Повесть о нас

— Всем доброе утро, — Дазай с порога приветствует коллег, находящихся на кафедре.       На удивление утром в кабинете кафедры было не так много людей. До начала первой пары ещё целых тридцать минут, так что часть преподавателей либо ещё не пришла на работу, либо уже ушла в аудитории готовиться к занятиям. Те же единицы, что остались, завтракали, попивая кофе и в ускоренном темпе ели бэнто из ближайшего комбини. Так, например, Ацуши-кун сидел за рабочим столом, что-то активно печатал и с энтузиазмом жевал онигири. Ей Богу, иногда Дазаю казалось, что парня всю жизнь морили голодом и теперь он навёрстывает упущенное, потому что другого объяснения непрекращающегося конвейера еды за его рабочим столом Дазай найти не мог. Анго собирал материалы к занятию, у него первая пара, и пил кофе из фирменного стаканчика кофейни, где работал Чуя, Ода же сидел за рабочим столом и читал журнал с самым серьёзным и задумчивым лицом из всех, что может быть у человека поутру. — Доброе, Цушима-сан. А теперь, будьте добры, отойдите с прохода, я опаздываю, — Анго пулей вылетел с кафедры, при этом успев метнуть в Дазая весьма выразительный взгляд.       Дазай очень хорошо знал этот взгляд, он часто его получал от Анго в студенчестве. Сакагучи так на него смотрел, когда он что-то натворил, причём это «что-то» обязательно серьёзное. Что Осаму уже успел сделать не так с утра пораньше, он не знал, но не исключал, что что-то всё же успел, и ответ на этот вопрос наверняка знал Ода. — Что я уже успел натворить? — шатен бросил сумку рядом со столом, сел на стул и пододвинулся к коллеге. — Ещё ничего. Скорее всего это было предупреждение, — понятно, говорить Сакуноске не настроен. Во всяком случае в присутствии людей, не входящих в их маленькую компанию. Осталось подождать всего каких-то тридцать минут, перед тем как получить заслуженный или не очень нагоняй.       Выжидать в тишине Осаму не улыбалось, так что он решил сменить тему: — Что читаешь?       Ода глубоко вздохнул и поджал губы, что могло означать только одно – он раздумывает над своим следующим шагом, что было весьма интересно, потому что вопрос Дазай задал нейтральный, чисто для поддержания беседы. — Тебе не понравится, — Сакуноске закрыл журнал и протянул его другу. — Но ты всё равно скоро узнаешь, так что держи, читай.       Какое-то уж очень интересное утро у него получается. Сначала странный разговор с Чуей, от содержания которого Дазай охуел и теперь не знал, как прийти обратно в норму, теперь вот подозрительное поведение коллег. — Знаешь, я сегодня по дороге на работу не успел послушать гороскоп, но что-то мне подсказывает, что для близнецов сегодня звёзды сошлись в предвещании тотального… — слово «пиздеца» Дазай произнёс одними губами, глядя Оде в глаза. Из коллег в помещении остался только Ацуши-кун, но нехорошо некультурно выражаться перед своим кохаем.       Пожав плечами, Осаму взял протянутый ему журнал и посмотрел на обложку – «Бунгакукай», один из журналов корпорации «Бунгэй сюндзю». В этом журнале издавались рассказы, новеллы и первые главы книг самого Дазая. Он оглядел глянцевую страницу, но ничего интересного не увидел, кроме того, что в этом месяце у них конкурс дебютантов, но это Дазая совсем не волновало и не имело к нему никакого отношения. Значит что-то, что Ода и Анго не хотели ему показывать, но что он бы неизбежно узнал, находится чуть глубже. — Какая страница? — Десятая, — голос Оды был спокойный, но поза и взгляд выдавали волнение и напряжённость.       Осаму послушно открыл нужную страницу, даже не пытаясь предугадать её содержание.       Сердце пропустило удар.       В центре, крупным шрифтом, чёрным по белому, красовалось:

Накахара Чуя Утренняя песня Стены, жёлто-красный Вылившийся свет. Раз в вечернем дансинге… Тебя больше нет. Небо в коммелинах Мне молча шлёт ответ. Городок старинный мой, Тебя больше нет… Ветер по лесу гуляет, Память с ниточек срывает. В утро то неведомое Солнце на рассвете – это Небо, но не ты. Вдоль насыпи роса… У моей мечты выцвели глаза.

