Они учились жить

Знаете, закрывать наркопритон дело диаметрально противоположное благородному. Аня испытала на себе. Мало того, что нужно было притворяться тем самым нариком, который за новой дозой пришел, так ещё и охранники попались довольно шкафоподобными. Огромные, злые, а морды (да-да, не лица) похожи на бульдогов. Большая часть русского населения сказала бы: «Поцеловались с самосвалом» Ужасно было от них. Жутко даже, хотя Гром раньше мало, кого боялась, но этих она сторонилась. И не спроста — руки у них и впрямь тяжелые и чуть ли не железные. Кулаки хорошо так проехались сначала по лицу, рассекая бровь и губу, потом четко отправили два хука под ребра, отбивая их напрочь. Одним словом — всё пошло как-то не сказочно. Ну Аня бы другое слово подобрала, но что-то мне не хочется расчехлять её словарный запас старорусских словечек, которые использовали шаманы, чтобы отогнать злобных духов — по сути мата. Но Гром не была бы ментом, если бы сдалась после нагоняя от грозных охранников: позвонила Дубину, вызвала наряд, и всё, птичка в клетке. Она справилась. Не знаю, на жутком адреналине или же на каком-то другом вечном топливе (как оказалось потом — невечном), но Анна уверенной походкой зашла в управление, такими же четкими шагами прошла в кабинет к Прокопенычу, уселась на стул напротив, не жалуясь на боль в теле. Стоило Федору Ивановичу заговорить о деле, незваная гостья сказала «привет». Она ручкой помахала и села рядом, вытягивая наружу внутренние органы и выкачивая все силы к черту. Аня пишет рапорт, а рука своей жизнью живет. Сводит все мышцы в длительных и непонятных судорогах, аж пальцы выкручиваются. Вместе с вспышками сильных ударов этих шкафов из наркопритона, неприятные ощущения, как кипятком, окатывали всё тело, начиная от нывших ребер, заканчивая кончиками пальцев рук. Вид у Анны был не из лучших: разбитая губа и пару ссадин на скулах и бровях, с запекшейся ржавой корочкой; нос разбитый, точно сливой созревшей, на лице красуется; костяшки на руках все в мясо — кожу она содрала на них изрядно. А это только то, что одежда не скрывает. На самом деле, страшно представить, что там под майкой и джинсами, потому что утробно выли ноги, а на джинсах расплывалось бордовое пятно — резанули перочинным ножом. По внутренним ощущениям, девушка влила в себя бутылок пять вина. По внешним же, Аню переехали фурой, грузовик меньше тут не подходит. Устало и как-то безжизненно она перебирает пальцами свободной руки по столу, что-то отстукивая. Прокопенко смотрит на воспитанницу с такой жалостью, точно на щенка, которого кинули на улицу, потом просто произнося: — Анютка, тебе бы мужика найти, а-то ведь совсем все мозги из тебя вышибут, — он вытягивает бумажку из-под рук подчиненной — Иди-ка домой, дальше я сам! — Да, ладно, — серые глаза вымученно провожают начальство. — Аня, иди домой. У тебя завтра отгул — девушка хотела возразить, но ей «цыкнули» — Всё, топай домой, чтобы я тебя завтра не видел В любом другом случае Гром бы спорить начала, всё сама бы доделала, но сейчас сил нет, от слова «совсем». Голова ещё так не кстати стала кружится. Сгребая остатки себя, майор полиции приставочным шагом направляется на выход, краем глазом замечает, что на часах где-то около десяти вечера. Она чертыхнулась про себя и смазала кровяную дорожку с уголка губ: «Бл@ть, Сережа же дома!» — она с громким хлопком стукает ладонью по лбу. В стандартной ситуации, Аня бы осталась в участке, закрылась в обезьяннике и уснула бы, подложив под голову куртку. Однако сейчас обстоятельства поменялись — дома есть взрослый ребенок, который должен быть под присмотром. А она сейчас не то, чтобы поговорить не может, ей ногами шевелить сложно, а до дома ещё дойти надо. Гром волнуется: у её сожителя и так всё плохо с восприятием, а она сейчас вся разукрашенная придет, свалится на диван и уснет. Вся такая беспомощная, слабая и без сил. В голове одно крутится: «Лишь бы не напугать» А Сережа первые рывки стал делать. Не такой зашуганный по квартире ходит, разговаривает уже с большей охотой, шутки стелет и спокойно улыбается, даже в офис съездил один раз, чтобы забрать ноутбук, конечно же под присмотром Ани — одного она бы его не за какие