всматриваться в лица прохожих, слышать обрывки чьих-то разговоров и додумывать диалоги в голове, нравилась музыка, доносящаяся из открывающихся дверей, когда из магазина или ресторана выходили посетители. По вечерам ему хотелось жить, но не сегодня. Сегодня он бездумно бродил по улицам, петляя в рандомных направлениях, не обращал внимания на людей и машины. Один раз его даже одёрнула за руку пожилая женщина, когда он по невнимательности чуть не перешёл оживлённый перекрёсток на красный.       Дазай сам не заметил как пришёл к стенам родного университета. Несколько минут шатен смотрел в окна педагогически-гуманитарного крыла, где-то в библиотеке всё ещё горел свет – скоро сессия, студенты в библиотеке ночуют. Сам Дазай в своё время так не усердствовал, материал он мог просто прочитать – спасибо эйдетической памяти, да и вообще успеваемость его не особо интересовала. Будь его воля, он бы бросил университет, нежных чувств к учебному процессу Осаму не питал, но он дал слово Мори-сану, а значит должен был закончить, причём закончить с отличием.       Вообще, если бы Огай его не нашёл и не взял под крыло, прах Дазая уже давно бы лежал под землёй. Он бы умер от алкогольного отравления или СПИДа, или от удачной попытки суицида, или из-за передоза – когда Мори впервые встретился с Осаму, тот подсел на лёгкие наркотики. Под кайфом легче думалось, писалось и жилось. Мори предложил ему сделку – Дазай завязывает с наркотиками, переезжает вместе с ним из Токио в Йокогаму, полгода лежит в реабилитационном центре, в апреле поступает в университет и оканчивает его с отличием, а Мори в обмен на это предоставляет парню приличное жильё, скромное финансирование, возможность печататься в его издательстве и самого Огая в качестве наставника. К тому времени Осаму не имел ничего: все связи с семьёй были порваны, из Токийского университета его отчислили, жил он в убогой комнатушке в убогом районе, а денег едва хватало на арендную плату и продукты. Терять было нечего, а солидный человек в чёрном пальто предлагал новую жизнь полную перспектив. В целом, Дазаю плевать на свою жизнь, но за эту соломинку почему-то решил зацепиться. Иногда, когда его в очередной раз накрывает и он берёт лезвия в руки, Дазай думает, что зря согласился тогда, но во все остальные дни он рад тому, что из него получилось. Мори сумел вылепить из него подобие человека. Огай проделал большую работу.       Ноги устали от ходьбы, а желудок неприятно ныл от голода. Недалеко от университета есть кофейня, куда он на последнем курсе часто забегал перед парами за кофе и после пар пофлиртовать с милыми бариста. Сейчас он преподавал в университете пару дисциплин и жил в противоположной стороне от тёплого и уютного местечка, но иногда, когда у него было окно, забегал туда за кофе и чем-нибудь сладеньким.       Запах свежесваренного кофе и тёплой выпечки приятно встретили шатена, когда он подошёл к бариста сделать заказ. За стойкой стоял невысокий парень и что-то сосредоточенно читал. Его огненно-рыжие волосы были собраны в высокий хвост, на шее красовался чокер из чёрной кожи, а брови были сведены к переносице. Парень был так увлечён книгой, что не заметил подошедшего посетителя, который уже несколько минут смотрел на него. Дазай тактично покашлял, выдавая своё присутствие, но бариста его не услышал. — Прошу прощения, вы примете заказ? — Дазай наклонился к парню, чтобы их лица были на одном уровне.       Бариста от неожиданности резко подскочил. Увидев перед собой клиента, который очевидно стоит тут не одну минуту, парень резко побледнел из-за крайнего непрофессионализма, потом слегка покраснел от смущения и лишь потом взял себя в руки и дружелюбно улыбнулся. — Извините, — бариста отодвинул книгу на край стойки, не отводя глаз от Дазая. — Я немного увлёкся. Что будете заказывать? — Холодный латте и лимонный эклер, — Дазай с интересом разглядывал юношу. У него красивые глаза редкого цвета для Японии – лазурно-голубого. Да и вообще он очень симпатичный. Обслуживающий персонал в этой кофейне проходит какой-то кастинг, другого объяснения нет. — Вы будете здесь или с собой? — Здесь, — изначально Осаму планировал взять с собой. Недалеко от университета есть уютная аллейка, где он и планировал засесть на лавочке, но решение остаться в помещении было озвучено прежде, чем он успел понять, что сказал.       