Они учились жить

Аню раздражала Сережина работа. Примите это как факт, ведь она не откажется от этого ни на секунду, даже если будет стоять под дулом пистолета. Её бесили все эти постоянные переговоры. Марго, жужжащая над ухом уже на протяжении недели, и шестеренки внутри мозгов Разумовского, которые она скоро услышит наяву. Точнее, как они со скрипом будут двигаться. «Обвалили сервер…» — сказал как-то Сережа и уткнулся обратно за компьютер. Гром дальше разбираться не стала, всё равно мало, что поняла бы, но это «обвалили сервер» затянулось на неделю. Майор уходила на работу — Сергей уже работал, она приходила домой — всё ещё надрывалась Марго, предлагая варианты решений. И сегодняшним вечером Аня пришла домой, стянула плащ и кроссовки и услышала до дрожи бесящие постукивания по клавишам. Девушка долго терпела, прекрасно осознавая, что на «Вместе» держится весь рунет, по словам самого Сережи. Прекрасно знала, что это детище загубить нельзя. Но вот «отец» этой корпорации плохо понимал, что его состояние второй ракетной скоростью катится в п… Тут мысль Гром обычно прерывалась — она всё ещё пытается оставаться на плаву. Анна, злобно закатывая глаза, проходит дальше в комнату, скрывается на кухне, ставя чайник. Прибор щелкает, и она заваривает чайные листы (пришлось купить, а-то запасы с ночными посиделками быстро иссякли). Предусмотрительно готовит на двоих, приносит и ставит возле Сережи его кружку, которую она заботливо выделила специально для него — личную. А он, забывая немного подождать, пьет так и обжигает язык, смешно скривившись. Аня, примостившаяся напротив и всё ещё хотевшая остаться с грозным выражением лица, не удерживается от легкого смешка. Мимолетным взглядом Разум выпрашивает тишину, мол «специалист по безопасности звонит, чего ты ржешь?» Гром, подняв руки, умолкла, но на Разумовского продолжала глазеть. Сережа, когда работает, — интересное и увлекательное зрелище. Пока по телефону разговаривает, вычерчивает в ежедневнике какие-то геометрические фигуры. Да так аккуратно, что любой учитель по математике позавидует. «Зачем я математику вспомнила?» — Аню от собственных мыслей передернуло. Разумовский пока думает — модель для рисования всевозможного спектра эмоций. На мониторе буковки за циферки заскочили — хмурит свои фигурные брови и морщится. Слушая Марго, заламывает пальцы или надевает на них резинку. Как оказалось, у него таких много, Сережа и на Гром успел натянуть одну — красненькую. Кстати, идеи, внезапно пришедшие в его рыжую головушку, он спешно записывал в блокнот. В подчерке его Анна мало, что разбирала. Он мелкий, обрывистый и иногда очень плотный. Однако то, что Разумовский посреди обеда мог резко вскочить и побежать за ручкой, было забавным. Гром находила это забавным. Она его не понимала, да и в общем-то и не надо было, Сережа сам всё рассказывал. А его идеи иногда были недосягаемы до Ани. Для неё он гений и герой. Так и появились эти прозвища. На обед позвать, помочь с чем-то попросить, или немного побурчать, Гром всегда кричала «гений». Девушке нравилось, как это звучит, а Сережа будто бы и не замечал вовсе. Слышал зовут кого-то — шел на звук. И этот бы вечер прошел соизмеримо тем, что ускользнули за отговоркой «Обвалили сервер», но кажется у Ани явно другие планы. Она уже более пристально смотрит на Разумовского и чертыхается внутри, да так, что черти в Аду перевернулись от услышанного. У Гром желваки произвольно сжимаются от раздражения. Чертов гений сидит с компьютерным загаром, который работает отнюдь не как солнечный. Кожа становится с каждым днем всё бледнее и бледнее. Мужские глаза красные, с полопанными капиллярами, зашуганные. Рыжая макушка вся лохматая и не уложённая. Аня и подумать не могла, что у Сережи волосы волнистые и рядом с челкой вьются — всегда с укладкой ходит. Губы, искусанные под натиском переживаний, опухли. А рядом стаканчики картонные из-под кофе валяются. «Где он их только берет?» В общем понятно было одно: у Сережи на левом плече примостилось эмоциональное выгорание, а на правом нервный срыв. Сидят на нем, ножки свесили и мотают ими из стороны в сторону. Аня их образы представить не может — не обладает такой бурной фантазией. Однако в чем она