      Дазай прочёл стихотворение и поднял взгляд на Оду, что внимательно следил за каждым его движением, каждой эмоцией. Сам же Осаму не спешил что-либо комментировать, потому что не знал с чего начать. У него было слишком много эмоций и мыслей в голове. Например, он думал о Мори-сане, чёрт бы его побрал. Тот сдержал угрозу и взял Чую в печать, хотя Дазаю казалось, что он уже понёс достаточное наказание – каждый раз при встрече Мори тыкал его носом в тот случай, как непослушную собаку. Ощущения были отвратительные, крайне неприятно, когда тебя пытаются воспитывать.       Быть изданным в «Бунгакукай» престижно. Это как получить одобрение на свои работы от самого Господа Бога, потому что только избранные авторы, как сам Дазай, или самые перспективные новички Японии могли получить свою страницу в номере. Некоторые писатели пробивались в издательство не один год. В обширных и не самых важных кругах даже ходили слухи, что получить премию в области литературы проще, чем пробиться на обложку, но говорили так только серые посредственности с средним рейтингом и невысокими продажами. Те же, кто печатался в «Бунгакукай» хотя бы один раз, знали, что попасть туда крайне сложно, но можно. Нет ничего невозможного, если ты талантлив или усерден, а лучше всё вместе.       Чуя же попал в журнал почти за просто так. Если бы не та выходка, хрен его знает, когда бы его работы заметили и заметили бы вообще. Конечно же Дазай рад за своего мальчика, и он его обязательно поздравит с этим важным событием в его творческой карьере, но всё же… Если Чуя узнает, что его стремительное продвижение было подано с лёгкой руки Цушимы-Дазая, то опасения про папочку будут весьма обоснованными.       Что же касается содержания стихов… Дазай искренне прикладывал силы, чтобы воспринимать творчество Чуи хотя бы нейтрально, пытался сделать для него исключение, но пока что получалось не очень. Именно за это переживали Ода и Анго, что Дазай не справится с контролем и снова выкинет что-то, но на этот раз более серьёзное, так как теперь они знакомы лично. Переживали, что из-за личной неприязни Дазай испортит парню жизнь.       Нет, он не будет этого делать, даже пальцем не пошевелит в этом направлении, потому что теперь Чуя занимает особое место в его жизни. Конечно же он не скажет об этом друзьям, им пока что ни к чему знать такие подробности его жизни. Чуя – это глубоко личное и, возможно, самое лучшее в его жизни.       Пробежав глазами по работе ещё раз и пропустив её через себя, Дазай решил прочесть соседнюю страницу, где по обыкновению печаталась оценка работы:

«… что касается содержания стихотворения, то его тема — душевная усталость лирического героя. Образ «утра» здесь отнюдь не символ светлых надежд. Даже когда придет утро, и луч едва окрасит потолок в красноватый цвет, герой Накахары ничего не будет делать. Ему не слышно пенье птиц, его мысли обращены в прошлое, он прощается с мечтами о счастье, которым не суждено сбыться.»*

— Скажи, что не наделаешь глупостей, — Ода смотрел серьёзно, даже несколько грозно, как бы предупреждая, пусть только Осаму попробует выкинуть что-то на этот раз, он его отшлёпает как нашкодившего ребёнка. — А что я могу сделать? — Дазай перешёл на шёпот, чтобы случайно не привлечь внимание Ацуши, что с головой ушёл в работу. — Мори-сан грозился, что возьмёт Накахару, вот и взял. Уверен, что не за талант парня, а чтобы поставить меня на место. Та моя выходка ему дорого стоила во всех смыслах.       