Юноша рассчитал Дазая и принялся варить кофе. Шатен мог расплатиться и сесть за столик, кофе ему бы принесли, но он решил задержаться у стойки. — Вы ведь студент? — бариста посмотрел на Дазая и быстро кивнул. — Скоро сессия, готовитесь к экзаменам. — Осаму указал на книгу. — Нет, это художественная литература. Для общего развития, так сказать. — И что же читаете? — «Воспоминания» Дазая Осаму*, — бариста налил кофе в стакан и принялся выкладывать десерт.       Дазай был приятно удивлён. Он не часто встречает людей, читающих его работы, да ещё так сосредоточенно. — И как вам книга?       Юноша пожал плечами и поставил перед ним заказ: — У меня пока ещё нет полного представления, я прочитал только половину. — На мой взгляд эта работа входит в список посредственных, есть намного лучше. Почему вы решили начать с неё? — Потому что она первая, — рыжий ответил на вопрос так легко и естественно, что показалось будто это самый правильный ответ, другого и быть не может. — Интересный подход, — Дазай ухмыльнулся и отпил свой латте. Садиться за столик резко перехотелось, с бариста было интересней. Народа в кофейне немного, большая часть посетителей студенты, а так как у тех экзамены на носу, им не до распития кофе. Студенты сидят по домам и зубрят материал. — Вы так читаете работы каждого писателя? — Нет, обычно я читаю те работы, которые мне интересны, но тут особый случай, — брови посетителя поднялись вверх от удивления. Чуя решил немного прояснить ситуацию. — Это долгая история, о которой я не хочу рассказывать.       С одной стороны, Дазаю было приятно, что он «особый случай», с другой - юноша сказал это с таким отторжением, что не оставалось сомнений, была б его воля, он бы сжёг эту книгу и все имеющиеся экземпляры. — Видимо, история не особо приятная, судя по вашей интонации. И всё же, вы прочли половину, какое-то мнение о работе у вас уже успело сформироваться, — ему действительно было интересно мнение парня, что странно, потому что ему всё равно на то, что о его работах думают другие. Было всего три человека, чьё мнение имело вес: Мори, Ода и Анго.       Он писал не для людей, а для себя. Литература – его отдушина, единственный безопасный способ отчистить голову. Когда он ставил последнюю точку, на душе становилось значительно легче, он начинал чувствовать себя живым. — Ну, если в нескольких словах, то «не моё, но познавательно». Мне никогда не нравились автобиографии, хотя и понимаю, что это лучший способ узнать автора. К тому же, как мне кажется, автобиографию можно писать, когда ты уже чего-то стоишь, когда твои работы и имя говорят сами за себя. Когда читатель ещё не взял в руки книгу, а уже понимает, что прочтёт стоящее произведение. Дазай же автобиографией сделал свой первый роман. Очевидно, что он пытался его замаскировать, но тут каждое слово так и кричит «это я, всё моё, но об этом знаю только я, так как остальным ума не хватит догадаться». На мой взгляд, это слишком высокомерно. Что же касается самого письма, написано весьма живым языком, читается легко, хотя и видно, что работа первая – язык весьма посредственный. Учитывая его репутацию, более чем уверен, что в последующих работах это исправилось, но в этой чувствуется неопытность и сыроватость речи. — С чего вы взяли, что это автобиография? — Дазай был весьма удивлён. Комментарий о стиле письма он пока решил пропустить, тут парень был прав. —Я нигде не видел информации о его семье, чтобы иметь возможность сопоставить действующие лица. — Просто я чувствую, что это автобиография, понимайте как хотите, — бариста пожал плечами и усмехнулся. — Друзья сказали, что писатель затворник и никто ничего не знает о нём и его жизни. Забавно, что о своём прошлом он написал в первом произведении. А вы считаете, что это просто роман с вымышленными персонажами, написанный от первого лица? — Я уже и не знаю, что считаю, — Осаму усмехнулся. — Какую литературу вы любите? — Мне нравится любая, но особую любовь питаю к французской поэзии, — на словах «французская поэзия» юноша чуть ли не мечтательно улыбнулся, а вот Дазай испытал лёгкое разочарование. Такой милый парень и с таким плохим вкусом. — Судя по-вашему выражению лица, вам либо не нравится Франция, либо поэзия, либо всё сразу. — К Франции я равнодушен, а вот к поэзии… — Дазай нахмурился и встряхнул головой, как будто само слово «поэзия» вызывает у него головную боль, от которой он пытается избавиться. — Как вы сказали «не моё», к тому же неинтересно.       