уверена, это то, что эти посланники Ада сто процентов со зловещей ухмылкой пялятся на них. От этого Гром опять поежилась. Надо спасать гения. — Эй, великий разум России, отвлекись уже от своих технологий. Ты ел хоть сегодня? — за вопросом Аня решила скрыть свои истинные намерения. Сережа изумленно на неё смотрит, потом огни свои ультрамариновые отводит. — А чего ты зенки прячешь, а? Сережа, ну я же просила по-человечески, следить хотя бы затем, чтобы ты ел… — Аня, — голос стал виноватым. — Что «Аня»? Я уже тридцать лет «Аня». Я волнуюсь же. Всё, выключай свою шарманку, и эту тоже, — Гром пальцем вверх ткнула, намекая на Марго — И собирайся. Сегодня ужин будет на свежем воздухе. Следом было красочно описано три стадии принятия. Сначала пришло отрицание: — Аня, милая моя, я не могу. У меня разрабы на связи, куда я их? — в ответ гулкое «завтра» — А завтра может быть поздно… — Разумовский, черт бы тебя побрал! Ты бледнее, чем бумажный лист «Снегурочка». Так что давай быстрее. На самом деле вся работа уже сделана, а Сережа просто опасается людей на улицах. Он привык гулять на балконе своей высотки — очень удобно и нет людей. Сейчас все будут лезть, нарушать их с Аней личное времяпрепровождение. Разума потряхивало от этого. Но он знал, что с Гром не забалуешь, а ещё то, что она упрямая, и ей Сережа всё равно проиграет и пойдет с ней. Выхода не было. Пришлось согласиться на торг: — Может просто форточку откроем на кухне, и я посижу рядом, обещаю?! — Сережа, давай не торгуйся со мной, как бабка на рынке. Оденься лучше теплее… Внезапно для всех подключилась Марго, которая резво и так непосредственно глаголила из телефона: «Сергей, уровень кислорода в вашей крови ниже среднего. Вам следует прогуляться. Работа вся завершена, дальше я могу справиться сама» — Во-во, машина дело говорит. Идем, Сереж! — Гром самодовольно ухмылялась, смотря на Разумовского, досадно поджимающего губы. Принятием было то, что Сереженька стоял в прихожей, натягивал пальто на свою теплую серую кофту с капюшоном. Потом неохотно обувал кеды, долго перебирая в руках шнурки. Он делал так, пока Аня блуждала по дому и проверяла окна, захватывая с кухни мусорный пакет. Надо совмещать приятное с полезным. В нашем же случае полезное с полезным. Гром оглядела паренька в последний раз и, кажется, растаяла. Хоть злоба была наигранной, волнение же — нет, но ворчать Аня больше не могла. Женские губы расплылись в мягкой улыбке и заглянули в виноватые глаза визави: — Ну чего ты так? Вечерний Питер — это прекрасно, — она взглянула на часы — Время одиннадцатый час, людей на улицах мало. — Мало, но они же есть, — всё же Сережа застрял на стадии торга. Его лицо состроило выражение детской несправедливости, и как некстати на глаза упала челка, от чего вся ситуация стала забавнее и умильнее. — Нет их там. Тем более там, где мы будем гулять, людей точно нет. Аня аккуратным жестом натянула на рыжую макушку капюшон и заправила челку за ухо. Её приводило в какой-то невозможный восторг то, как Разумовский реагирует на её тактильные знаки внимания. В первую неделю он был смущен от такого, потом стал привыкать, а в последние дни сам тянется за каждым поцелуем в лоб, за каждым поглаживанием, и теперь совершенно не может без её объятий. — Тем более, я с тобой. После этой фразы Сережа чуть выдохнул, ведь и правда, кто к ним подойдет, да и какое ему дело до других, когда он с Аней. Он опять невольно сравнил её с Олегом. Тот тоже выводил его из душной комнаты общежития и заставлял дышать полной грудью вечерним Питером. Разуму казалось, что эти двое бы подружились, был бы только Волков жив. Стоило им только выйти на улицу, как Разум остановился, жмуря глаза. Гром встревоженно покосилась на него и хмурила брови, а потом с громким щелчком по лбу, подумала про себя: «С кислородом же проблемы». Заботливо она довела паренька до лавочки, усадила, вновь поправила капюшон, который так раздражающе слетал. Предупредив тихим «Я скоро», ушла выкинуть мусор. А Сережа всё пытался привыкнуть к концентрации кислорода. Долго-долго дышал носом резкими и быстрыми вдохами, но в конечном итоге привык. И самый первый полноценный вдох запомнился благословенным озарением — отпустило гулко