Гореть

Жара. Солнце нещадно выжигает всё живое, плавя серые панельки, старые кирпичные здания, светлые и немногочисленные новостройки. От асфальта исходит такой жар, что, кажется, даже подошвы кроссовок грозят растечься лужицей. Слишком жарко даже для спасительных шашлыков.  Почти все жители Катамарановска оказываются загнаны по квартирам и подвалам, ну а кто-то стекается к речке и прудам, ища благословенную прохладу. Так или иначе почти все коллективно отказались от горячей еды и большей части одежды.  — Бля-я, — в изнеможении хрипит Тончик, откидываясь на спинку старого дивана, — Павлух, подай пива. Ответом ему послужил ленивый стон. Павлик растянулся прямо на бетонном полу гаража, прижимаясь щекой к полу, который, видимо, ещё хранил остатки прохлады. Старенький вентилятор дребезжал, едва ли спасая от жары, скорее просто перегоняя горячий воздух из одной части помещения в другую.  — Стасян, подай пива, по-братски, — повторяет попытку Тончик, будучи едва ли в силах пошевелиться.  Мобила устало выдохнул, но всё-таки поднялся с раскладного кресла, плетясь к маленькому холодильнику, работающему из последних сил. Вместо того чтобы принести бутылку он, однако, застывает у открытого холодильника, чуть ли не засунув в него голову, лишь бы насладиться единственной доступной прохладой.  Тончик стонет разочарованно, понимая, что если хочет что-то сделать, ему придётся делать это самому, и поднимается медлительно. Он бы попросил Барсетку, но тот сейчас едва ли намерен был двигаться, сидя у стены и обмхаиваясь потрёпанной газетой.  Анатолий бесцеремонно отпихивает Мобилу, засовывая руку в холодильник и замирает на пару секунд, не желая отстраняться.  — Бля, — измученно повторяет Тончик на выдохе, выпрямляясь и шествуя обратно к дивану.  Положив пиво, он стягивает с себя затасканную пропотевшую майку, швыряя её тут же на подлокотник дивана, и прижимает холодную бутылку ко лбу, а потом и к груди.  Цветастые олимпийки кучей валялись на покосившейся вешалке в угу. Там же лежали спортивные штаны и стояли кроссовки. "Алюминиевые штаны" босые, в одних шортах, трусах и майках (а кто-то и без), в изнеможении растянулись по разным углам гаража.  — Мобил, позвони Лало, — ворчит Тончик, шаря в кармане шорт в поисках открывашки.  Чёрт. Придётся открывать газетой. Анатолий тяжко вздыхает, снова поднимаясь с дивана.

***

Особенно немилосердно жара отнеслась к офисным работникам. Малиновский думал, что прочувствовал это лучше всех, когда вошёл в кабинет Алика.  — Господи Иисусе, — хрипит Роман, выдыхая прерывисто, — Алик, ты как здесь работаешь?!  Альберт с неохотой поднимает голову от бумаг, чтобы смерить его пустым усталым взглядом.  В то время как Малиновский давно отказался от привычного пиджака с водолазкой и щеголял в распахнутых рубашках с закатанными рукавами, Алик был тем, кто даже летом не отказывался от привычного делового стиля одежды и ходил в своём неизменном белом костюме. Сейчас, однако, температура, стремительно приближающаяся к температуре кипения котлов в Аду, вынудила его снять пиджак, оставшись в одной рубашке, которую гробовщик, впрочем, как обычно держал застёгнутой "под завязку". Старый кондиционер в углу едва ли работал, заставляя его то и дело пренебрежительно обмахиваться стопкой бумаг, что явно не слишком помогало. При взгляде на чёрную рубашку, застёгнутую под горло на все пуговицы, Роману чуть ли не поплохело.  — Да тебя же удар хватит, так сидеть! — выпалил он, преодолевая расстояние между собой и рабочим столом в пару широких шагов. — Расстегнись хотя бы!  Алик морщится, отстраняясь от протянутой руки и вновь поднимает на него хмурый взгляд. — Рома, я работаю. Звучит это так, как будто должно автоматом отрезать все закономерные возмущения и логические доводы Малиновского. Тот замирает на секунду, а потом хмурится и резко наклоняется, хватая гробовщика за запястье. — Значит пора прекратить работать, — решительно цедит Роман, вытягивая его из-за стола.  Алик сначала оторопевше вздрагивает, а потом наконец приходит в себя, начиная вяло упираться. — А ну пусти! Ты не имеешь права! — рычит он, впрочем, не слишком то и злобно, скорее раздражённо и устало. Рома раскатисто смеётся. — Ещё как имею! И мы сейчас едем устраивать тебе выходные! — пригрозил он брыкающемуся гробовщику.  Тот, понимая, что с решением Малиновского спорить бессмысленно, наконец перестаёт упираться. Выходные так выходные.

