Гореть

Альберт, так или иначе, заставил Романа измениться. Это, впрочем, было взаимно. И всё же Рома так до конца и не понял, кто из них изменился больше. Алик, холодный и непроницаемый, до него не любил никогда. Малиновский любил, любил жадно, любил многих. Но только после встречи с Альбертом понял, что это всё было баловством, что любить так, как любит теперь, он не умел и чувство это не понимал. Любовь с первого взгляда не существует. Ненависть – да. Роман до сих пор помнил, как при первой их встрече смотрел на Алика – враждебно, с опаской, а позже – со злобой. Тот в ответ глядел с высокомерным презрением и затаившимся гневом. Помнил, как планировал его "убрать", за то, что мешает его бизнесу, как скалился, споря с ним с пеной у рта. Помнил, как проклинал, обрабатывая синяки и раны после очередной стычки. Лишь после вынужденного, а после и добровольного сотрудничества Роман осознал, что такого человека, как Алик, хочется держать поближе. Рано или поздно понимаешь – врагом Альберта быть не хочется. Малиновский, к счастью, понял рано, потому и остался жив. Алик всё ещё невыносим, всё ещё злит, но ради "своих" готов пойти на многое – положиться на него можно. И Рома был готов. Умный, расчётливый, рассудительный – Альберт к работе подходил более ответственно, чем к чему бы то ни было. Романа он рядом с собой почему-то терпел. Тот в свою очередь был благодарен и радовался каждому проявлению хоть каких-то чувств со стороны гробовщика. Их поначалу сложно было назвать даже друзьями. По крайней мере, так казалось Малиновскому. Всего лишь коллеги, всего лишь работают вместе. Потом, однако, Алик начал проявлять какую-то странную солидарность, причём к нему одному. То, что он для него не просто коллега, а как минимум товарищ, Рома понял, когда Альберту пришлось перематывать его раны. Сам лидер тогда уже "Позолоченных лампас" к этому конфликту никаким образом причастен не был, однако без лишних разговоров принял у себя и сразу же отправился за аптечкой. — И как тебя угораздило, идиот, — тихо ворчит Алик, обрабатывая порез на чужом плече. — У одного из них был нож, — с поразительной беспечностью отвечает Малиновский и пожимает плечами, тут же морщась от боли и жалея об этом легкомысленном жесте. Альберт раздражённо морщится. — Хоть без пулевого обошлось, — он заправляет за ухо прядь отросших вороных волос и с сосредоточенным видом возвращается к ране Романа, — Пули я из тебя вытаскивать не желаю, имей в виду. Рома нагло и почти довольно ухмыляется. — Не хочешь, чтобы меня пристрелили, значит? — он слегка лукаво прищуривается. Алик еле заметно вздрагивает, вскидывая голову и прожигая его красноречивым взглядом. — Не прекратишь так смотреть, я сам тебя пристрелю, — раздражённо цедит он, слегка надавливая холодными пальцами на кожу возле пореза. Малиновский коротко ойкает и поднимает непострадавшую руку в примирительном жесте. — Да понял я, понял, — он хрипло смеётся, глядя как Альберт фыркает и закатывает глаза. Рома не понимает, когда переступает грань между дружеской привязанностью и влюблённостью. А когда понимает, делает всё, что в его силах, чтобы его чувства не остались проигнорированными. Выходит не очень. Алик намёков не понимает. Совсем. Или лишь делает вид, чёрт его знает. Малиновский бы многое отдал, чтобы хотя бы иногда понимать, что творится в его голове. Это он, Рома – открытая книга. Вспыльчивый, эмоциональный, не умеющий толком держать что-либо в себе. Собственное поведение Романа вскоре начинает раздражать. Он ходит за Альбертом хвостом, не может отвести глаз, постоянно пытается его куда-то ненавязчиво позвать и наверняка выдаёт себя с головой. Малиновского это даже злит. Уже тридцать, в самом-то деле, а он таскается за ним, будто влюблённый мальчишка. Несолидно совершенно, что уж говорить о репутации. Чтобы он, лидер одной из самых влиятельных ОПГ города, который получает всё, что ему хочется, за кем-то гонялся – да где это видано? Но Роман терпит. Даже таскается в эту его трижды проклятую похоронку по нескольку раз на неделе. Он начинает каждый раз приносить по букету и каждый раз почти рычит от досады, когда при следующем своём визите находит эти самые цветы в мусорке или того хуже – в одном из траурных венков. На один из таких Рома смотрит почти с отчаянием и детской обидой. — Нравится? — довольно спрашивает Алик с усмешкой, будто издевается. Малиновский машинально жалобно изгибает брови, что на его почти грозном лице смотрится довольно забавно. Алик непреклонен. и всё же даже это в нём Роме нравится. Романа, однако, вводит в ступор ответ Альберта, когда он наконец решается и открыто приглашает того с ним поужинать. Это было решительное, спокойное и ледяное "нет". Малиновский теряется. Ему прежде не отказывала ни одна женщина. А Алик, Алик, в своей высокомерной величественности, несмотря на то, что был его ниже, умудрялся смотреть свысока, будто насмехаясь, словно глядел на пустое место. Рома тогда, наверное, впервые почувствовал глубокую пропасть между ними. Растерялся, натолкнувшись на стену холодного безразличия. И если сначала это заставляет Малиновского опешить, то потом начинает злить. Он привык получать то, что хочет, привык, что перед ним все на колени падают. Все, кроме Альберта. Перед Альбертом Рома сам готов был на колени падать, лишь бы получить взгляд менее холодный, чем обычно. Открыто вслух он, естественно, это не признает. По крайней мере сразу.