Говорить такое было нелегко, на языке оставалось горькое послевкусие, но не скажет же он Одасаку, что рад за Чую, что хочет для него только самого лучшего, даже если это противоречит его вкусовым предпочтениям и принципам. — Ты не будешь на этот раз писать никаких статей? — Одасаку, кому я буду писать? Собственному издателю? Только получив это письмо Мори-сан с одного удара отправит меня в реанимацию. Хотя…, — Дазай сделал паузу и задумался. В глазах появился пугающий блеск – дело не к добру. — У меня появилась гениальная идея. — Нет. — Что? Одасаку, но ведь ты ещё даже не знаешь, что я придумал. — Когда ты говоришь с такой интонацией, это не заканчивается ничем хорошим. Забудь, — мужчина отобрал у друга журнал, что тот теребил в руках.       В прошлый раз, когда у Дазая так блестели глаза, он откапал где-то старинный градусник и на радостях решил насмерть отравиться ртутью. К счастью, ртути в нём оказалось не настолько много, чтобы убить взрослого здорового мужчину, да и неотложную помощь ему оказали вовремя, но в больнице тот пролежал несколько недель, а дом был подвергнут тотальной чистке не только от опасных отходов. — Я хочу предложить Мори устроить спектакль. Чуя-кун будет писать, а я критиковать. Интерес к парню возрастёт на фоне нашего профессионального конфликта. Прозаики против лириков – вечное противостояние. Гениально же! — счастью Дазая не было предела. Это ведь была неплохая идея – пропиарить Чую за свой счёт. Конечно пиар получился бы чёрный, парень обзавёлся бы несколькими недоброжелателями, над деталями ещё нужно поработать, но вариант весьма рабочий. — Это ужасная идея, как я и говорил, — Ода сложил руки на груди. Весь его вид так и кричал о несогласии, а шёпот переходил на гневный хрип. — Почему? — Ты не понимаешь? — мужчина перевёл взгляд на методиста, что уже освободился и во все уши пытался услышать разговор двух старших коллег. — Ацуши-кун, ты уже видел новый выпуск «Бунгакукай»? — Что? — Ацуши попытался сделать незаинтересованный вид, как будто это не он сидел в пол-оборота от коллег и чуть ли не читал по губам. — «Бунгакукай»? Да, уже успел прочесть. В этом месяце они опубликовали работы Накахары-куна. Я ещё не успел его поздравить, но обязательно это сделаю, парень заслужил. А Куникида-сан, когда увидел, даже улыбнулся, представляете. — Нет, мне сложно это представить, — декан хоть и не высказывал открытого недовольства Дазаем, но со студенческих времён их отношения не то чтобы сильно улучшились. Да, Дазай был гордостью факультета в своё время, да, Куникида, превозмогая себя, приглашал его продолжить обучение в магистратуре, и да, когда ситуация с преподавателями стала патовой, он всё же набрал его номер и предложил работу. Но Куникида-сан ему никогда не улыбался. — Ацуши-кун, ты ведь знаешь, что Дазай Осаму издаётся в этом же журнале. Как думаешь, теоретически, если Дазай-сан решит продолжить их неравное противостояние, это будет хорошей идеей? Чуе-куну это понравится? — Нет, не понравится, — методист ответил не задумываясь. Тут не о чем было думать. — А если вдруг Дазай-сан как-то сделает так, что Чуе-куну предложат устроить спектакль и он будет и дальше писать свои гадкие статейки, а наш Чуя, если всё удачно сложится, в лучшем случае получит чёрный пиар. — Вы думаете Дазай Осаму настолько плохой человек, что решится так поступить с молодым и неопытным поэтом? — Учитывая прошлый опыт, мне кажется он вполне может опуститься до такого. Он известен и влиятелен, каким-то образом надавил на тот журнал, где в первый раз печатался Чуя. Я бы от него мог ожидать какой-нибудь гадости. Мне кажется, Чуе-куну будет очень неприятно, если вдруг такое произойдёт. Я, как его преподаватель и куратор, очень сильно переживаю за него.       