коврижки не отпустила. Они даже спорили на эту тему: Гром выиграла, чем самоутверждалась весь день. Преодолевая два квартала с лишним, смотря на незасыпающий город и светящиеся такси, Аня всё же доплелась до заветной парадной. Дальше ждало испытание по сложнее — лестницы, черты бы их побрал. Каждая маленькая ступенька четкими глухими щелчками отдавалась в груди и ногах. Последняя ступенька засчитывается как личная победа. Осталось совсем чуть-чуть: придумать, как вставить в замочную скважину ключи и не свалится прямо на пороге. Гром достает ключи, как-то старательно и очень долго целится в замок, еле попадая. Проворачивает дважды влево, аккуратно выуживает железный путь домой. Легонько, стараясь чтобы вообще ничего не было слышно, она открывает дверь. Майор, сделав первые шаги, прислушивается, может, уснул сам, а ей только одеяло поправить и скрыться до утра. А на следующий день отек спадет, и она не будет так ужасающе выглядеть. Но нет же, слышатся откуда-то с дивана усталые постукивания по клавишам, а в голове одно: «Чертов Сережа! Никакого режима нет у человека…» Аня небрежно скидывает на полку в прихожей связку ключей, а дальше самое интересное начинается… Чтобы обувь снять, нужно пополам согнуться, а ребра уже воют белугой, только и остается думать, как с подоконника не шагнуть вниз, но девушка самоотверженно наклоняется, кряхтя и охая, снимает ботинки. Следом начинаются испытания с курткой. Плечевые суставы вообще не работают, а от боли голова кругом опять идет, и в глазах мутнеет. Сжав желваки и зажмурив глаза, Гром стягивает кожу с плеч, скрипя зубами. Она после как-то облегченно выдыхает — самое ужасное позади, дальше по списку, обработать раны и лечь спать, может даже в одежде. Гром продолжает свое путешествие по квартире, ухватившись за правый бок — уж очень сильно он болел. Первой станцией стал диван напротив того, где сидел Разумовский. Она развалилась на мебели и откинула голову назад, громко и надрывно выдыхая. Определенно нужно было передохнуть. Сережа увлеченно что-то печатал, краем глаза лишь заметив, что хозяйка квартиры пришла, но он не обратил внимание на её лицо. В конспирации помогли тусклые лампочки, которые еле светили и иногда перемигивались друг с другом. Только, когда Аня была перед ним, он заметил эти кровавые мазки на её лице, ужасно вычурно подчеркивающие женский свод лица. Парень с громким хлопком захлопнул девайс и уставился на соседку: — Аня, ты как? — «Сережа, и так понятно, что хреново, зачем ты спросил?» — Да нормально. Отлежусь завтра, и всё в норме будет, — она прячет глаза в полу, потирая пальцами переносицу — врет. — Помощь нужна? — Сергей говорит встревоженно, а где-то на колене подрагивает рука. Он почему-то вспоминает Олега, сразу же. В детском доме у Разумовского репутация среди сверстников держалась где-то под плинтусом. Волков же ходил рядом, сторожем, не давал в обиду никому, а кто и посмел это сделать — быстро за это отвечали. Поэтому Сережа знал, что такое ссадины и знал, как за ними ухаживать. Почему изнутри рвалось желание помочь Ане — потому что она была, как Олег. Хотя Разум не хотел их сравнивать, но похоже они делали одно и то же: помогали «рыжему чуду» и не давали никому обидеть. Вот так вот задумавшись, он пропустил тот момент, когда Анна героически пыталась доплестись до кухни, но попытка остановилась так же быстро, как и началась — девушка ухватилась за ногу, сжимая её где-то выше колена, и откинулась обратно на диван. Она перебирала весь свой сквернословный словарный запас, который только был. И у Сережи где-то выстреливает, что пора и ему подключаться, потому что всё как-то не очень «сказочно». Он взволнованно подскакивает с места, оказавшись перед Аней на корточках, держа за колени. Парень суетливо осматривает фронт работ, стараясь не смотреть в глаза напротив, — всё ещё боится увидеть там безразличие к нему. Однако, спустя секунду он ощущает теплую ладонь на своей и медленные поглаживания: — Герой, всё нормально. Я сама, — но усталость полуприкрытых глаз читалась наперед. — Нет, Аня, не сама. С ума сошла? — боковым зрением замечает на своих пальцах алую влагу. — Где аптечка? После её ответа, где-то внутри Сережи проснулась «заботливая мамочка», роль которой раньше была предназначена Анне, но сегодня стоило поменяться. Парень, пока они шли до ванной, в которую он отправил девушку сам, бурчал что-то понятное только ему. Аня, сквозь боль, отключила часть мозга, отвечающую за распознавание речи, она лишь расслышала: «Вот потом и лечись от галлюцинаций, после того как они без толку на рожон лезут». Гром хотела кинуть смешок и как-то отшутится, но со вдохом для смеха вступило в ребрах. Смыв с себя грязь, остатки этого дня, запекшуюся кровь, Аня натягивала домашнюю одежду, которую предусмотрительно, аккуратно сложив в стопку, принес Сергей. Человеком он был приличным, поэтому всё то время, пока в ванной шумела вода, Разум сидел и ждал. Терпеливо ждал, когда может продолжить ворчать. И в конечном итоге: она сидит перед Сережей на кресле и слушает нотации от самого Разумовского, улыбаясь от осознания забавности данной ситуации. — Чего ты улыбаешься? — бережно смоченным бинтом парень обрабатывает скулу. — Никогда бы не подумала, что ты ворчать умеешь, как бабка. Ай, больно же, — она только хотела отвести чужую руку, но вовремя отмахнулась. — Терпи теперь, — он продолжил поглаживать кожу куском бинта. — Ты злишься что ли? — Аня смотрела снизу верх с усмешкой в глазах. Он злился. На этих уродов из наркопритона, про который Гром рассказала. На нее злился, потому что переживает. До дрожи в руках волнуется каждый раз за нее, когда она на работу уходит. Постоянно в голове роятся мысли: «а что, если?». Да какое к черту «если»? Привязался Сережа к ней, страшно ему, потому что уберечь не может ото всех этих громил, против которых Гром без задней мысли борется. А уберечь-то хочется, ведь такой человек, как Анна, должна жить и радоваться, а она на амбразуру грудью. Да и не переживет Сережа уже, наверное, если Аня станет ещё одной тенью его воспоминаний, как Олег. Нет-нет-нет, даже думать он об этом не хочет. В нем впервые за несколько лет просыпается это странное желание защитить. Говорила же, они многому научатся друг с другом. Он готов стать сильнее, чтобы сохранить Аню, готов, кажется, на многое. «Как эти великие романтики говорят: Горы свернуть.» — он кажется готов и на это, лишь бы Гром была цела и невредима. Смешно же, до поджилок в груди смешно, они же знакомы всего-то с месяц, а уже готовы глотки порвать друг за друга. Если Аня видит Сережу просто ребенком, то Сережа видит Аню взрослым ребенком, бесстрашным и немного нерациональным. Он привык к тому, что всё делает из логических побуждений. Смысловые цепочки он тоже умеет проводить, и смысл в поступках Сережа тоже может видеть, но смысл Ани для него за семью печатями. Парень устал гадать, на кой черт она рискует собой, поступая вообще-то, как эгоистка. Разумовский думает, что может она сама расскажет: — Аня, вот скажи мне, почему каждый раз я не вижу в твоих действиях логики? — Обидно вообще-то, — она вскинула брови, сразу же их опустив — Логичный ты мой, а преступников ты никак больше не поймаешь. — отдыхает, переводя дыхание — Не буду рисковать: помрем в грязи действий этих уродов. — С твоими аналитическими способностями ты могла выбрать любой другой путь. Зачем подставляться? Ради чего? Он отступает на шаг назад и заглядывает в серые глаза, подсвеченные тусклым освещением. У неё глаза похожи на графит, переливаются так же на свету, отблескивая перламутром. В слух Гром ничего не говорит, но Сережа видит в них какую-то глубокую истину, которую он понять пока не может. Не сводя взгляда, девушка закусывает нижнюю губу. Она нервничает, внутри щебечет другая причина, почему майор всё же рискует. Боязнь раскрыть заветный смысл сжимает узлом нутро, холодком проходя по каждым органам. Аня играет желваками и щелкает пальцами. А этот звук от стен отражается и становится ещё громче, накаляя обстановку до ужаса. Они смотрят друг на друга и знают, что нужно поговорить, но каждому страшно. Никто ничего никому не расскажет. — Аня, я тоже живой человек. И ты живая, — Разуму важно показать, что она может ему верить, как он ей — Ты можешь рассказать… После этих слов у неё будто рычаг сорвали с предохранителя. Она намолчалась уже за десяток лет своей жизни. И громко выдохнув, Аня