Столь пренебрежительное, почти на грани отвращения, отношение к его любимой лирике, Чуя воспринял чуть ли не как личное оскорбление. Второе за два дня. Да что ж это такое. — И чем же вам не угодила лирика? — голос стал заметно жестче, с нотками стали. От приветливой улыбки не осталось и следа, а взгляд молниеносно стал холодным и в какой-то степени враждебным. Слишком резкая перемена в настроении.       Бариста оказался интересным. — Если я буду в подробностях выражать свою мысль, то закончу к завтрашнему вечеру, но, если кратко, поэзия, любая, кто бы её не представлял, для меня всегда будет стоять на ступень ниже прозы, — Дазай, глядя прямо в глаза юноше, откусил свой эклер и запил кофе.       Было интересно наблюдать за бариста, у него оказалась очень живая мимика. Парень мог ничего не говорить, но Осаму по его лицу прочитал, каким отборным матом его покрыли. А сколько злости и оскорблённости в этом холодном взгляде – красота. Похоже, выводить из себя поэтов и тех, кому они нравятся, стало его новым хобби. Настроение вмиг поднимается. — Я с вами не согласен. Выразить мысль в стихах намного сложнее, чем начёркать несколько страниц. Необходимо соблюдать темп, стиль, рифму. Это не так-то просто. — Написать цельное произведение на триста-шестьсот страниц с чётким сюжетом и продуманными персонажами, которых необходимо раскрыть не только сложнее, но и показывает профессионализм, в то время как сочинять стишки может каждый, — Дазай продолжал всё так же мило улыбаться, чем выводил из себя парня ещё больше с каждой секундой. — А как же Пушкин, со своим Онегиным? Виктор Гюго? По-вашему, написать роман в стихах проще, чем, да хотя бы эту же самую книгу? — Чуя подцепил пальцами лежащий на краю стойки роман Дазая. В этом действии парень сумел выразить намного больше, чем мог бы сказать.       Теперь уже и Дазай начал раздражаться. Если недовольство рыжего было в какой-то степени очаровательно, то одним движением руки парень задел его гордость. Да, «Воспоминания» была весьма посредственной книгой, но это его книга, его труд в котором между строк была описана его жизнь, а на такое сложно закрыть глаза.       И всё же, как бы Дазаю ни хотелось опустить парня с его чёртовой безвкусной поэзией на дно, нужно было взять себя в руки. Они были не одни в кофейне, последние несколько реплик их беседы проходили на не самых тихих тонах, посетители начали проявлять к их дискуссии весьма живой интерес. Нужно было заканчивать, если они не хотели лишних проблем. Однако, если Осаму это понимал, то рыжего похоже вообще ничего не смущало, даже то, что он на работе, где ему положено мило улыбаться и быть дружелюбным. Если они продолжат, юноше могут сделать выговор или уволить, а потерять такого милого, интересного и забавного бариста было бы большим упущением. — Как жаль, что наши мнения диаметральны, — Дазай взял свой латте и надкушенный эклер, в последний раз улыбнулся парню улыбкой, что больше походила на оскал, и направился к самому дальнему столику у окна.       Дазай спиной чувствовал, как бариста прожигает его взглядом. Какой же он эмоциональный, совсем не умеет держать себя в руках. Или же умеет, но Осаму случайно затронул больную тему.       На несколько минут писатель задумался о том, кто этот парень, где учится и на кого, сколько книг прочитал, какие относятся в разряд любимых, не считая сборники стихов, а какие он больше не захочет и в руки брать. Но эти мысли задержались совсем ненадолго. Куда интереснее было думать о том, что возможно, когда он зайдёт за кофе в следующий раз, он снова попадёт на его смену и что же будет тогда? Это очаровательное рыжее создание будет ему мило улыбаться или же прожигать взглядом, как сейчас, мысленно проклинать и желать захлебнуться?