Ацуши нервно заёрзал на стуле. Во всём этом разговоре он чувствовал подвох. Ода-сан редко говорил таким голосом, а то, что за весь их разговор Цушима-сан не вставил ни слова, вообще пугало. Это было похоже на нравоучение, будто бы Ода-сан пытается что-то донести до своего коллеги, и поэтому спросил его мнение. Ацуши не любил участвовать в нравоучениях, особенно своих семпаев. Как-то некомфортно что-то разъяснять старшему коллеге. — Чуе-куну это бы не понравилось очень сильно. Чёрная реклама ему не нужна, он достаточно талантлив, чтобы самостоятельно добиться успеха. Да и вообще, как вспомню, как он был зол в тот раз, — Ацуши смотрел то на одного коллегу, то на другого, пытаясь понять, правильно ли он подбирает слова. Этого ли ответа от него ждут. — Цушима-сан, вы бы не улыбались так, вас не было в тот день на работе. Вы не представляете, как он был расстроен и зол, когда вышел журнал с той рецензией. Он так вбежал на кафедру, что я подумал дверь с петель слетит.       Уж кто, а Дазай легко мог себе это представить. — К тому же, — Ацуши продолжил после небольшой заминки, явно обдумывая следующие слова. — Этот спектакль, как мне кажется, наоборот испортит ему карьеру как писателя. Он молод, неопытен, у него в публикации всего четыре стихотворения… — Четыре? — Дазай перебил парня. Он читал только три: два в первом журнале и один сейчас. — Опубликовали два стихотворения, второй на следующем развороте, — вклинился в разговор Ода, что всё ещё сидел мрачнее тучи. — Дай прочесть, — Осаму попытался вернуть журнал, но Ода вцепился в него мёртвой хваткой. Их небольшая борьбы продолжалась недолго, Дазай всё-таки вырвал несчастный кусок глянца из рук друга. — Зачем? Тебе всё равно не нравятся его работы, откуда столько энтузиазма? — Да, не нравятся, мне вообще ни один стих не нравится, но интересно, — пропыхтел шатен, открывая нужную станицу.       «Интересно» - редкое слово из уст Дазая. Сколько его знал Ода, до чужой литературы ему не было дела. Порой даже его своя не особо интересовала, а сейчас ему интересно стихотворение, с учётом того, что к лирике Дазай всегда питал лишь негативные эмоции. Оде всё-таки не показалось, что Накахара сумел что-то пошатнуть в душе друга. — … в эту ночь я спою: ла-ла-ла**, — последнюю строчку стихотворения Дазай произнёс шёпотом. Его лицо было внимательно и нахмурено. — Кто-нибудь объяснит мне, почему он выбрал этот образ? Работы пропитаны печалью, хоть выжимай. — Так вот в чём дело, — Ода устало выдохнул и закрыл глаза. С Дазаем никогда не бывает просто, особенно если дело касается его понимания. — Тогда наш разговор нужно начинать сначала и в другом русле. — А в каком русле он был сейчас? — Дазай смотрел на Оду и не понимал его. Что он такого сказал, что друг выглядел так, будто у него отлегло от сердца. — Сейчас мы с тобой разговаривали о том, что Дазаю Осаму просто так не нравятся стихи Чуи-куна, без какой-либо причины, и именно поэтому он тогда написал ту ужасную рецензию. Теперь, когда мы начали задаваться вопросом, является ли Чуина лирика результатом выбранного образа или нет, нам стоит вернуться в начало. Потому что, учитывая этот фактор, мы можем сделать предположение, что Дазаю не понравились стихи Чуи потому что они его чем-то зацепили, задели за живое. Если рассматривать проблему с этой стороны то, учитывая посыл работ Дазая и их общее настроение, мы можем предположить, что Дазай-сан понял, что кто-то кроме него может писать так искренне о своих душевных переживаниях. Может быть именно поэтому ему не понравилась лирика Чуи-куна, и он поступил так как поступил, и как может поступить в будущем.       