начала свой недлинный, но до боли информативный диалог, который Сергей, к несчастью, понимает, точно свой монолог слушает: — Знаешь, когда перестаешь чувствовать себя живым, ты определенно ищешь любые способы вернуть то чувство собственной жизни. И примерно тогда же я потеряла смысл, нахрена я вообще здесь?! — она спросила об этом напряженный воздух вокруг, а Разумовский продолжает слушать — И единственным якорем осталась работа, а адреналин в драках заставляет хоть что-то чувствовать. И хрен с ним, что это отбитые ребра. Не жалей меня только… «Ну так же нельзя» — наивно и так по-детски кричит голос внутри Сережи, а парень губы поджимает и понимает, что это единственный путь, который у неё был. Он отвел свои глазищи обеспокоенные, посмотрев на настенные часы. Время было уже двенадцать. Оба вымученные и хотящие спать, соседи стоят перед друг другом, рефлексируя внутренний поток информации. — А если мы найдем друг для друга смысл жить? — мужские жилистые ладони охватывают своим холодом горящие из-за ободранных костяшек женские руки — Аня, ты не обязана рисковать собой, особенно если тебя дома ждут. На этих словах два небесных огонька так встревоженно посмотрели на Гром, они будто пытались передать ещё больший смысл фразы, чтобы она поняла, как стала дорога. От глаз сереженых у Ани внутри что-то за трепетало. Волнами по всему телу стало расплываться тепло, начиная с сердца. Она от неожиданности рот приоткрыла, захотев что-то возразить, но получилось у неё слабо, совсем не получилось. Кошками скребет в груди чувство вины, она же обещала Разумовскому, что они вместе справятся, а она продолжает лезть на рожон. И как-то стыдно становится даже. Как вовремя на щеки выпали пряди русых волос, так аккуратно скрывающие румянец на щеках. Анна взгляд прячет, смотря себе на живот, но всё-таки в груди тепло становится. Она чувствует заботу, которая майским медом на душу ложится. И ей так хорошо становится, что даже боль от ребер отступает, и кожа не так саднит. Сережа всё ещё держит Аню за руку, мягко поглаживая и стараясь не задеть пострадавшие костяшки. Он потом поможет ей до кровати дойти и приляжет рядом, что-то бурча себе под нос. И Гром, вся пластырями обклеенная, будет так дурашливо улыбаться, слушая всё такие же мелкие и шуточные угрозы: — Я тебе путевку в санаторий оплачу скоро. Кажется, я даже знаю, что подарю тебе на восьмое марта… — Сережа, ну хватит уже. Крапочится он — А что? Вместе поедем Они впервые осознанно ложатся вместе. Ну как ложатся, садятся пока, облокачиваясь спиной на изголовье кровати. Разумовский сам инициативу проявляет, помогает устроиться удобно, чтобы тело не болело, и одеяло поправляет, по самые руки. Следом, точно кот, устраивается у Ани под боком, чтобы она голову могла положить на плечо: — Тебя откормить надо. Что же ты костлявый-то какой?! — шепотом ворчать уже она начинает. Гром прекрасно знает, что Сережа не костлявый, а очень даже с мышечной массой, но сухой и жилистый весь, ужасно. Лопатки и ключицы торчат, сухожилия и косточка на запястьях отчетливо проглядываются, а ещё на белой коже так видно каждую венку. — Давай мы с этим потом разберемся. Спи давай, — голову она всё же кладет и глаза закрывает. — Чудо моё рыжее… — шепчет она, да так, что расслышать практически нельзя, но Сережа слушает и слышит. Он не устоял перед её непосредственностью и такой детской в данной момент беззащитностью, повернул к ней взгляд, долго осматривая пластыри на женском лице. Потом, словно без этого он не уснет, аккуратно и очень бережно паренек прислонил свои сухие губы ко лбу Ани, немного прождав в таком положении. Закрыл глаза и думает, обговаривает всё в голове, дает обещание, простое такое до одури и всеми понятное: «Мы найдем друг для друга смысл жить, я обещаю» Он возвращает голову в привычное состояние, и тут же опускает её на русую макушку. Они так и уснули вместе, сцепив руки. За ночь ни один высвободить ладонь не пытался. Они так счастливы внутри, что визжать хочется, залезть на крышу и прокричать громко-громко. Им впервые тепло ночью. У Сережи не мерзнут лодыжки, а у Ани нос и руки. Разморило их от того насколько хорошо может быть, отчего и спят крепко. Очень крепко…