***

— Альберт Зурабович. Алик вздрагивает, отрывая сосредоточенный взгляд от бумаг и поднимая его на Малиновского. Тот сидит рядом и улыбается ужасно глупо, будто заискивающе. Это его "Альберт Зурабович" звучит почти неуместно, почти насмешливо и одновременно с тем умоляюще. Способ привлечь к себе внимание, понимает Алик. — Чего тебе? — устало цедит он, переводя взгляд на Романа, который сидел и пялился на него уже пятнадцать минут. — Ты все бумаги привёз на прошлой неделе, так зачем приехал? Малиновский, на которого наконец обратили внимание радостно встрепенулся. — Хотел позвать тебя– — Нет. Рома озадаченно хмурится, не понимая, почему его так бесцеремонно перебили. — Я ведь даже не договорил! — возмущается он. Альберт вздыхает и стягивает с себя рабочие очки в тонкой оправе, откладывая из на стол и сцепляя руки в замок. — Ответ всё равно нет, — нетерпеливо отрезает он, устало потирая переносицу двумя пальцами. Малиновский вновь медленно хмурится, осознавая и, видимо, пытаясь переварить очередной отказ. На его лице одна за другой сменяются эмоции от смятения до гнева. — Нет, я решительно не понимаю! — наконец не выдерживает он, рывком вскакивая с кресла и ударяя кулаком по чужому столу. — Я всё делаю! Всё! Чего ты от меня хочешь? Чего ещё тебе надо?! Алик остаётся совершенно спокоен, лишь поднимает внимательный взгляд на возвышающегося над ним Романа. — Я жду, — тихо и почти безразлично отвечает он. — Чего ждешь?! Когда мы состаримся?! — рычит взбешённый Малиновский. Альберт внезапно усмехается и выдавливает из себя серию хриплых смешков. Рома шокировано замирает. — Когда ты потеряешь терпение, — наконец отвечает он, прикрывая рот ладонью и фыркая. Малиновский открывает рот чтобы что-то сказать, но не находит слов, так и встав столбом посреди чужого кабинета. Алик, тем временем, спокойно поднимается, молча поправляя пиджак и вальяжно шагает на выход. — Заедешь за мной в пятницу вечером, не опаздывай. И никаких цветов, — спокойно отпечатывает он, перед тем как хлопнуть дверью. Роман провожает его ошарашенным взглядом.

***

Алик не ледышка, Алик оттаивает. Для Ромы, несмотря на то, что он верил, что рано или поздно перед ним отступятся, это всё равно оказывается сюрпризом. И всё же дальше легче почти не становится. Малиновский жадный. До всего. До денег, до власти, до внимания и любви. Всегда пытается откусить больше, чем сможет прожевать. Хочет чтобы всё принадлежало ему. С Аликом это не работает. С Аликом нужно по-другому. Спустя время Рома привыкает, учится. Не делай того, что не скажет, не пренебрегай даже самыми незначительными запретами, не пытайся зайти дальше дозволенного. С Аликом только так. А Рома неловкий, грубый, но до смешного старается быть нежным. Альберт себя долго поцеловать не позволяет. Роман вместо этого зацеловывает его руки. Вскоре это выливается в привычку и даже спустя почти пятнадцать лет Малиновский временами берёт худую ладонь Алика в свою и привычно оставляет поцелуи на острых костяшках. А руки Альберта внимания были достойны. Бледные, тонкие и холодные, словно высечены из идеального мрамора. Словно само слово "аристократичность" было придумано для него, для этих изящных ладоней. Роме кажется, что он больше любить не может, но понимает, что это ложь, когда Алик подпускает его ближе, начинает отвечать взаимностью и даже почти пускает в свои мысли. Малиновский расшифровывает его медленно, шаг за шагом. Как оказалось, пяти лет мало, чтоб узнать Альберта вдоль и поперёк. Рома не торопится, он учится ждать, он готов потратить на это хоть всю оставшуюся жизнь. Альберт не терпит фамильярностей и сокращения своего имени. Максимум "Алик" для близких коллег и друзей. Для Ромы он никогда не "Альберт". Для него он "Алик" "Аля", "Аличка", как бы сам он на это ни злился. Вскоре, впрочем, он перестаёт злиться, привыкает и уже совершенно не противится. Ему, пожалуй, даже нравится слышать тихое и ласковое "Аль", сопровождающееся поцелуем в висок или в руку. Малиновского он в свою жизнь впустил и не выпускал больше. "Просчёт" – сначала, "лучшее, что с ним случилось" – потом. Рома, так или иначе, заставил Алика измениться. Это, впрочем, было взаимно. И они оба до сих пор не понимают, кто же изменился больше.