Ацуши запутался в предположениях и выводах, окончательно потерял нить, но своё непонимание списал на то, что он не участвовал в начале разговора, так что ему простительно ничего не понимать. Что же касается Цушимы-сана, то он тоже выглядел как человек, не понимающий происходящего. Наверное, всё дело в сложных формулировках Оды-сана. — Не говори ерунды, Одасаку. Разве Дазай стал бы брать во внимание такую вещь как образ? Даже если бы ему это и было интересно, дело ведь не в этом, или не только в этом. Это же не главное. Посмотри на большинство современных писателей, они пишут о том, чего не понимают. Могут писать про чистую и бесконечную любовь, но при этом иметь за плечами четыре брака. Или писать про трудности воспитания детей и их значимость в жизни, а сами сделали по несколько абортов или же отдали своего ребёнка в приют. Люди пишут про духовность и моральные ценности, но при этом убивают, воруют, подставляют других людей. Образ – это всего лишь образ, и он практически всегда не имеет ничего общего с самим человеком, как бы хорошо его не прописывали и отыгрывали. — А что, если это не образ? Ты об этом не задумывался? — Не может быть. Я видел Чую-куна, я веду у него занятия.       Ода смотрел на него так, что Дазай начал сомневаться в своей правоте. Как-будто бы Одасаку знает что-то, чего не знает он и именно поэтому друг так уверен в своих словах. Сакуноске ни не секунду не сомневается в своей правоте, в то время как у Дазая в голове начали рушиться стены.       Это не может быть правдой. Дазай видел его на учёбе, работе, лично и в постельном контексте. Он видел Чую таким, каким никто из них даже представить не может, но тем не менее именно Дазай упускает что-то важное. Очень важное, если не самое.       Чуя совсем не похож на человека, пронизанного печалью. У него есть семья, друзья, рыжик безумно активный, у всех на виду, всегда первый, всегда лучший. Такие люди не умирают от пустоты, оставаясь наедине с самими собой, если только они не «сломанные», как Дазай. Но ведь Чуя не был сломанным. Накахара самый живой и искренний человек из всех, кого Осаму когда-либо встречал в своей жизни. — Он не похож, — совсем тихо, чуть ли не шёпотом, потому что страшно даже подумать, что в жизни Чуи могло случиться что-то настолько плохое, настолько трагичное, из-за чего его душа начала увядать. — По тебе тоже не скажешь, но тем не менее ты свою жизнь счастливой не называешь.       А ведь правда. Глядя на него и не подумаешь, что человек, который постоянно с улыбкой на лице, шутит и дурачится, вечерами сидит один в большом доме, топит пустоту в дорогом алкоголе и ищет спасение в смерти.       Чуя не может быть таким человеком, Дазай изучил его достаточно хорошо. — Что у него произошло? — голос был холодный и серьёзный. От привычной теплоты не осталось и следа.       Вот он – настоящий Дазай Осаму, сейчас сидел перед Одой и сверлил его взглядом. Человек с поломанной жизнью, не научившийся ни брать, ни отдавать тепло другим людям. Мужчина, считающий, что не достоин обыкновенного счастья, но мечтающий о нём. Душа, медленно, день за днём, умирающая в своём одиночестве, уставшая от себя и людей. — Не мне тебе об этом рассказывать, — Ода был строг и сдавать позиций не собирался. Считал, что жизнь Накахары, дело самого Накахары, только вот Дазай был с ним не согласен. С недавнего времени Чуя стал важным элементом его жизни, Осаму было далеко не всё равно, что с его рыжиком происходит. — Одасаку, — Дазай чуть ли не рычал на друга. — Это важно.       Ода смотрел на него так же непреклонно. Ни один из них не был намерен отступать. — Ацуши-кун, — Дазай повернулся к парню. Тот испуганным и загнанным взглядом бегал от одного коллеги к другому.       