***

— Анатоль, миро́ дэвэ́л, не сейчас! — тянет Лошало почти жалобно, когда Тончик лезет к нему с объятиями.  Цыган отпихивает Анатолия и поправляет раскрытую, завязанную в узел снизу рубашку, тяжело выдыхая и жалея, что сегодня надел столько украшений. Золотые цацки поблескивают в свете палящего солнца, обжигая глаза одним лишь своим видом, и прилипают к вспотевшей смуглой коже, а босые ноги, уже привыкшие к сухой траве, ноют от ходьбы по кипящему асфальту. Благо, ходили они не долго, иначе Лало уже заработал бы ожоги. Тончик, когда его отпихивает особо не расстраивается – ему тоже жарко, но он хотя бы не обременён, пускай и закатанными, рукавами рубашки и многочисленными цацками, сидя в майке и шортах. Они, уставшие и изнывающие от жары, сидели на лавочке в тени захудалого деревца и раздумывали над тем, как лучше спастись от палящего солнца.  — Придумал! — встрепенулся внезапно Анатолий. — А давай на речку поедем купаться!  Лошало бросает на него взгляд, который кажется обнадёженным лишь сначала. Потом цыган тихо охает, сгибаясь чуть ли не вдвое.  — Уверен, везде, где сейчас можно купаться, не протолкнёшься, — вяло подмечает он, проводя рукой по вышедшим из под контроля пепельным кудрям.  Тончик тут же затихает, хмурясь задумчиво. — Мда… И девятка у меня заглохла… — вздыхает он, так же склоняясь ближе к земле и упираясь локтями в колени.  Оба в который раз за день вздыхают в унисон, замолкая.  — Может к Малине смотаться? У него дома кондёр импортный… — видимо, совсем уж отчаявшись, предлагает Анатолий какое-то время спустя.  Лало ухмыляется слегка и фыркает. — Так он тебя и пустит… — он лениво вытягивает ноги, стараясь держать их на расстоянии от асфальта. — Да и я по такому пеклу босой туда вряд ли дойду. — А я тебя тогда понесу, — отвечает внезапно задорно Тончик, вскакивая мигом.  Лошало смеётся, когда тот пытается подхватить его на руки, и когда всё же не без труда отрывает от поверхности скамейки. — Убедил, камло́, убедил! — хохочет Лало. — Отпускай давай, а то надорвёшься!  Анатолий улыбается довольно, но не без облегчения опускает его обратно, пыхтя. Лошало постепенно укрощает собственные смешки, косясь на него лукаво.  — Давай-ка мы, перед тем как куда-то идти, Роман Дмитриевичу позвоним.

