Тако с привкусом крови

      У него дрожали руки, но он делал вид, что всё нормально. Пахло спиртом и какими-то химическими веществами. Эйп сидела рядом и держала его за руку, но всё ещё внимательно смотрела и запоминала, что там делает Киллбрю. Когда ему ввели что-то, он отключился и пришёл в себя уже в отеле. Один бог знает, как его до сюда дотащили, но, если честно, блаженная тишина и древесный потолок были куда приятнее мертвецки-холодной лаборатории с её тикающими приборами. Он сел на кровати, потянулся. Мышцы одновременно привычно и непривычно стянуло спазмами, он успел слегка отвыкнуть от этого. Под кожей что-то как будто шевелилось, что-то мерзкое, ненужное. Тело не ощущалось своим от слова совсем. Он выдохнул, прогоняя ощущение, преследующее его на протяжении всей жизни. Вероятно, Эмрис жив. Вероятно, потому что знал что-то, старый мудак. Он оглянулся и увидел ключ-карту и записку на тумбочке, почерк был незнаком, но по нему сразу была понятна рука Эйп.       «Ушла на конференцию. Вернусь ближе к 13.30»       Это было неожиданно, но чертовски приятно. Хотелось спать и хотелось жрать. Рядом с бумажкой лежала коробка из-под пиццы, он жадно уставился на неё. Голосов в голове всё ещё не было и это было немного тревожно. С другой стороны, тогда была меньше вероятность, что он что-то натворит. Он честно спиздил вероятно и предназначавшуюся для него пиццу, неаккуратно схарчив то, что там было. Он не различал вкуса, просто «среднестатистическая» пища.       {Бляха муха, я как будто бухущий в щи… Ты панимаш???}       Голос Жёлтого ощущался как манна небесная, хотя и раздражал. Он был карикатурно-высокий, шизовый, но свой. Ненавидел ли он свои голоса в голове? Конечно. Привязался ли он к ним? Естественно.       [Не пизди зазря, и так башка раскалывается…]       Проворчал Белый. Вероятно, на них появилась энергия только после того, как он пожрал. Белый, как обычно, был черезчур чопорный, грубый, тяжёлый.       Он же просто продолжал жрать, пока эти долбоклюики очухивались. Дверь номера пикнула, заставив его напрячься, зашла Эйп.       — Уэйд? — как-то устало-отстранённо спросила она, стоя в костюме, в строгой юбке, и в рубашке, с пиджаком, висевшем на локте. Он медленно встал, положив жирную коробку на кровать, вся напряжённость пропала туда, откуда и взялась. Он подошёл, уткнулся ей в плечо, пока мышцы странно шевелились под кожей при каждом движении, и тихо сказал:       — Привет. — он чувствовал, что она улыбнулась, и прислонилась к его ключице лицом, и осторожно обхватила его за талию. Чёрт, это было слишком хорошо.       [Угу, и теперь мы будем как побитые псины ластиться к той, кто нас затыкает?]       {Да похуй, кайфово же, чел… Бля, я млею…}       — Выспался? — как-то мягко спросила она, осторожно отодвигая его в сторону, чтобы разуться. Он только сейчас заметил, что она была на каблуках. Он осторожно остановил её руки и мягко снял с неё обувь. Хотелось как-то благодарить, хотелось носить на руках за всё, что она для него сделала и что хотела сделать. Он не стал отходить далеко от своих мыслей и аккуратно подхватил её под поясницу, относя на кровать. Она охает, когда он поднимает её.       Он мягко садит её на кровать и сам садится рядом. Она благодарно смотрит на него и говорит «спасибо», после чего он не может укрыться от её интересующегося взгляда. Ей интересно, как он, и это всё ещё дико.       — Я… — голос не слушается, прорываются рыки Белого, а он не хочет быть жёстким. Он мысленно даёт себе пощёчину. — Ну, в смысле, раз уж ты теперь мой, эм… — он запинается, потому что пока что не находит нужных слов.       — Партнёр? — смело, со смешинками подсказывает она. И он чертовски не хотел это признавать, он не был готов это признать, но он признаёт — да, он именно это хотел сказать.       — Ага. — тупо кивает он и возвращает себе контроль тем, что начинает разминать её маленькие, хрупкие в его руках лодыжки. Она чертовски интимно стонет, совершенно не подразумевая этого, а потому что весь день на конференции, на каблуках явно ей не в кайф. — Ну как я… — он сглатывает, абсолютно намеренно вырывая из неё ещё один стон, переходя ниже. Потому что он знает, что такое болящие мышцы, и что с этим делать. — Я норм, только проснулся.       — Как себя чувствуешь, я это имела в виду. — спокойно поясняет она. Это напрягало. — Что-то необычное, может какие-то изменения? Я имею в виду не только физические, если что. — она переживала даже не только за него, но и за свои действия, это было видно по чуть более сжатым, чем обычно, плечам.       — Хм, да всё как обычно, если ты про мою дряную тушку. — она хихикает, забавляясь непонятно чему.       — Твоя дряная тушка ни что иное как искусство и удача в чистом виде, Уэйд. — и это обескураживает. То, как тепло она это говорит, душит его, но только в самом хорошем, приятном смысле, от чего, ествественно, становится плохо и странно, ему слишком сложно даже себе это как-то объяснить. Хочется кричать. Хочется бросаться на стены. Но одновременно с этим хочется просто лечь рядом с ней и никуда не уходить. Он ложится рядом, осторожно утыкается ей в бок и старается как можно чётче сформулировать всё, что, как он понимает, она хочет про него услышать, и это, едрить его за ногу, чертовски сложно. Он уже смирился со своим состоянием, но копаться в нём всё ещё было неприятно, пусть и необходимо.       — Я прям не согласен, но типа… ладно, короче ощущения такие: что-то шевелится под кожей, вернулись спазмы, но вернулись и ребята в моей маковке… Что ещё… — он будто отчитывается перед своим врачом, но этот врач одновременно и его… эм… — В общем всё скорее как обычно, чем не так. Он поднял своё лицо в маске на неё, искренне не понимая что делать дальше. Она явно выглядела задумчиво, что-то в её голове не складывалось в единую картинку. Если честно, никуда не хотелось. Хотелось развалиться тут ещё на пару дней и просто смотреть какие-нибудь тупые комедии, хотя он сомневался, что Эйп это понравится. Он слишком плохо её знал, это было даже чем-то обидно. Она вон уже в его ДНК копается, а он чё? Только ноги ей размять и может. Как ему вообще её благодарить в ответ? Что обычно делают адекватные, а, эм, люди, когда, эм, вместе находятся в одном пространстве?       — Не хочешь кино какое-нибудь глянуть? — спокойно спрашивает она, заметно нервничая. Это странно. Она умеет читать мысли? — Я, признаюсь, дико устала после конференции и мозги у меня сейчас напоминают сплошную макромолекулу, а не серое комплексное вещество… — он ловит себя на смешках, потому что она действительно общается сейчас как какой-то очень заумный дядька, о чём он ей тут же сообщает. Она также смеётся, и этот смех отдаётся где-то в глубине сознания чем-то чувственным, простым и приятным.       Эйп переодевается в домашние треники и выглядит гораздо лучше и привычнее, чем в официальном костюме и колготках. Они выходят на дневные улицы Женевы за попкорном и разными вкусняхами под кино, солнце спокойно ластится к ним, люди глазеют на его костюм, а он смотрит на неё, идущую с ним за руку. Их пальцы переплетены, она весело рассказывает об однообразности докладов и том, как на чистом английском унижала работы, не имеющие никакой ценности, и спрашивала какие-то жутко умно звучащие вещи у тех, кто представлял хоть какой-то интерес. Он слушает и смеётся с её шуток. Рассказывает о том, как однажды пришлось скрытно убивать на какой-то конференции, она слушает с интересом и задаёт наводящие вопросы, чтобы узнать как можно больше.       