болящую голову, перестали тремором трястись руки, а глаза вновь увидели яркие картинки. Состояние было таким, будто бутылка дорогого алкоголя ударила в голову, а Сережу так знатно разморило. Когда Аня вернулась, он уже был готов к новым свершениям. Она видела. Рассмотрела, что сожитель полной грудью дышит, в словах не суетится, смотрит взглядом отстраненным, но довольным. В душе яркой ручкой поставила галочку на против пункта «Заставить полюбить гулять». Петербург встречал впервые теплым ветерком и по-настоящему хорошей погодой. Прохлада, такая приятная и обволакивающая, тормошила волосы ночных гулен, заставляя просто чувствовать. А в голове так пусто, наконец-то, никаких мыслей. Только радость расползалась по всему телу теплом, взяв начало где-то в районе сердца. Спустя несколько сотен метров прямых пешеходных переходов, закоулков, поворотов прямиком во дворы, пара вышла прямо на крышу одного из старых домов Питера. Попутно заглянули за шавермой — Аня всё-таки Сережу ужинать взяла. Они уселись прямо на землю, прислонившись к теплому карнизу крыши и просто молчали. Вот Разум сидит, дыша полной грудью, жует лаваш с мясом, голову назад закидывает и смотрит на небо, будто в первый раз видит, хотя, казалось бы, жил в небоскребе, из которого буквально можно небо рукой потрогать. А Аня смотрит на него и так простодушно улыбается, словно на что-то очень теплое. Искренне так радуется за него, ведь это редкое время, когда Сережу ничего не тревожит, по крайней мере, он так выглядит. Следом видит его счастливые глаза. Он смотрит на нее так, как будто она ему весь мир показала, другую жизнь открыла. И вот парнишка сейчас правда на ребенка смахивает. С какой-то особой внимательностью он осматривал всё, что было рядом. На солнце таращился, не боясь сжечь глаза. А в голубых огнях звезда так красиво переливалась жидким золотом, окрашивая сами зрачки в небесно-синий. И волосы медные ветер ворошил, складывая из них подобия гнезда — капюшон всё-таки слетел. Гром молчала, как-то заинтересованно выискивала глазами всё новые детали в Разумовском, но всё ещё была в восторге от его детской восторженности. Ей приятно льстило, а может благородно радовало, что она смогла показать Сереже что-то новое, что приведет его в такое чувство эйфории. Парень молчал тоже, не нарушал этой, точно священной, тишины. Наслаждался ею, наслаждался даже тем, что мысли в голове, набухающие, словно дрожжи в тесте, остались позади и их почти не слышно. И весь этот тотальный покой казался забвением, но якорем реальности стала Аня. Она всегда показывает всю суть настоящего, именно того, что всё то происходящее — реальная жизнь. Сереже от этих слов хорошо до безумия. А хозяйка его спокойствия сидит вся расслабленная, так глупо и простодушно улыбается навстречу закатному солнышку. Она будто пытается прочувствовать каждое покалывание уходящих лучей, словно они последние. С аппетитом откусывает кусок шавы и стирает каплю соуса рукавом. А Сережа впервые замечает, что Гром волосы распустила. Темно-русая копна развивается по ветру, доводя свой прелестный аромат. Аня мылась детским шампунем с ромашкой: он был дешевым, а ещё таким знакомым. И глаза серые, с первого взгляда совсем невзрачные, стали самым ярким источником света и добра. Разум был готов тонуть. А ещё Сережа видит насколько Гром ему доверяет: у неё детство быстро закончилось со смертью отца, и свои сокровенные желания она прячет, но с теми людьми они выползают; А Разумовский-то и рад оказаться тем, кто «тот» и «свой», ведь у самого в жизни ни разу такого не было. Всю жизнь изгой, всю жизнь никто не доверяет, всю жизнь никто не любит. А Аня любит. Всей душой своею маленькой, неказистой, с чем Сережа со вскриками поспорил бы, любит. Заботится, ценит, любит и доверяет. В этом вся Аня. Аня для Сережи — песни старого русского рока где-то в час ночи, когда у последней выходной. Аня в ворчливых замечаниях, по поводу холодных лодыжек Разума. Аня в пьяных разговорах о смысле справедливости и детстве. Аня в бесцеремонных закинутых на мужские колени ногах, когда рассматривает новое дело. Она в смехе на всю квартиру, от которого сверчки стрекотали в груди. Аня в наспех собранных пучках, в жарке картошки