***

В салоне гелика на удивление прохладно и Тончик выдыхает с облегчением, заваливаясь на заднее сиденье туда, где уже обессиленно растянулся Алик. Им действительно повезло, ведь Малиновский согласился вывезти на пляж – сам, мол, туда собирался, вас так и быть возьмём. На какой такой пляж города они собрались, конечно, загадка, но толпы народу можно уж и потерпеть – главное прохладная речная вода. — Подвинься, — заявляет Лошало, бесцеремонно впихиваясь на третье место.  Альберт раздражённо вздыхает, но молчит. По измученному лицу видно – сил ругаться уже нет.  Тончик оказывается зажат между цыганом и гробовщиком – на нагретое солнцем переднее сиденье, рядом с водительским, никто садиться не желал – чему впрочем не особо протестует. Терпимо. Главное сейчас их пункт назначения.  Дорога занимает приличное количество времени. По крайней мере такой вывод Анатолий делает по нудению сидящего рядом Лошало. Алик, кажется, умудрился задремать в дороге, причём довольно крепко, так как на возгласы матерящего всех водителей Малиновского он внимания не обращает. Оживает Альберт только тогда, когда машина останавливается и в салон вместе с распахнутыми дверями врывается горячий воздух. — Нихера себе, это чё? — в растерянном удивлении выдаёт Тончик, разглядывая тихую территорию, огороженную сетчатым забором.  Они остановились у склона поросшего травой и деревьями холма. На пляже, внизу, не было ни души.  Малиновский в ответ только самодовольно усмехается, доставая из багажника сумку. — Подумаешь. Выкупил территорию, облагородил, делов-то. Губы Анатолия от этого заявления медленно растягиваются в улыбке. — Это чё типо, весь пляж наш? — переспрашивает он радостно. Роман пожимает плечами.  — Ну типо того. Только учти, насоришь, песок жрать заставлю! — окрикивает он. Тончика, пустившегося вниз со всех ног, стоило воротам открыться, это, впрочем, совершенно не пугает.  — Ты чудо, Рома, — мурлычет довольно Лошало, перед тем, как броситься следом, — Ай, гаджо, меня подожди! — слышится почти сразу.  Малиновский провожает их задумчивым, но довольным взглядом и поворачивается к Алику, который так и стоял у машины, не двигаясь с места.  — А ты чего? — интересуется он у гробовщика, чуть хмурясь. — Пойдём.  Альберт мрачнеет на глазах, и Рома только сейчас понимает, что он не только не переоделся – даже не закатал рукава рубашки и не расстегнул ни одной пуговицы.  — Не хочу.  Малиновский замирает, внезапно понимая в чём дело. Сам он уже стянул с себя футболку, оставшись в одних шортах, а вот Алик…  Роман осторожно подходит ближе, так, будто боится спугнуть и улыбается несмело.  — Ну брось, Аль, чего они там не видели… Ну шрамы и шрамы, — он кивает через плечо, намекая на свою собственную спину, — У меня их вон, тоже куча, — Малиновский вздыхает, аккуратно беря его ладонь в свою, — Ну, подумаешь, татуировки, — продолжает он, — У кого из нас их сейчас нет?  Альберт поджимает губы уязвлённо, но не отталкивает – это уже радует.  — А если— — Никаких "если", Аль, — тут же перебивает его Роман, — Если они хоть слово какое не такое скажут, я их лично в песок закопаю, договорились?  Он смотрит мягко, взволнованно, затаив дыхание. Наконец Алик отмирает и кивает нерешительно. На губах Малиновского тут же расцветает улыбка.  — Вот и славно, — он наклоняется, чтоб коротко прижаться губами к острым костяшкам худой руки, — Теперь пойдём?