Простите, Ода-сан, но в данный момент стоит опасаться не вас. Цушима был похож на дикого зверя – дёрнись и разорвёт на части. — Это было в начале июня, — Ацуши опустил взгляд на свои руки, что нервно теребили края рубашки. Он чувствовал на себе два взгляда. Тот, что принадлежал Цушиме, был угрожающий, как будто если Ацуши неправильно подберёт слова, скажет не с той интонацией, его убьют на месте даже глазом не моргнув. Взгляд Оды-сана был пропитан сожалением и осуждением, будто он рассказывал сейчас самую большую и личную тайну, тем самым предавая кого-то очень важного. — Он с утра пришёл на кафедру, тут были Ода-сан, Анго-сан, Куникида-сан и я. Чуя-кун выглядел очень печальным и у него были красные глаза. Он хотел отпроситься домой, потому что… у него… у него умер младший брат. Я отвозил его в аэропорт и ему было так плохо, он всю дорогу плакал и извинялся за это. Именно поэтому он начал писать. Это вовсе не образ, ему на самом деле грустно. — Так что мне кажется, что Чуе-куну будет очень плохо, если Дазай Осаму снова сделает что-нибудь плохое. Мне бы не хотелось видеть Чую злым или печальным, и думать о Дазае как о человеке, в котором нет ничего человечного, — Ода говорил это не просто с упрёком. С осуждением. Он осуждал Дазая за его прошлый поступок, потому что незнание не освобождает от ответственности, потому что Дазай взрослый человек, который даже не пытался подумать о чужих причинах и чувствах.       Дазай закрыл глаза и шумно выдохнул, почувствовав себя последней мразью.       Он не знал и вероятнее всего узнал бы ещё очень, очень нескоро. Чуя никогда не рассказывал ему о своём прошлом, всегда избегал этой темы. Дазай думал, что это связанно с недоверием, но теперь появилась ещё одна причина – ему больно вспоминать. Очевидно, они с братом были очень близки и Чуя с трудом перенёс его потерю. Ему до сих пор трудно, он скучает и скорбит, и всё это прямым текстом отображается в его лирике, которую Осаму принял за наигранность.       Это не образ на бумаге, как ему казалось, это душа Чуи, которую он втоптал в грязь. Его стихи не просто слова, это намного большее. Чуя вкладывал в них всего себя, они его спасение. Лирика была отдушиной, чем-то, что успокаивает печальные мысли, гонит их прочь.       Они так похожи. Два сломленных человека, нашедших спасение в литературе.       Жестокая ирония.       Судьба, если ты есть, у тебя скверное чувство юмора.

***

      День проживался на автомате: пара, ещё пара, обед в кафетерии, выпить чай с коллегами, получить нагоняй от Куникиды и снова на занятия читать лекции. Правда, в его привычном расписании была не особо приятная переменная – Дазая грызло чувство вины перед Чуей и за это он злился сам на себя. Злился на друзей за то, что не сказали, хотя и не должны были. Они не знали, что на самом деле творится между Дазаем и Накахарой, и Осаму искренне не хотел их посвящать в происходящее, даже если весь остальной мир будет в курсе. Люди, не знающие Дазая, не будут ебать ему мозг, а эти двое похоронят заживо, потому что знают его слишком хорошо.       Дазай видел его сегодня на каждом углу, замечал чаще обычного, или же сам Чуя хотел быть у него на виду. Осаму смотрел на него и ему было противно от самого себя. Он бездушная тварь. И что хуже всего, Дазай прекрасно понимал, что если бы между ними ничего не было, если бы он не чувствовал к Чуе то, что чувствует сейчас, ему было бы всё равно на его историю, на его боль, печаль, чувство одиночества. Дазай бы не принял это во внимание, потому что ему не интересна жизнь посторонних людей. Дазаю всё равно на чувства людей и на них в целом. Исключения, конечно, есть, но их всего три.       