вечером. Аня живая на все сто и триста процентов. Гром доказывает Сереже, что жизнь в мелочах, и счастье от жизни тоже в мелочах, каких-то простых и незатейливых, но очень-очень теплых. Простоты в жизни Разумовского явно не хватало. Всю жизнь бежит куда-то, от одного достижения к другому, пытаясь забыться. Сначала чертов приют, о которым Сережа пытается не вспоминать, следом студенчество — вот оно ему нравится. Анина квартира напоминала об этом периоде жизни, сверху до низу. Сереже нравился этот запах старенькой коробки, он напоминал об общежитии. О том, как он ночами напролет писал первые коды «Вместе», о том, как к сессии готовился, а потом ещё и к диплому с госэкзаменами. Студенчество было хорошим временем, веселым, а самое главное продуктивным. Потом он об этом аромате чудесном забыл, но пришла Аня и забрала с собой. И вот стало пахнуть также: пуховое одеяло, отдающее советским порошком, и наволочки такие же на подушках. «Ах, где мои двадцать» — думал Сережа и крепко засыпал. Ему вообще нравилось в этой ветхой квартирке: антураж, который не был таким простым и минималистичным, как в башне; кровать без ортопедического матраса — да, спина поболела несколько дней, но потом ко всему привыкаешь; хлопковое постельное белье было особо любимым: в него хотелось кутаться, зарываться в нору и спать долгим сном. И всё вроде бы так неряшливо, но так по-домашнему уютно. А после Ани желание простоты в жизни стало острым и первостепенным. — Эй, гений, — с набитым ртом, но с таким счастливым тоном начала Гром — Вкусно тебе? — Угу, — не отвлекаясь от еды, Сережа ответил — Аня, а ты как детство провела? Подтерев нос рукавом, Анна вопросительно взглянула, потом откусила ещё. Парень осекся, мол слишком рано для таких откровений, уж думал, что вечер весь своим глупым вопросом испортил. Скукожился, давя в себе чувство вины. Странное и гнетущее неловкое молчание встало между ними, но Гром ответила: — Да нормально. Как все! — с какой-то досадой сказала она об этом — Папка работал, а маму я не помню, честно говоря. Хорошо училась в школе, старалась по крайней мере. На шахматы ходила, потом забросила правда. В тринадцать на самбо ушла. — шмыгнув носом, Аня продолжила — Летом на дачу к Прокопенычу. Велосипед, речка, друзья. Да всё, как у людей, совершенно обычно. А тебя то, за что в детдоме невзлюбили? Сережа, погоняя мысли внутри себя, посмотрел на Аню и со спокойной душой выдохнул — нужно рассказать ей. Она своя, она близкая, где-то внутри голос Олега отдавался эхом: «Аня хорошая, мне нравится» — Да ну я не отличался не физической подготовкой, не яркой фантазией, чтобы издеваться над животными или другими ребятами. Я много читал и мало говорил. А еще рисовал, — дожевывая кусок лаваша, Разум отвернулся снова к тонкой полоске уходящего солнца — Они писали на краях тетради всякую нецензурщину, а я в это время рисовал Венеру. Я помнил её по картинкам из книжек разных, по открыткам. Потом мы в Эрмитаж детским домом поехали. Я так уезжать оттуда не хотел. — Слушай, а давай сходим на выходных?! — с уверенным энтузиазмом, неслыханном ранее от Ани, она проговорила. Только от одного слова о предложении у Разума внутри все затрепетало от неловкости. Лицо от улыбки чуть ли не перекосилось, если бы Серёжа не одним уголком губ улыбался, исподлобья глядя. А глаза такой светлой и искренней благодарностью наполнились, залились предвкушением и радостью. — Потом можем ещё куда-нибудь заглянуть. Я вообще-то тоже искусство люблю. Да вот времени нет им наслаждаться, да и куда мне майору полиции в искусство?! — вопрос был задан в пустоту, а Серёжу это зарядило небывалой энергии всё Гром рассказать. — Анечка, я покажу всё тебе. И расскажу обо всем. Чего ты отнекиваешься своим званием? Одно другому не мешает, — с юношеским азартом он сжал ледяными пальцами теплую женскую ладонь. — Ну вот и сводишь меня. А те придурки, которые измывались над тобой, — Аня смущенно отвернулась, пытаясь скрыть играющие желваки — Просто придурки. Её всегда до зудящих поджилок бесили такие индивиды. Каждый раз хотелось подойти и вмазать каждому — в ее школе тоже полно таких было. Но Серёжу другое заставило заулыбаться, даже в таком легком предложении, а Аня все равно