В магазине они спорят какой вкус чипсов лучше и берут оба, она — с медовой горчицей, а он — классические сырные. Она выбирает сладко-солёный попкорн, он — свой привычный карамельный ужас с разноцветными вкусами. Они берут пару бутылок газировки и он спрашивает, ела ли она сегодня. Она отвечает тихим «ой», смеётся и он ультимативно уговаривает её съесть то, что он приготовит.       Деятельность просыпается в нём и он берёт кусок свинины, какую-то посыпку из сухарей, рис и соевый соус. Он хочет, чтобы она поела нормально, а не всрато питалась чипсами и перебивалась бутербродами с улицы. Она удивлённо наблюдает как он выбирает мясо, как ловким движением берёт именно индийский, импортный для местных, рис, с верхней полки, и как уверенным движением оплачивает наличкой, оставляя что-то вроде чаевых из-за того, что терпеть не может мелочь.       Они возвращаются в отель, пока он по-джентельменски несёт пакеты, отказываясь давать ей любую тяжесть, хотя и прекрасно знает, что вообще-то, вероятно, именно она донесла его от Киллбрю на руках. В его голове как-то странно сплавляется образ Эйп, отделяющийся и неделимый одновременно от образа Короля Обезьян, Ла Рейны Моно. Пожалуй, это действительно его женщина. Это приходит ему в голову неожиданно, когда он ловкими движениями режет свинину. Когда Эйп не просто наблюдает, а готовит какой-то свой соус, пахнущий чертовски хорошо. Он спокойно дожаривает мясо, они готовят под какую-то, поставленную ей, русскую музыку, состоящую, как обычно, из полного метафор текста, и садятся кушать под какое-то тупое кино с двумя качками, ищущими убийцу их бати. Эйп смеётся над тупыми шутками, он смеётся над тем, какое забавное у неё лицо в эти моменты — полное восхищения происходящим. Она благодарит его за приготовленную еду и говорит, что получилось вкусно. Он в этот момент, лёжа на кровати после сытного обеда, с пачкой чипсов в руках и без маски, готов расплакаться от накопленного напряжения, от накопленного «оно есть» и рваного «меня видят», потому что настолько хорошо с ним никогда не было. Он понимает нездоровость всего, что с ними происходит, но чёрт возьми, когда у него вообще было «здорово», в обоих смыслах.       Она замечает его странное, перекошенное от эмоций, выражение лица, и ставит кино на паузу. Самое херовое, что она начинает его понимать полноценно, его противоречивые, дряные эмоции. Он не может произнести вслух эту срань, как-то осмысленно сформулировать свои эмоции. Она понимает - он перегружен. Ему слишком, всё слишком и не хочется останавливаться, но психика уже трещит по швам, будто до этого всё было хоть сколько-то устойчиво, а теперь вообще пиздец.       Его начинает крыть. Крыть что пиздец, пространство размывается на чёрный и красный, он видит какие-то тени, они опасны, они им угрожают. Она замечает, берёт его лицо в свои руки, он видит дрожащие губы, ложбинку меж бровей, она что-то говорит, но он не слышит, он слишком… слишком…       — Уэйд, слушай мой голос. — его охватывает её магический тембр, полный каких-то холодных, чувственных нот. — Уэйд, вдох. — он делает вдох и лёгкие обжигает кислородом. — Выдох. — он выдыхает и будто отхаркивает сердце ей на руки. — Ты молодец, продолжай, вдох. — её губы трясутся, голос дрожит, ей самой тяжело. Это странным образом успокаивает. Он обхватывает её руки своими и говорит:       — Мне похуй на весь мир, кроме тебя сейчас.       — Я знаю, Уэйд. — она дрожаще улыбается, её улыбка уставшая, она сочится отдыхом и плесенью на бездрожжевом хлебе. — И мне тоже. — в её глазах что-то невозможное и он выдыхает будто перед нырком в никуда и признаётся себе — всё в порядке. Его не попускает мгновенно, они сидят так какое-то время и он трётся об её руки щеками, гладит по её рукам своими, и хочет сказать слишком многое, но не говорит. Они уставше ложатся и улыбаются как идиоты. Потому что теперь «они» действительно существуют.