Чуя сегодня был в настроении, от утренней хмурости не осталось и следа. Дазай видел, как к нему в коридоре подлетели друзья с поздравлениями, как подходили некоторые одногруппники и преподаватели. Среди преподов был Куникида, который выразил гордость за своего лучшего студента в этом потоке и похвалу от него Чуя воспринял с розовыми щеками – не каждый день самый педантичный человек говорит тебе, что ты молодец. Дазай видел, как в кафетерии к Чуе подошли Йосано и Рампо – его студенты с четвёртого курса, писавшие у него курсовые на третьем году обучения. Осаму не знал, что они общаются, но судя по тому, как девушка обняла Чую, а Эдогава пожал руку и похлопал по плечу, общаются они довольно плотно. И каждый раз, когда кто-то подходил к Чуе с поздравлениями, Дазай хотел искренне улыбаться, он рад, что у рыжика так много друзей. Чуя молодец, большой молодец. С лично-профессиональной точки зрения, конечно, такое себе, на любителя, но по-человечески Дазай испытывал гордость за своего мальчика.       Дазай тоже хотел быть тем человеком, что мог открыто подойти к Чуе и как Акутагава похлопать по плечу, или как Тачихара взъерошить волосы и при этом остаться с целыми руками. Хотел, как Наоми повиснуть на шее и чуть ли не визжать от радости на весь коридор. Но больше всего он хотел поцеловать Чую и на весь факультет, на все пять этажей, заявить, что его Чуя лучше всех, а потом долго извиняться за то, что он сделал, даже если парень вряд ли простит ему эту выходку. Не с его характером.       Дазай не может себе позволить этого. Он не имеет права даже стоять рядом со всей этой дружеской идиллией, потому что они не друзья. Он вообще непонятно кто для Чуи. Единственное, что Дазай мог себе позволить – отправить сообщение. Д: 10:16 «Поздравляю с первой крупной публикацией» Ч: 10:20 «Ты не удалил мой номер. Почему я не удивлён» «Спасибо. Не думал, что ты прочитаешь»       Дазай сидел на паре и совершенно непрофессионально пялил в телефон и боролся с ползущей на лицо идиотской улыбкой. Чуя ему отвечает, сидя на занятиях. Весь такой правильный, послушный и трудолюбивый Накахара сейчас нарушает правила эталонного поведения студента в образовательном учреждении, переписываясь с ним. То, что сам он поступает намного хуже, так как является преподавателем, воспользовался своим положением, дав студентам незапланированную самостоятельную работу, его не волновало. Д: 10:21 «Почему?» Ч: 10:23 «Ты же не любишь лирику, вот и решил, что не удостоишь мои работы своим царским вниманием»       Дазаю сейчас многого стоило не улыбаться во все тридцать два. Чуя такой Чуя, даже его поздравления нормально принять не может. Д: 10:23 «Я бы и не обратил, если бы не Одасаку – он мне показал. Сам я не читаю подобную прессу. Но это не отменяет того, что я рад за тебя» Ч: 10:24 «Кто?» Д: 10:24 «Одасаку – сокращение от Сакуноске Ода. Я его так называю со студенчества. Он не против» Ч: 10:25 «Подозреваю, что у него не было выбора»       На задних партах послышалось копошение и Осаму был вынужден оторваться от переписки. Кто-то очень смелый решил списать. Нет, у Дазая на парах такое не прокатывает, все студенты это знали, так что смелость уверенно списываем на глупость. — Сасаки-сан, прошу вас сдать работу. — Что? — девушка подняла на преподавателя свои большие перепуганные глаза и непонимающе хлопала ресницами. — Вы прекрасно знаете, что я не приемлю списывания. Жду вашу работу на столе. — Но я не списывала, — глаза студентки наполнились влагой.       Попасться у Цушимы на списывании – автоматически получить отказ в пересдаче работы и плюс один дополнительный вопрос на экзамене по теме. Все студенты в аудитории перевели взгляд на Сасаки, что бессмысленно пыталась отстоять свою невиновность. Всё равно не прокатит и получит девушка свой заслуженный «неуд».       