Шахматная партия

      Я сидела посреди комнаты за небольшим письменным столом и выводила аккуратные буквы в столбик под бдительным наблюдением отца, сидевшего рядом на стареньком деревянном стуле. Отведённый час в день на учёбу он всегда уделял мне, временно позволяя себе забыть о своей тяжёлой работе в порту.       Спустя полчаса кропотливого письма в спине неприятно заныло. Я встала, чтобы немного размяться и медленно подошла к полукруглому пыльному окну в углу комнаты.       — Что-то случилось, дорогая? — в голосе отца слышалось лёгкое беспокойство, и, повернувшись на стуле, он снял очки и положил их на стол, глядя мне в спину.       — Давай продолжим в следующий раз, — попросила я, — сегодня уже нет сил заниматься каллиграфией.        — Но мы ведь только начали, — разочарованно произнёс он.       — Пожалуйста, — чуть повернув голову в сторону, попросила я.       В ответ на мою просьбу раздалось свойственное ему тихое недовольное кряхтение. Скрип половиц и негромкий хлопок двери оповестили о том, что отец ушёл, оставив меня одну.       Из окна можно было разглядеть уют и красоту нашего города.       Почти каждый дом был здесь по-особому украшен. Я рассматривала прохожих, беспорядочно семенивших по улице. Каждый из тех, кто здесь жил, пытался сделать это место лучше, чем оно есть на самом деле. Кто-то делал поделки из тыкв, ткани и ниток, развешивая их затем под карнизом дома, а кто-то мастерил гирлянды из всего, что попадётся под руку, пытаясь облагородить ими свой небольшой домик. Я тепло улыбнулась, увидев яркие, окрашенные в разные цвета, рыболовные лодки, игриво качающиеся на волнах у причала. В этом всём был свой шарм, который трогал душу, оставляя образ этого городка в памяти навсегда.       Я отошла от окна, и мой взгляд невольно упал на картину, висевшую над моей постелью. Её написала я, ещё пару лет назад, опираясь на воспоминания из детства, оставшиеся где-то глубоко в подсознании. На картине папа держит меня, ещё совсем малышку, на руках, а мама — самая красивая женщина, которую я только знала — стоит рядом с нами и счастливо улыбается… Ещё даже не подозревая о своей скорой гибели.       Внутри всё вдруг невольно сжалось, а глаза защипало от слёз. Её жестокое убийство потрясло наш тихий городок, но до сих пор мы так и не узнали, кто в этом виновен и что произошло на самом деле. Убийца не оставил ни следов, ни зацепок.       Я проглотила подступивший ком в горле и села на край кровати. По последним, золотым лучам солнца, образовавшим два неравных прямоугольника на деревянных досках, стало понятно, что пришло время отходить ко сну.       Я облачилась в белую, длиною до щиколоток, мягкую ночнушку и легла на прохладную постель, натянув затем сероватое штопанное одеяло до самого подбородка. Я надеялась поскорее заснуть, но, даже когда наступила глубокая ночь, сон всё никак не приходил. Тело знобило как от холода, а перед глазами то и дело возникали жуткие образы, рождённые воспоминаниями…       Я долго ворочалась в постели, но наконец разомкнула глаза и уставилась в потолок. Непрошеными обрывками из моей памяти тут же снова возникли передо мной самые страшные минуты моей жизни, моего детства, напоминая, что мне никуда от них не деться, как бы глубоко в себе я их не закапывала.       В эти мучительные моменты я видела рыбацкую лодку моего отца, затем вдруг — ослепляющая вспышка — и я стою внутри. Мои босые маленькие ножки увязли в липкой, густой крови. Я чувствовала, как ужас сковал каждую клеточку тела, не давая даже возможности отвести взгляд, будто заставляя меня смотреть. Безжизненные мамины глаза умиротворенно смотрели в небо, но застывшие в немом крике алые губы внушали первобытный страх, будто то, что она увидела перед смертью, до сих пор находилось где-то рядом.       Но была и другая, очень странная деталь, которую я никак не могла забыть.       Когда маму поднимали из лодки несколько сильных мужских рук, чтобы подготовить и предать её тело огню, я стояла неподалёку. Достаточно близко, чтобы увидеть две жуткие глубокие, рваные раны на её спине, достаточно близко, чтобы вдохнуть тяжёлый металический запах её крови, которая всё ещё сочилась из ран багровыми струйками, пачкая одежду тех, кто нёс её на руках. Но помимо запаха крови в воздухе витало что-то неуловимое, что-то, что никак не удавалось узнать. Такое сладкое, с тонким, едва уловимым медовым вкусом, но ничего, что могло бы рассказать о происхождении этого странного аромата рядом не было.       Облизывая с губ солёные слёзы, почти не сдерживая порывы разрыдаться, я смотрела на эти раны, возле которых кожа уже успела приобрести пурпурно-серый оттенок. Мой отец, отделившись от толпы собравшихся на берегу зевак, как только оказался рядом, оттащил меня, перепуганную десятилетнюю девочку, стоявшую возле изуродованного тела матери, в сторону. Он закрывал мне глаза и не разрешал больше смотреть на тот ужас, который коснулся нашей семьи. Он был очень строг, и я не понимала, почему он не плачет так же, как я. Но в день похорон, когда все разошлись, я неподвижно сидела на кровати и смотрела в окно на закатное небо, когда услышала где-то далеко на берегу его отчаянный крик и рыдания.       Всю ночь я провела в воспоминаниях, сжимая и разжимая одеяло в ладонях. Но страшные образы из моей головы удалось прогнать только под утро. Лишь тогда я смогла сомкнуть веки, тут же провалившись в забвение.