поддерживает. Старается уберечь от хмурых мыслей, не дать хандре превысить свой уровень. «Но вот зачем ей это всё?» — покоя этот вопрос не давал. — Аня, зачем ты меня к себе взяла? — отстраненный и чуть боязливый голос прорезался сквозь позитивный конец прошлой темы. — Ну вот глупый вопрос задал, — Гром уставилась на него и руку его крепче сжала, поверх его ледышек — Как же, Серёжа, надо было, м? — ждет, смотрит на него с напором и молчит, но он тоже молчит, ответить боится — Я тюрьмы наши знаю. Из них обратно дороги нет, а уж что с тобой сделали бы, я вообще понятия не имею. Ты — светило этой страны, кумир миллионов. Ты просто представь, что есть несколько миллионов человек, которые просто тупо верят в тебя, нуждаются в тебе, нуждаются в твоих поступках, в твоих действиях. Ты просто представь, что ты луч надежды для кого-то, а так на самом деле и есть. Для тех же ребятишек в твоем детдоме. Ты для них тот, на кого они равняются. Ты для них двигатель для дальнейшей жизни. Ты может быть не чувствуешь этого, но ты для кого-то причина просыпаться с утра, причина достигать новых целей, — Аня говорила это с таким упоением, что любой поэт или философ заслушался бы, но видно было сразу, говорила она правду — А теперь представь, что тебя не стало. Ты перестал появляться, тебя забыли, а у кого-то сломалась жизнь. Тебе друг нужен, реальный друг, который поддержит и поговорит вовремя, а не наша русская психушка. Я не могла тебя отдать им, не будь я уверена в том, что не справлюсь сама. От слов этих правдивых, точно из фильма, у Сережи глаза намокли, а на бледном лице алым пламенем солнца отсвечивали влажные дорожки. Он и не думал, что кто-то может так о нем думать. Он никогда не верил в себя так, как после Аниной речи. Разумовский обрывисто дышал через рот, обдумывая каждое слово. В нем бурлила сила и энергия для новых свершений, она будто лилась через край. Все эти слова были бы бредом, если звучали из чьих-то других уст, но это говорила Аня. Аня честная, справедливая и слов на ветер не бросает: — Ты правда так думаешь?! — неуверенный, загнанный, немного заикающийся слышится голос. — Я так не думаю. Я это знаю, герой! Импульсивно и крепко «рыжее чудо» сжимает Аню в своих руках. Обнимает до хруста в позвоночнике, зарывается носом в мягкую пелену волос, ставшую родной. Он как ребенок жмется к ней, видя в ней свой смысл жить. Сережа будет жить ради Ани. Она живая и некуда не ускользает, словно песок меж пальцев. Она — его. Она — его самый родной человечек на этой грешной земле. Они просидят так еще минут пятнадцать. Аня мирно сложит руки на теперь достаточно широкой чужой спине, потом вырисовывая незамысловатые узоры пальцами. Она щекой ластится о шелковый висок, улавливает яркий шлейф дорогого шампуня с восточными маслами. От Сереги пахло именно так, и Гром этот запах запомнила, всегда вспоминала на работе, пока кто-то над ухом разглагольствовал. Он отвлекал, напоминал об уюте домашнего очага. — Идём, чудо мое рыжее, а то холодно становится. А ты и так весь мерзлый, ещё и продует. Я потом с тобой больным, что делать буду?! — она в очередной раз натягивает на Сережу капюшон. Он уже во всю ржет, а на душе так тепло-тепло, что и обледеневшие пальцы уже не страшны. Они пока обратно шли, Разумовский думал о том, как бы ему на день Эрмитаж арендовать, ведь Ане он собирался рассказать всё-всё-всё, до мельчайших деталей. Он хотел с ней делится всем, что у него в голове. Ему было до одури необходимо это. Потом думал, что сводит Гром в театр, на балет. Ей должно понравится — она любит наблюдать за людьми. Классический танец — их вариант. А ещё он точно думал, что будет гулять с Аней чаще. И Питер ночной ему понравился. Город совсем другой, будто оковы свои снимает и таким домашним становится, провинциальным, и от огромного мегаполиса ничего не остается. Питер в этот момент напоминал Сереже себя. Он тоже таким простым стал, да ведь ему эта простота и нравилась. Она была родной, знакомой. Он ещё раз об этом подумает, когда ночью, в одной кровати из-за пронизывающего холода прижмет полыхающее теплом тело и утихомирит сонные ворчания легким прикосновением губ ко лбу. Сопение утихнет, и ночь станет тише, предвещая тёплое утро…