Студентка на негнущихся ногах подошла к преподавательскому столу и положила работу. Дазай проводил её взглядом, осмотрел студентов, что моментально уткнулись в свои работы, и вернулся к переписке. Д: 10:34 «Так на чём мы остановились?» Ч: 10:37 «На том, что у меня пара и ты меня отвлекаешь. Если у тебя окно – пиздуй на все четыре и найди чем себя занять» Д: 10:37 «Вообще-то у меня сейчас занятие» Ч: 10:38 «И ты позволяешь себе сидеть в телефоне? Охуенный препод»       Дазай всё-таки улыбнулся. Он прекрасно представлял с какой интонацией, мимикой и жестикуляцией это скажет Чуя. Он выучил парня слишком хорошо. Д: 10:38 «Могу себе позволить. Сколько у тебя сегодня пар?» Ч: 10:44 «Зачем спрашиваешь?» Д: 10:45 «Раз ты занят на выходных, и увижу я тебя лишь в пятницу на паре, решил не упускать возможность и перенести наше свидание на сегодня» Ч: 10:50 «Сегодня я занят» Д: 10:50 «Завтра?» Ч: 10:50 «Тренировка» Д: 10:51 «У тебя слишком плотный график» Ч: 10:52 «А тебе, видимо, заняться нечем. Сиди, работай!»       Близился конец пары, студенты дописывали работу, перепроверяли ответы и не спеша приносили их к столу преподавателя. Дазай оторвался от переписки и следил за перемещением тел в аудитории. Никто не решался подбросить другу записку или черновик с ответами, желающих повторить судьбу Сасаки не было.       Занятие закончилось, студенты, кроме Сасаки, что сидела на своём месте и, очевидно, хотела договориться с преподавателем, быстро выходили в коридор. Дазай начал собирать вещи, когда ему пришло оповещение. Ч: 11:10 «Если тебе так неймётся, я постараюсь выкроить время на следующей неделе. Но ничего не обещаю!»       В груди потеплело. Со стороны Чуи было очень мило постараться найти время в своём пиздец каком переполненном графике. Найти время на их первое официальное свидание.       Это означает, что Чуе не всё равно. Д: 11:11 «Напиши мне, если у тебя получится» — Цушима-сенсей, — когда в аудитории не осталось ни одного студента, Сасаки решилась подойти. — Прошу простить меня за списывание и позволить переписать работу.       Девушка низко поклонилась преподавателю. Неожиданно Дазай понял, что рядом с Чуей начал смягчаться, потому что сейчас ему самую малость было жаль её. Умом Сасаки не блистала, училась средненько, но, несмотря на неожиданно проснувшуюся жалость, давать поблажек Дазай всё равно не станет. Сделай он сейчас исключение для одного студента, остальные в лучшем случае обозлятся. Ему это нахер не сдалось, девушка того не стоит. — Я вас прощаю, но переписать работу не позволю. У меня не так уж много требований и обо всех вам известно. — Я не успела выучить тему на сегодня, а работа была незапланированная, — Сасаки стояла в слезах. Нет, с ним такое не прокатит, женские слёзы не его слабость, как и любые другие слёзы. — Это ваши проблемы, — телефон завибрировал в кармане, уведомляя о пришедшем сообщении. — Вы могли провалить работу и позже прийти подготовленной и переписать её, но вместо этого вы решили испытать судьбу. Что ж, вам не повезло. — Может быть мы сможем с вами как-нибудь договориться?       Чем и как она собралась с ним договариваться, Дазай не знал и даже думать не хотел, потому что это было просто смешно. За проваленную самостоятельную работу предлагать… Что? Деньги? Дазай богат, деньги ему не нужны. Из-за них у него вообще сегодня чуть не произошёл конфликт с Чуей. Договориться натурой? Осаму осмотрел студентку с ног до головы. Да, девушка симпатичная, может быть он бы и захотел с ней переспать, только вот сейчас она его не привлекает. Никак. Вообще. При одной мысли о близости, у него перед глазами всплывает образ Чуи вчера ночью. Кроме рыжика ему больше никого не хочется. Ей было нечего ему предложить. — Нет, Сасаки-сан, не сможем. И лучше бы вам покинуть аудиторию, пока я не начал задаваться вопросом, не доложить ли мне об этом декану.       Разговор был окончен. Дазай достал из кармана телефон, где в чате висело непрочитанное сообщение. Ч: 11:13 «Ок»