***

Алик на берег спускается неспешно, ставя осторожно одну ногу за другой, будто боясь споткнуться даже на ровных местах.  Оказавшись на берегу, он останавливается, косясь на Рому, рассматривая его будто в первый раз. У Малиновского спина широкая, мускулистая, щедро украшенная мелкими отметинами шрамов. Торс и бока тоже без внимания не остались – там след от пулевого, тут от ножевого. На плече красуется тату в виде отпечатка медвежьей лапы.  Рома замечает его взгляд и кивает ободряюще. Сам он уже стянул шорты, бросив их на полотенце и оставшись в одних плавках. Алик вздыхает, начиная расстёгивать рубашку.  Лошало тем временем раздевается демонстративно медленно – стягивает рубашку сначала с одного плеча, потом с другого, довольно ловя на себе зачарованный взгляд Тончика. Даже когда он остаётся в плавках процесс не заканчивается, потому что цыган начинает снимать с себя все свои цацки. Цепочки, серьги и браслеты со звяканьем приземляются на одно из полотенец – куча постепенно всё больше увеличивается.  — Ну ты скоро? — наконец не выдержав восклицает Анатолий. — Дай мне минутку, — тянет Лало, стягивая уже четвертое по счёту кольцо.  Пока цыган возится с украшениями, Альберт и Малиновский спускаются к ним, тут же направляясь к воде.  Алик останавливается неподалёку и вздыхает, начиная нерешительно расстёгивать рубашку и стягивать с себя остальную одежду. Из под ткани медленно возникают худые плечи, затем торс, колени, лодыжки… На спине Альберта красуется большая татуировка в виде змеи, закрывающая часть шрамов. Ещё одна похожая располагается чуть выше лодыжки, оплетая ногу. Сами шрамы в основном покрывают спину и плечи, но есть парочка на руках и ногах – их Алик особенно не любил.  Малиновский разглядывает его почти осторожно, затаив дыхание, и прекрасно понимает, что сам Альберт сейчас думает. Он слишком хорошо знал, что гробовщик свои шрамы презирал и ненавидел, прятал даже от самого себя. Сам Роман старался делать всё возможное, чтобы изменить его мнение, но… Путь к принятию был далеко не таким простым и быстрым.  Алик, тонкий и вытянутый, кажется ещё более хрупким сейчас. Ещё более похожим на мраморную статую.  Рома выдыхает прерывисто, с трудом скрывая восхищение во взгляде – знает: на публике Альберта подобное лишь смутит, если не разозлит. От мыслей Малиновского отвлекает удивлённый вздох Тончика. — Нихера себе змея… Алик чуть ли не вздрагивает, рефлекторно разворачиваясь и пряча спину, но любопытство Анатолия было уже не остановить. — А ты что, татуировок никогда не видел? — огрызается тут же Роман, хмурясь и делая шаг вперёд.  — Таких, не, — качает головой Тончик, всё равно силясь рассмотреть спину гробовщика, — У дядь Жилы только купола были, а тут… Тем более не ожидал, что у Зурабыча пол спины расписано, — он усмехается слегка, тут же пряча свою взволнованность при виде недовольства Малиновского, — Уж кто-кто, а он не похож на… — Анатолий запинается, внезапно смущённо пряча глаза под его выразительным взглядом. — Ну… На того, у кого есть татуировки.  Сам Алик хмурится слегка, будто готовясь в любой момент ударить или броситься бежать, однако молчит. Его слова опережает Лошало, возникший рядом с поражающей скоростью.  — Красивая, — с ухмылкой подмечает цыган, нагло заступая за чужую спину и разглядывая тату.  — Вам тут что, цирк какой-то? — не выдерживает Роман. — Вы вроде купаться собирались, так валите, пока я вас лично не утопил!  Тончик тут же поджимает губы и отступает под натиском Малиновского поспешно. Лало повторяет его движения нехотя, но шутить или расспрашивать больше не решается.  Альберт на них смотрит нервно, напряжённо слегка, и, что удивительно даже не огрызается, не язвит. Рома ободряюще прикасается к его плечу – всего на пару секунд, но этого хватает, чтоб успокоить гробовщика.   — Да мы чё… — подаёт голос Тончик. — Мы ж ничё такого не имели ввиду. Чёткие татуировки, — бурчит он уже себе под нос, почти виновато.  Лошало вздыхает и щурится слегка, глядя Алику в глаза внимательно. Он, обладая куда большей проницательностью, оказывается к сути чуть ближе, чем Анатолий.  — Всё в порядке, Толь, — Лало улыбается уголками губ, — Давай, кто первый до речки? Тончика два раза просить не приходится. Мгновение – и он срывается с места, решив, видимо, не лезть в чужие мысли. Лошало, однако, в отличие от него никуда не торопится, напротив – делает шаг вперёд и склоняет голову слегка. — Ты же знаешь, что это просто следы, верно?  — произносит он тихо, обращаясь к Альберту. — Они никак не влияют на наше мнение о тебе, — Лало усмехается и кивает на Малиновского, — На его мнение уж точно.  — Я совсем не об этом думал, — демонстративно недовольно ворчит Алик, пронзая его хмурым взглядом.  Лошало видел насквозь.  — Да ну? — цыган издаёт глухой смешок, щурясь лукаво. — Просто не будь к себе таким строгим, — добавляет он уже без улыбки, почти шёпотом.  — Бля, Ло! Лало выпрямляется и разворачивается, возвращая себе былую улыбчивость. На растерянного Альберта он теперь и не смотрит. — Бегу! — Лошало машет в сторону уже вовсю плещущегося в реке Тончика и смеётся.   Малиновский легонько улыбается, провожая убегающего цыгана взглядом.  — Знаешь, не думал что скажу это, но Ло прав, — со смешком тянет он, — Не будь к себе так строг, — Роман вновь осторожно кладёт ладонь на плечо Алика, поглаживая его пальцами ободряюще. Тот хмурится едва уловимо, но всё же выдыхает с долей облегчения, тут же косясь себе за плечо, будто силясь рассмотреть собственные шрамы и татуировки. — Я постараюсь, но ты же знаешь, что это не так просто, — с долей неуверенности бормочет Альберт.  Малиновский вздыхает, а затем разворачивается, чтобы оказаться с ним лицом к лицу и наклоняется.  — Аль, послушай… Я уже тебе говорил, всё хорошо. Здесь тебя никто не осудит, так что… Просто постарайся расслабиться, — Рома улыбается мягко, — Ты и со шрамами красивый, — тут же смеётся он, быстро прижимаясь губами к бледному лбу. Алик фыркает, стараясь напустить на себя недовольный вид, но у него не выходит – уголки тонких губ сами собой приподнимаются в улыбке.  — Вот и хорошо, — продолжает Малиновский тихо, — Пошли, — он оборачивается на реку, где уже с шумом плескались Лошало и Тончик, брызгаясь друг в друга, и кивает слегка, — Охладишься наконец. А потом куплю этим оболтусам мороженое. И тебе, хочешь?  Алик улыбается увереннее. — Хочу.  — Тогда догоняй!  Он не успевает оглянуться, как Роман пускается бегом, поднимая небольшие тучи песка. Альберт вздыхает снисходительно и усмехается. Хуже ребёнка, честное слово. Ну что с ним поделать... Алик хмыкает и срывается с места.